Обычай отказываться от собственного имени, полученного при крещении, и выбирать себе новое, для понтификата, может показаться внешним атрибутом только при поверхностном суждении. До 996 года так поступили четверо пап: Меркурий, Кателин (в переводе с латинского «собачка»), Октавиан и Петр — все они руководствовались соображениями целесообразности, и, что любопытно, все выбрали имя Иоанн. Сегодня это имя продолжает оставаться самым популярным среди понтификов. И диакон Франконе, как мы видели, стал называться по-другому — Бонифаций VII. Но с 996 года, со времен Григория V, в миру Бруно Каринтийского, введение автономной системы папских имен приобрело особое значение. Оно навсегда предопределило историю папства.
В случае Бруно Каринтийского выбор имени Григорий, вероятно, был вдохновлен духовенством города. Уподобляя Бруно первому величайшему римскому епископу с таким именем, Григорию Великому, они, вероятно, надеялись сделать его менее чужеродным, чем он был на самом деле. И до него были папы, которых можно назвать иностранцами: греки, сирийцы, или, например, сицилийцы. Но они не являлись чужеземцами для христианской общины Рима, которая с первых веков принимала в свои ряды верных из далеких регионов, особенно с Ближнего Востока и из Африки, где христианство зародилось или совершало свои первые шаги. Бруно Каринтийский и последующие французские и немецкие понтифики явились из другого мира. Христианство им было навязано волей императора (германского), и они становились, если можно так выразиться, чужаками в чужой стране.
И в этих условиях они должны были добиться принятия, должны были полноправно войти в историю, которая до тех пор не была их историей. И разве можно придумать способ лучше, чем принять имя предшественника, почитаемого как святого, еще лучше — если он жил на заре христианства, был известен и считался вдохновляющим образцом для понтификата?[197] В знаменитом эссе, которое актуально и поныне, Джироламо Арнальди увидел в смене имени «прямое следствие… эпохального перелома, произошедшего в конце X века с универсализацией и последующей „дероманизацией“ папства»[198]. Интеллект и энергия, до тех пор остававшиеся на задворках церкви, показали папству и Риму никогда ранее не виданные горизонты самосознания, тем самым вытащив их из бездны, куда они пали, и обозначив новую эру.
Первым влиятельным участником данного эпохального движения стал Герберт Орильякский. Литератор, философ, математик, астроном, выдающийся ученый, Герберт был одним из самых видных церковных деятелей в последние годы X века. Даже сам Оттон III, как только достиг совершеннолетия, пожелал видеть его в должности своего советника. Когда же тот решил обосноваться в Риме, император назначил его на кафедру в Равенне, вторую по епископской значимости в Италии. И как только Святой Престол освободился после смерти Григория V, император пожелал, чтобы именно Гербер занял его и стал главой всего христианства. Так незадолго до 1000 года Герберт стал папой Сильвестром II.
Оттон наверняка оказал влияние при выборе имени нового папы. Действительно, если Герберт — новый Сильвестр, то он — не иначе как новый Константин Великий, первый христианский император, основатель и гарант союза между папством и империей, верховная власть над всем человечеством. Restauratio imperii[199] Оттона III включала в себя также решение перенести императорский двор в Рим. Сильвестр никогда не отрицал власть императора, однако если тот надеялся использовать его как свое доверенное лицо, от которого не ожидаешь неприятностей, то он просчитался. У Сильвестра II был план, который состоял в том, чтобы полностью отстаивать права (территориальные, имущественные, символические), которые церковь получила от Константина именно благодаря первому Сильвестру через «Константинов дар». И отстаивать эти права следовало не из прихоти, а потому что они служили новым фундаментом идеи папства, которая, как было отмечено, по замыслу понтифика приняла «идеологический» характер, основанный на «глубоком убеждении в важности престола Петра и степени уважения, ему причитающегося»[200].
Сильвестр II стал первым в ряду понтификов из императорской среды, вошедших в историю как реформаторы. Такие папы, как Климент II, Дамасий II, Лев IX и Виктор II, жившие в 40–50-х годах XI века, навязанные римлянам салическим императором Генрихом III, очень скрупулезно исполняли морализаторскую и восстановительную роль церкви, где больше не было места таким порокам, как симония и николаизм (конкубинат[201] священников). Подобная миссия была доверена им самим Генрихом III, обеспокоенным степенью разложения духовенства на всех уровнях. Она созрела в рамках моральных и доктринальных положений внутри Reichskirche — «имперской церкви», в тени которой возвышались будущие папы и чьи иерархи подчинялись больше императору, чем епископу Рима.
В течение долгого времени историография отвергала эту политику вмешательства как неприемлемое вторжение мирских властей в церковные дела. Конечно, этому способствовали исключительные случаи, как, например, деятельность Випо Бургундскго, капеллана салического императора Конрада II, который описывал милосердие своего господина в выражениях, взятых из Евангелия, вплоть до того, что объявил Конрада ни больше ни меньше «наместником Христа»[202]. В свете сказанного не стоит забывать, что император был не простым мирянином, а миропомазанником, то есть посвященным лицом, призванным совместно с папой защищать церковь и спасать подданных империи. Кроме того, титул patricius Romanorum[203], положенный ему со времен Каролингов, давал право императору присвоить себе исключительные права населения Рима, важнейшим из которых было как раз право назначать понтифика. Именно этим по большей части объяснялся и оправдывался пыл салических государей, от Конрада II до самого Генриха IV[204].
Но здесь же скрывался и парадокс, «парадокс немецких церквей», как назвал его Глауко Мария Кантарелла, «которые, утвердившись на престоле святого Петра, стали, если можно так выразиться, учреждать Римскую церковь»[205]. В каком смысле? В том, что их реформаторское рвение так отражалось на действиях «имперских» понтификов, что превратило их самих в убежденных приверженцев и защитников абсолютной независимости Святого Престола от любой другой власти, светской или религиозной, в вопросах церковного характера. Папоцентричные и римоцентричные взгляды вошли в противоречие со взглядами Reichskirche, откуда сами они были родом, и в конечном итоге не оправдали ожиданий имперской короны, что стало явным предвестником событий, которые очень скоро накалят обстановку в ситуации с Григорием VII и так называемой борьбой за инвеституру. Николанджело Д’Акунто резюмирует в эссе, посвященном этому сложному и плодотворному периоду истории церкви: «Концепция гетерогенезиса целей полезна для описания реформы, проведенной, чтобы укрепить папство в империи, которая в итоге превратилась в реформу папства против империи»[206].
Третьим лишним в этой системе сделалась римская аристократия.
Всегда готовые вмешаться в диалектику светской и религиозной власти, на протяжении всей первой половины XI века крупнейшие римские кланы, наследники Теофилактов, постоянно пытались занять престол Петра собственными кандидатами. Решимость, с которой Генрих III продолжал свое морализаторское дело в церкви, была следствием также случайной своеобразной ситуации, великого беспорядка, возникшего в середине 40-х годов XI века, когда римскую сцену заняли не два, а сразу три папы. Но обо всем по порядку.
Игры за власть и внутренняя борьба между римскими коалициями возобновились после смерти Оттона III в 1002 году, а через несколько месяцев после императора умер и Сильвестр II.
У просвещенного папы Сильвестра, возможно слишком современного для того периода, частично непонятого (настолько, что вызывал зависть и страх, превратившиеся в темные легенды, выдававшие его за мага-дьяволопоклонника)[207], не было преемников, равных ему по величию. Один за другим из семьи Крешенци вышли трое посредственных пап. Смерть последнего из них, Сергия IV, по прозвищу Os porci («Свиная пасть»), совпала с окончанием владычества Джованни II Крешенци и приходом к власти клана Тускулумских. Это случилось в 1012 году. Имперский трон в то время занимал Генрих II, наследник династии Оттонов, и он не собирался вмешиваться. Когда избрали ставленника Тускулумских, Бенедикта VIII, ко двору был представлен некий Григорий, побежденный кандидат от Крешенци, он просил императора об утверждении и защите, и Генрих сразу же понял, что лучше всего его игнорировать. Этот Григорий — антипапа довольно необычный. Мы знаем о нем только то, что он потрудился проехать почти 1400 км, чтобы предстать перед королем во «всем апостольском облачении», а ему в итоге отказали в папском престоле[208]. Кто отправляется в подобное путешествие без единой надежды на успех? Недостаток доступных источников не позволяет исключить гипотезу о внезапном нападении со стороны Тускулумских на ставленника Крешенци Григория. Но это именно только гипотеза, за рамки которой не следует выходить.
Одно известно точно: сначала с Бенедиктом VIII, затем с его младшим братом, мирянином, выбравшим имя Иоанн XIX, и, наконец, с их племянником Бенедиктом IX Тускулумские обеспечили себе 30 лет абсолютной власти над Римом и церковью. 30 лет относительного спокойствия, но также и хороших отношений, установленных с Генрихом II и его преемниками Конрадом II и Генрихом III. Но в 1045 году все резко изменилось. Эта история очень запутанная и захватывающая, практически остросюжетный телесериал наших дней: в атмосфере заговоров и союзов между двумя семьями, находившимися в беспощадной и непрестанной борьбе за власть, возвышалась устрашающе грозная фигура последнего из только что перечисленных понтификов, Бенедикта IX, в миру Теофилакта из графов Тускулумских. Личность далеко не рядовая: Бенедикт трижды восходил на папский престол среди мятежей, отречений, низложений и отлучений, пережив шесть своих противников — пап и антипап.
Первое потрясение случилось через 12 лет после начала понтификата, в конце 1044 года. Народное восстание, вызванное Крешенци, застало Бенедикта врасплох, и, прежде всего, он оказался без покровительства Генриха III, с которым рассорился из-за ситуации с патриархатами Аквилеи и Градо. Папа был вынужден бежать. Его преследовала дурная слава развратника (хотя это общий мотив, в его случае это, кажется, недалеко от истины). И пока он отсутствовал, в рекордные сроки прибыл человек Крешенци — Сильвестр III. Римляне, как и при каждой смене власти, отпраздновали это событие. Однако торжество длилось недолго. В марте Бенедикт возвратился в Рим, отлучил от церкви соперника и возвратил себе то, что считал собственным. Он до такой степени полагал престол Петра своим, что довольно бесцеремонно (на этой оценке сходятся все источники) 1 мая решил уступить его другому. Кому? И почему? Кому — нам хорошо известно. Бенедикт IX отрекся от понтификата в пользу некоего Джованни Грациано, архипресвитера церкви Святого Иоанна у Латинских ворот, возможно связанного с ним родственными связями, который изменил имя на Григорий VI. Нам также известно, как это произошло. «Уступка» произошла в обмен на большую сумму денег: 2000 фунтов, согласно одному более позднему источнику[209]. Но что касается вопроса «почему?» (мы не будем здесь рассматривать призрачные брачные планы Бенедикта, о которых среди прочего говорил епископ Бонизон из Сутри[210]), то наиболее вероятная гипотеза состоит в том, что Тускулумские и Крешенци заключили перемирие и, соответственно, им был нужен компромиссный кандидат. Однако все пошло не так гладко, как задумывалось. Первой проблемой стал Сильвестр III. Он, хотя и сошел со сцены, но, как оказалось, не был готов посвятить себя молитвенной жизни в каком-нибудь уединенном монастыре в окрестностях Рима. Вторая проблема состояла в том, что сосуществование трех пап, обвинения в симонии, римский политический хаос, замешательство среди верующих, наконец, привлекли внимание Генриха III, и в сентябре 1046 года он решил перейти через Альпы и отправиться в Италию для урегулирования проблем.
Григорий VI, который к тому моменту правил уже год, по крайней мере, поначалу был встречен с энтузиазмом среди реформаторов. С Генрихом III он впервые встретился в Пьяченце, в результате обмена мнениями между ними, казалось, германский государь укрепился в намерении поддержать законность его избрания. Но то было только начало. Григорию было бы полезно учесть, что еще до Пьяченцы Генрих председательствовал на синоде в Павии, где торжественно запретили симонию. И действительно, добравшись в декабре в окрестностях Рима в Сутри, король созвал второе заседание, на котором открыл карты: все трое пап или называющие себя таковыми должны представить доказательства истинности избрания и защититься от обвинения в том, что покупали или продавали должность. Однако из всех троих только Григорий VI ответил на призыв.
Признал ли он свою вину и добровольно отрекся, оказавшись в Сутри, или был фактически смещен с должности — вопрос вовсе не праздный. Не помогает прояснить этот момент и тот факт, что наиболее подробные источники были созданы уже после упомянутых событий. Имперские документы неслучайно поддерживают тезис о добровольном отречении, которое соответствует принципу prima sedes a nemine iudicatur («никто не может судить папу, кроме самого папы»), оно обеспечивало бы каноничность избрания следующего понтифика, предложенного Генрихом III — Климента II. Однако большинство исследователей сегодня поддерживает идею о фактическом низложении Григория VI или, по крайней мере, вовсе не добровольном отречении, ставшем результатом очень сильного давления[211]. Немаловажно и то, что сразу после Сутри уже бывший папа по приказу Генриха III был вынужден отправиться в Германию. Его сопровождал друг-прелат, который через несколько десятилетий заставит говорить о себе, — Гильдебранд из Сованы, будущий Григорий VII.
Завершив синод осуждением также и Сильвестра III, Генрих достиг Рима, где 24 декабря фактически навязал народу и духовенству нового понтифика — Суитгера из Бамберга, Климента II. Теперь наконец-то он мог бы короноваться императором и получить титул римского патриция, который, как мы знаем, дает исключительное право назначать понтифика. Было Рождество 1046 года. В тот же день новый папа изгнал Бенедикта IX, отрекшегося от престола папу, который не присутствовал в Сутри. Никто не знал, какие цели он преследовал и что замышлял, поэтому из осторожности следовало поступить с ним, как с двумя другими. Мудрая предосторожность, но тщетная. Потому что, когда Климент II умер спустя всего лишь 10 месяцев понтификата, Бенедикт не упустил появившуюся возможность. Воспользовавшись тем, что Генрих III уже давно вернулся в Германию, а также значительной поддержкой со стороны антиимперской партии в Италии, Тускулумский вновь захватил власть. Уже в третий раз он взошел на трон Петра. Но его навязчивая и устрашающая фигура, которую не особо любили уже во времена Сильвестра III и Григория VI, начала по-настоящему беспокоить римлян. Их делегация отправилась в Пёльде, в Саксонию, чтобы попросить императора воспользоваться своим исключительным правом и назначить нового понтифика. Генрих, весьма довольный, согласился. И хотя его мнение противоречило епископу Вазо Льежскому, который считал, что после почившего Климента II должен был наследовать все еще живущий Григорий VI (что говорит в пользу утверждения о совсем не добровольном отречении последнего)[212], император назначил новым папой Поппо, епископа Бриксена.
После множества трудностей и неудачных попыток ему удалось добраться до Рима, куда он въехал только в июле 1048 года в сопровождении непокорного маркиза Бонифация III Каносского, феодала Генриха III в Италии, вовсе не являвшегося горячим сторонником императора. Рукоположенный под именем Дамасия II, Поппо умер спустя всего 24 дня понтификата, не успев на деле доказать свое реформаторское рвение. Кажется, Генриху III не везло со своими ставленниками на папский престол, тем более что Бенедикт все еще был жив-здоров. Если бы это зависело только от него, он вернулся бы на кафедру Петра и в четвертый раз. Но теперь уже римляне не пустили его в город и вынудили скрыться в замках Сабины, где неугомонный Тускулумский продолжил считать себя понтификом даже после того, как преемник Дамасия Лев IX в 1049 году отлучил его от церкви.
Такое упорство привело к тому, чего не добьется больше ни один епископ Рима за 2000 лет истории церкви: Бенедикт IX трижды фигурирует в «Папском Ежегоднике» и все три раза в качестве законного папы. Удивительно и то, что даже противники считали его законным. Хотя кое-что следовало бы лучше обосновать, в частности с Сильвестром III, поскольку его восхождение на Святой Престол в том же ежегоднике определяется выражением «незаконное владение»[213].
Понтификат Льва IX был одним из самых выдающихся за все Средневековье. Двоюродный брат Конрада II, получивший образование и воспитание в Reichskirche Генриха III, ставший реформатором уже в епархии Туля, Бруно фон Эгисхайм-Дагсбург воплотил по максимуму парадокс папы, избранного по воле patricius Romanorum, чьи реформаторские устремления он поддерживал, и именно поэтому всеми силами встал на защиту libertas Ecclesiae[214], понимаемой как защита свободы и власти от земного владыки. Его понтификат решительным образом способствовал формированию нового самосознания Римской церкви, существенно предвосхитившей содержание реформы, обычно называемой «григорианской». В общем, без Льва IX вряд ли был бы Гильдебранд из Сованы, будущий Григорий VII, который неслучайно присутствовал среди сопровождающих Льва в его первом путешествии в Рим, куда новоизбранный папа решил войти в одеждах паломника и смиренно принять утверждение от народа и духовенства города[215]. Несомненно, то был предусмотрительный политический ход, но также и вовсе не ожидаемый жест уважения высокой символической ценности, почти программный для папы имперского происхождения. Лев IX последовательно окружил себя людьми, готовыми воплощать воодушевлявшее его стремление к обновлению. Кроме Гильдебранда из Сованы следует упомянуть хотя бы Петра Дамиани, Гумберта из Муайенмутье (ставшего затем кардиналом Сильва-Кандидским) и Фридриха Лотарингского (будущего папу Стефана IX) — священников, доказавших свою преданность и признанную ценность. То была первая видимая ячейка того, что через некоторое время станет коллегией кардиналов.
Самый значительный шаг понтификата Льва IX, который более других заслуживает упоминания, поскольку был чреват последствиями, до сих пор тяготеющими над Римской церковью, — это разрыв с Восточной церковью, который с 16 июля 1054 года разделил католиков и православных, когда кардинал Сильва-Кандидский положил на алтарь собора Святой Софии в Константинополе буллу о прямом отлучении от церкви вселенского патриарха Михаила Кирулария. В действительности на тот момент Льва уже несколько месяцев не было в живых, но если дело дошло до такого, то не в последнюю очередь из-за настойчивости папы в борьбе за верховенство святого Петра. Превратив истину, исходящую из Священного Писания, в стержень, на котором вращалась реформаторская деятельность церкви, он произвел коренной поворот относительно личности и миссии первого среди апостолов, который из первого среди первых епископов, хотя авторитетного и уважаемого, стал юридически и фактически эталоном христианской жизни во всем мире — и папа был готов к столкновению с любой духовной или светской властью, если та прямо или косвенно встала бы на его пути. Это хорошо иллюстрирует количество папских документов и широта географического охвата их получателей, которая никогда прежде не была столь обширной[216], а также перемещения папы Льва за время понтификата — за пять лет он не оставался в Риме больше чем на три месяца подряд, путешествуя прежде всего по Франции, Германии и Италии, повсюду утверждая свою миссию и собирая жизненно важные для всего христианства синоды.
Лев IX подготовил почву для григорианской реформы. После него в истории церкви ничто уже не было прежним. Но в то время это было вовсе не так очевидно, в частности для семей римской знати и даже для самих салических королей. Первые были убеждены, что немецкие папы закончат так же, как и во времена Оттонов, и что возвращение Adelspappstum (аристократического папства) неотвратимо. Вторые же, приняв за образец «модель Сутри», не поняли бы и не смогли бы удержать реформаторские импульсы, появившиеся изнутри церкви, более того, из ее самых верхних слоев[217].
Рано или поздно подобное обновление должно было неизбежно повлиять также и на процедуру избрания главы христианства. Смерть Генриха III 5 октября 1056 года ускорила этот процесс. Когда год спустя новый папа Виктор II последовал за ним в могилу, наследнику императора Генриху IV было только семь лет. Тогда наиболее верные соратники Льва IX, которые вместе с Виктором II продолжали дело его реформ, в большой спешке и полностью автономно избрали папой одного из них — Фридриха Лотарингского, который принял имя Стефана IX. Но не только империя, которой на тот момент в качестве регента правила императрица Агнесса, ощутила себя исключенной из процесса избрания. Семьи римской знати с трудом сдерживали недовольство: если при избрании Стефана IX Гильдебранд и другие решили действовать с такой поспешностью, ни с кем не советуясь, то прежде всего из страха перед их неукротимой алчностью.
На следующий день после внезапной смерти папы, 29 марта 1058 года, у знатных семей города появилась возможность вернуться к славным временам. Стефан IX заставил римлян поклясться, что они выберут его преемника только после возвращения Гильдебранда из Германии, куда он направился, чтобы получить поддержку императрицы-регентши для проведения реформаторской деятельности, начатой Львом IX, продолженной Виктором II и Стефаном IX. Однако Тускулумские нарушили клятву и попытались применить силу, что им и удалось. Инициативу на себя взял Григорий Тускулумский, брат умершего папы Бенедикта IX, чей избранник, епископ Веллетри Иоанн Минциус по прозвищу Минкьоне (отнюдь не милое прозвище на римском жаргоне всех времен[218]), решил взять себе имя Бенедикта X. Однако возникло препятствие. Кроме Гильдебранда в Риме также отсутствовал Гумберт Сильва-Кандидский, в то время как Петр Дамиани, который, будучи кардиналом-епископом Остии, должен был рукоположить новоизбранного, поспешно уехал из города, чтобы его не принудили сделать это.
История Бенедикта X, восшедшего на престол Петра 5 апреля 1058 года после проведения переговоров, запятнанных симонией, и не рукоположенного должным образом, а поэтому незаконно занявшего папский престол, завершилась в течение года. Пока он совершал свои первые шаги, принимал первые неуверенные и незапоминающиеся решения своего понтификата, Гильдебранд, вернувшись из Германии, расположился в Тоскане. Его целью было не только ходатайствовать о вооруженном вторжении в Рим перед маркграфом Тосканским Готфридом Лотарингским, братом почившего Стефана IX. Было необходимо также найти человека, способного противостоять тускулумскому папе.
Выбор пал на епископа Флоренции Жерара, бургундца по рождению и убежденного реформатора, взявшего имя Николай II. Избранный 6 декабря того же 1058 года малочисленной группой из пяти кардиналов после краткого совета, проведенного, по-видимому, Гильдебрандом с представителями народа и церкви Рима[219], добившись также одобрения и от немецкого двора, новый папа направился на юг, решив защитить свои права от соперника. Ситуация для Бенедикта X сразу же стала критической. Синод, созванный Николаем с этой целью в Сутри, в присутствии десятка епископов, среди которых находился имперский викарий Виберт из Равенны, решил низложить Бенедикта и отлучить его от церкви. Но в особенности вынудила его бежать военная угроза со стороны Готфрида — 24 января Бенедикт отправился сначала в Тиволи, а потом в Галерию, недалеко от устья Тибра. Между тем Гильдебрад, нарушая политику, которой до той поры придерживался папский престол, заполучил поддержку для Николая II от норманнов из Капуи. «Римские анналы» (Annales romani) — источник, прилагаемый к «Книге понтификов», полный красочных, но не всегда достоверных описаний, восстанавливает в мелодраматическом тоне траекторию падения Тускулумского[220].
Во время осады Галерии описывается кульминационный момент, когда Бенедикт с бастионов замка обратился к римлянам с жалобным призывом: «Вы избрали меня против моей воли, гарантируйте мне жизнь, и я больше не буду вашим понтификом». Проведя несколько мирных недель в своем доме близ Санта-Мария-Маджоре, он оказался в Латеране, где в присутствии Николая II и под руководством Гильдебранда с него демонстративно сняли папские одежды и снова объявили низложенным. «Анналы» также уделяют внимание и матери папы Бенедикта, которая била себя в грудь, рвала на себе волосы и обрушилась на них вместе с группой других людей, предположительно родственников и друзей Тускулумского, совсем в неаполитанском стиле, в то время как Гильдебранд перекрикивал всех: «Послушайте, римляне, что за понтифика вы избрали!».
Так или иначе, точно известно: поздней весной 1060 года Бенедикт X был низложен и заключен в тюрьму, возможно в церкви Сант-Аньезе, где и окончил свои дни в неустановленную дату после 1073 года, когда его заклятый враг Гильдебранд стал Григорием VII. И все же незначительный понтификат Иоанна из Веллетри по прозвищу Минкьоне дал свои плоды, потому что из-за этого Николай II решил радикально изменить правила избрания папы, введя неслыханный в то время принцип, который действует с тех пор и по сей день.
Прежде чем углубиться в обстоятельства, которые привели нового папу Николая II к утверждению знаменитого декрета от 1059 года, следует сказать несколько слов для описания того значительного нововведения, когда на сцену ворвались фигуры кардиналов.
В действительности использование слова cardinale подтверждается источниками с VI века[221]. Оно обозначало диаконов, которые в семи кварталах Рима управляли церковным имуществом, собирали пожертвования, заботились о бедных и т.д. На самом деле cardinale — это прилагательное, которое рядом с существительным «диакон» обозначало важность его как cardine[222], стержня, основного элемента соединения с епископом Рима. Два века спустя такая же характеристика будет присвоена пресвитерам, настоятелям основных церквей города, ответственным за еженедельные службы в патриарших базиликах, которые с 769 года вместе с кардиналами-диаконами составят пассивный электорат при избрании верховного понтифика. Хотя это положение почти никогда не реализовывалось в следующие столетия, но именно в эти десятилетия появились также кардиналы-епископы, главы так называемых субурбикарных епархий[223] (Остия, Порто, Альбано, Палестрина, Сильва-Кандида, Лабико и Веллетри), на которых были возложены обязанности руководить литургическими службами в Римском соборе и помогать папе. Самый важный среди них — епископ Остии, поскольку по традиции, сложившейся с IV века, именно он должен рукоположить понтифика после избрания.
Однако настоящий переворот произошел при Льве IX. Его решение разочаровать ожидания римских патрицианских семей и возвысить в кардиналы людей, которым он полностью доверял, происходивших из дальних областей, особенно из Лотарингии и Бургундии, оказалось не только признаком интернационализации папского престола, ставшей характерной чертой его понтификата, но также появления самой настоящей церковной элиты, ограниченной группы решающего числа людей, организованной по примеру советников при имперском дворе, готовой поддержать папу, разделяя его программное направление и основные решения[224]. Самый старый список кардиналов, относящийся к последней четверти XI века, возможно подправленный в первые годы XII века, сообщает о 53 или 54 титулах, разделенных между кардиналами-епископами (7), пресвитерами (28) и диаконами (18 или 19). О тех, кто жил во времена Льва IX и его непосредственных преемниках, можно сказать, что их число никогда не превышало дюжины. Кардиналы, занятые на должности problem solvers[225], как бы их назвали, используя современный деловой язык, в самых деликатных внутренних и международных делах папского престола за короткое время и внезапно стали полновластными деятелями церковной жизни, личностями, способными своим выбором определить глубину жизни миллионов христиан. Первые и самые верные соратники одного великого героя нашей истории — папы.
Со временем стало ясно, особенно в случае спорного избрания, что позиции Священной коллегии укреплялись, поскольку избранный папа стремился утвердить свою законность относительно соперника[226]. Хотя оно было сформулировано, в частности, с отсылкой на расколы XII века, но еще с бо́льшим основанием подобное соображение можно отнести к следующим столетиям. По крайней мере, в той степени, в которой папа (или тот, кто провозгласит себя им) станет исполнением воли исключительно кардиналов-выборщиков. Это нововведение было установлено Николаем II на Латеранском соборе весной 1059 года.
Долгое время историография описывала декрет In nomine Domini Dei[227], выпущенный 13 апреля 1059 года, как попытку уменьшить влияние императора на процесс выбора папы. Но это было скорее искаженное прочтение, стремящееся в свете последующего конфликта между Григорием VII и Генрихом IV все объяснить так называемой борьбой за инвеституру, которую в 1059 году еще никто не мог предвидеть. Папа и окружавшая его группа реформаторов в действительности были обеспокоены необходимостью освободить трон Петра от контроля римской аристократии, которая ситуацией с Бенедиктом X ярко продемонстрировала, что не желает сходить со сцены. Это можно понять из самой преамбулы декрета[228], где, говоря от первого лица, Николай напоминает: «…сколько невзгод претерпел папский престол, которому служу по воле Божией, после блаженной памяти моего предшественника Стефана, и сколько потрясений и непрерывных ударов он перенес от симонийской ереси». Если Стефан IX и Николай II смогли быть избранными без соответствия установленным нормам, это произошло только благодаря быстрым и секретным действиям кардиналов. Было необходимо, чтобы подобные результаты и стали нормой.
Центральным положением декрета было согласие на избрание одного человека, которое складывалось в результате свободного обсуждения между кардиналами-епископами. После того как был определен кандидат, они должны были созвать кардиналов-пресвитеров и диаконов и согласовать с ними имя избранного, оставляя духовенству и народу задачу провозглашения.
Подобная процедура выборов, вероятней всего происходящая от монастырской традиции, сильно влиявшей на курию середины XI века и все следующее столетие[229], ошеломляющим образом ниспровергла старинную процедуру, которую никакая власть, религиозная или светская, никогда не смела оспаривать. Но, прежде всего, она оставляла роль наблюдателей для римлян, исключая их из какой бы то ни было формы участия в избрании своего епископа. А для этого было необходимо прочное теоретическое обоснование, которое и нашлось у Льва Великого.
Великий папа V века выдвигал теорию, что ни один епископ не может считаться законно избранным без утверждения епископа-митрополита. Поскольку у епископа Рима не было высшего над ним митрополита, декрет 1059 года утверждал, что, «несомненно, кардиналы-епископы действуют как митрополиты». Прояснив это, текст вносит глубокие изменения также в место избрания. За тысячу лет никогда еще это событие не происходило за пределами Рима. Но Николай II был избран в Сиене: эту аномалию необходимо было исправить. Вот таким образом: «если испорченность злых и несправедливых людей возобладает так, что в городе невозможно будет провести чистое, открытое и безвозмездное избрание», кардиналы рассмотрят его проведение «там, где с непобедимым королем Генрихом сочтут наиболее подходящим».
Другой вопрос касался пассивного электората. Кто мог быть избран папой? По этому поводу декрет гласит, что избранный должен происходить «из лона самой Римской церкви», при условии, что он «подходящий», в ином случае — «из другой церкви, при условии исполнения почитания, подобающего нашему возлюбленному сыну Генриху». Это положение тоже было нацелено на оправдание того факта, что Николай происходил не из римского духовенства. Что же касается слов о Генрихе IV, то, согласно прочтению Агостино Паравичини Бальяни, они представляли собой «уступку» папского престола немецкому королю, в то время еще мальчику, призванному высказать свое мнение о «географическом происхождении» кандидата (в случае если он принадлежит другой церкви, не римской), и ничего более[230].
Достиг ли своей цели декрет 1059 года? Удалось ли ему обеспечить упорядоченное проведение избрания папы и в целом избежать разделения, конфликтов, расколов? Ответ: нет. 13 антипап, появившихся последовательно с 1059 по 1179 год, хорошо подтверждают это, хотя новая норма в торжественной форме апостольской конституции попыталась упорядочить процесс. Причин у подобной неудачи множество. Среди прочего не следует упускать из вида эффект, который это «внезапное нападение», по свидетельству многих[231], возымело на крупных игроков, исключенных из борьбы за избрание. Мы говорим о народе Рима (Генрих IV, как уже было сказано, был слишком мал, чтобы выдать какую-либо реакцию), куда входили как городское духовенство, отличное от иерархов понтифика, так и миряне, знать или простой народ.
Как свидетельствует Томмазо ди Карпенья Фальконьери в своем фундаментальном труде о духовенстве Рима в Средние века[232], в 40-х годах XI века появилась и начала органично оформляться ассоциация священников, называемая Romana fraternitas[233], ставшая абсолютным новшеством. В этой среде быстро утвердилась фигура архипресвитера в качестве приходского священника ante litteram[234], который занял место кардинала-пресвитера, занятого делами курии, и который способствовал формированию идентичности римского священника как такового. Она стала костяком clerus Urbis[235], который вместе с populus romano (или plebs Romanorum)[236] сформировал компактный социальный блок, целиком и полностью отделенный от папской аристократии, определяемой выражением Ecclesia или Sancta Romana Ecclesia[237][238]. После 1059 года подобный блок только сплотился: с одной стороны, во все более открытом противоречии с зарождающейся папской курией, с другой — в поисках союза с имперским троном, который был продиктован тем, что они оба, плебс и трон, стали жертвами «внезапного нападения» со стороны Николая II. В рамках нашего рассказа непосредственными видимыми последствиями этого союза окажутся избрания антипап — Гонория II и Климента III (и иных, которых историография ошибочно посчитала «незначительными»), — поддерживаемых не только императором, но и народом и духовенством Рима.
Но чрезвычайно впечатляющим также кажется тезис, который можно почерпнуть между строк книги ди Карпенья (а здесь мы можем только кратко его упомянуть) о роли, которую сыграл союз между духовенством и плебсом в предыстории Римской коммуны, возникновение которой традиционно относят к 40-м годам XII века. В соответствии с таким прочтением декрет 1059 года косвенно ускорил формирование городского сознания, приобретающего все более политизированную окраску. Сознание, ставшее неотъемлемой частью упомянутого социального блока, развивалось в том же порядке, что и в других городах Италии, борющихся с епископской властью. И оно, как и везде, выказало свою готовность создать автономные формы судебной, экономической и военной власти, выйдя из-под опеки понтифика и отказавшись прежде всего от идеи, что Рим — город-резиденция преемника Петра[239].
Каким бы странным это ни казалось, но первыми, кто нарушил правила декрета от 1059 года, стали как раз те, кто так желал его принятия. Особенно это было заметно при избрании Гильдебранда в 1073 году. Но уже смерть Николая II, случившаяся далеко от Рима, во Флоренции, 27 июля 1061 года, застала кардиналов врасплох. Растерянные, они делали все что могли.
Народные волнения против реформистских идей покойного папы, спровоцированные Тускулумскими, не вызвали у кардиналов желания приехать в Вечный город — слишком опасно. Ситуация немного успокоилась только к концу сентября благодаря прежде всего нескольким набирающим силу кланам, среди которых выделялись Франджипани и Пьерлеони (последние происходили от еврея-выкреста[240]), в недалеком будущем они станут играть ведущие роли на римской сцене. И с их помощью, а также с помощью норманнов, призванных на подмогу аббатом Монтекассино Дезидерием, 30 сентября кардиналы-епископы смогли, наконец, собраться недалеко от стен города. Здесь, в ситуации, как нам представляется, очень ненадежной, по предложению традиционного «творца пап» Гильдебранда они избрали епископа Лукки Ансельмо да Баджо. Сторонник миланского движения Патарии, ярый противник симонии в церкви, близкий друг будущего Григория VII, как и влиятельного Петра Дамиани, Ансельм должен был дождаться следующего дня, чтобы под вооруженным сопровождением войти в город. Затем ночью, почти тайком, его сопроводили в церковь Святого Петра в веригах и там рукоположили под именем Александр II. Однако в сотканной реформаторами сети обнаружилась зяющая прореха. И противники, не теряя времени, воспользовались ею.
Хотя Ансельм не принадлежал к Римской церкви (более того, как и многие его непосредственные предшественники, он продолжал считаться епископом своей епархии в Лукке), они не отправили никакого сообщения, а тем более просьбы об официальном разрешении к Генриху IV или его матери императрице Агнессе, как было предписано декретом папы Николая. Позже Петр Дамиани оправдывал подобное нарушение правил чрезвычайно опасной ситуацией для избранного и выборщиков. Дело в том, с какой впечатляющей быстротой, поддержанной множеством архиепископов и епископов Северной Италии и особенно Вибертом из Равенны, имперским канцлером Италии, делегация римлян появилась при дворе, чтобы вручить 11-летнему немецкому королю инсигнии patricius Romanorum и таким образом умолять его назначить нового папу.
Мольба была мгновенно услышана. 28 октября 1061 года, меньше чем через месяц после избрания Александра II, на соборе в Базеле, специально созванном императрицей, Кадалус, епископ Пармы, стал Гонорием II. Церковь снова впала в раскол. Однако на этот раз он отличался от всех предыдущих: это не было внутренним столкновением в христианской общине Рима, как те расколы, что были характерны для первого тысячелетия ее истории; это также и не являлось противостоянием между городской знатью, ностальгирующей по былой власти, и честолюбивой немецкой Reichskirche, выступающей за реформы (теперь те и другие, по сути, стали союзниками), как то случалось в последние 70 лет. Раскол 1061 года был беспрецедентным, потому что стал тем, что, выражаясь современным языком, можно определить как серьезный международный кризис.
Среди его составляющих — географическое происхождение участников. Кардиналы, епископы, правители, князья, посланники — никто из них не был римлянином, как не были римлянами и Александр с Гонорием, оба воспитанные (весьма значительное новшество) в рамках реформаторской церкви, смотревшей в будущее, готовой к обновлению традиций, открытой миру[241]. На кону оказались геополитичские интересы огромной значимости, что еще отчетливей выявило выраженную международную миссию преемника святого Петра с его притязаниями на влияние на жизнь народов и территорий, лежащих в том числе далеко от Рима. Неслучайно при Александре II завершилось формирование фигуры папского легата, которого описывали как noster oculus[242] и принимали как tamquam nostram personam[243] в землях, где тот служил посланником. Легат сделался столпом стратегии, которая, наряду с вручением паллия архиепископам как осязаемого знака их зависимости от Рима, нацеливалась на то, чтобы власть папы стала более ощутимой и достигающей все отдаленные христианские области[244].
Однако пойдем по порядку. После избрания Гонория II императрица Агнесса отправляет в Рим Бенцоне, епископа Альбы, с заданием вызвать расположение народа к новому преемнику Петра. Миссия легко удалась, в основном благодаря щедрой раздаче денег, которые прелат разбрасывал направо и налево. В своих пылких обращениях Бенцоне обвиняет Александра (называя того Ансельмом), укрывшегося в Латеране, в том, что он нарушил клятву верности императору, захватил Римскую церковь благодаря убийствам, совершенным норманном Ричардом, князем Капуи, и что он связан с неким Пранделло (так он называл Гильдебранда), который, в свою очередь, был другом и покровителем Пьерлеони, уничижительно названных евреями и ростовщиками[245]. Затем Бенцоне торжествующе объявил римлянам, что получил от восточного императора Константина X Дуки предложение объединить силы, чтобы сразиться с общими врагами, норманнами, и посадить на престол Петра настоящего папу[246].
Приободренный всеми этими положительными новостями, Гонорий отправился в Рим. Его сопровождало войско, и оно все больше увеличивалось, в том числе благодаря нейтралитету Готфрида Лотарингского, который был не очень тепло настроен по отношению к Александру из-за его союза с норманнами. Столкновение произошло недалеко от Рима 14 апреля 1062 года. Ополчение, верное Александру, потерпело поражение. Гонорий и его сторонники вошли в пределы города, захватили контроль над Мульвиевым мостом, замком Святого Ангела и Ватиканом, где и расположились. Настал момент рукоположения в базилике Святого Петра. Однако Гонорий колебался. Дабы уничтожить любые следы законности рукоположения соперника, он захотел провести церемонию в той же церкви: не Святого Петра в Ватикане, а в Святого Петра в веригах на другом берегу Тибра. Это оказалось фатальной ошибкой, потому что после нескольких дней кровопролитных боев они так и не смогли перейти реку. Сторонники обоих пап смотрели друг на друга с разных берегов, не делая ни шагу вперед, пока патовая ситуация не изменилась благодаря непредвиденному вмешательству: в Рим прибыл Готфрид Лотарингский.
Герцог узнал, что в Германии переменился ветер и регентство Агнессы закончилось. Судьбы империи и Генриха IV теперь оказались доверены Анно, архиепископу Кёльнскому, который вскоре после Пасхи силой похитил молодого государя и увез его в свою епархию. Анно послужил вдохновителем и главой заговора, родившегося из-за ширившегося недовольства в среде знати и высшего духовенства действиями Агнессы во внутренней и церковной политике. Следствием этого стало перераспределение сил и переход власти от Гонория II к Александру II.
Герцог был в курсе всех этих сенсационных новостей, а Гонорий и Александр — нет. Поэтому, когда он предложил двум противникам сложить оружие и предоставить императору право беспристрастно решить, который из двух пап законный, Гонорий сразу же согласился. Александр не мог поступить иначе и тоже последовал его примеру, более того, принял приглашение Готфрида вернуться в свою епархию в Лукке и там дожидаться решения императора.
Естественно, Бенцоне из Альбы заклеймил двойную игру герцога в своей хронике, где изложил эти события, яростно обрушиваясь на него. Такую же степень ненависти он питал только к Гильдебранду. Но ловушка для Гонория уже захлопнулась. Через несколько месяцев, 24 октября 1062 года, собор, созванный Анно в Аугсбурге в Германии, позволил Петру Дамиани изложить основания законности Александра II. Никакого окончательного решения в его пользу не было принято, более того, его попросили оправдаться от обвинений некоторых немецких епископов в покупке папского трона. Но стало ясно, что предстоит падение Гонория. Вернувшись в Рим в марте 1063 года, папа Александр смог собрать собор в Латеране, где отлучил от церкви и изгнал своего соперника, который, однако, не сдавался и пошел в контратаку. В свой черед, отлучив Александра под предлогом, что тот продался норманнам, врагам церкви и империи, Гонорию удалось собрать войско и, как годом ранее, при поддержке оставшейся римской знати еще раз захватить город. Он снова завладел Ватиканом и правым берегом Тибра. Однако атмосфера была уже не той, что в 1062 году. Неверные римские союзники, вместо того чтобы помочь ему завоевать остальной город, решили взять Гонория в заложники. Его заперли в башне напротив замка Святого Ангела и отпустили только за выкуп. Приближалась развязка, но до завершения раскола нужно было подождать еще один год и провести еще один собор. Он состоялся в Мантуе 31 мая 1064 года.
Его творцом был неутомимый Петр Дамиани. В присутствии множества итальянских и немецких епископов Александр II согласился оправдаться от обвинений в симонии и объяснил, что союз с норманнами не был направлен против империи, напротив, он выразил готовность короновать императора, если Генрих IV захочет прибыть в Рим. Все закончилось тем, что Гонорий, отсутствующий в знак протеста, потому что ему не позволили председательствовать на заседании, окончательно потерял благосклонность собора. Его поддерживал лишь Виберт из Равенны и немногие другие. В 1068 году посольство Генриха IV оживило его надежды, но это уже не имело значения. Немедленное отлучение со стороны Александра II, полученное сразу же после прощения короля Генриха IV, завершило этот полностью утративший свое значение эпизод.
Кадалус-Гонорий II, всеми позабытый, умер три или четыре года спустя.
Если использовать современный язык, чтобы кратко охарактеризовать действия Григория VII глазами его современников, то это было бы «вызывающий разногласия».
Долго пришлось бы рассматривать причины, по которым невозможно было оставаться нейтральным по отношению к этому гиганту своего времени (в некотором смысле невозможно и сейчас). На предыдущих страницах изложено, как нравственный облик, образование, политические навыки и умение налаживать отношения позволили монаху Гильдебранду из Сованы с молодых лет достичь уровней власти, на которых в зарождающейся Римской курии принимались решения, превосходящие его полномочия. Во времена Льва IX он был иподиаконом, но по воле самого папы исполнял обязанности, предполагающие высокую ответственность, в двух апостольских базиликах — Святого Петра и Святого Павла — и в 1054 году отправился в качестве папского легата во Францию — поручение совершенно беспрецедентное и решительно выходящее за рамки, установленные для человека его положения. Определение cardinalis subdiaconus, которое Гильдебранд присвоил себе во времена Виктора II, первого преемника Льва IX, не должно сбивать нас с толку. Cardinalis — на самом деле прилагательное, которое помогает нам определить его как иподиакона, находящегося в особой близости к понтифику, отождествляемого с «осью», «стержнем» вселенской церкви[247]. Впрочем, это довольно праздный вопрос: получал ли кардинальский пурпур будущий Григорий VII и когда это произошло. Отчасти потому, что источники не могут дать ответ, отчасти потому, что количество и качество проделанной на службе у пап работы ставило его временами на позицию выше, чем была у некоторых значимых и авторитетных кардиналов, таких как Гумберт Сильва-Кандидский или Петр Дамиани. Впрочем, можем представить, что не всегда сосуществование с ними было мирным и гармоничным.
В этом отношении идея «григорианской эпохи» как исторического периода, начавшегося приблизительно со Льва IX и длившегося до конца столетия, благодаря господству личности и деятельности Гильдебранда, сосредоточенного на идее освобождения церковных властей из-под опеки светских, была очень популярна в прошлом, но в современной историографии она считается устаревшей. Верно и то, что Лев IX подготовил плодородную почву, чтобы Григорий VII мог развернуть во всю силу свою революционную программу. Но не стоит полагать, что этот путь был предрешен и неотвратим. Тезис, близкий Глауко Марии Кантарелле, относительно церковной реформы XI века «может быть, стоило бы использовать множественное число: реформа, вероятно, состояла из серии реформ, а „революция“ — из серии „революций“» стал теперь установленным фактом[248]. Из этого следует, что сама григорианская доктрина представляла собой «только одну из граней вселенной идеальных реформаторов, сделавшихся в XI веке инициаторами реформы, ход которой существенно отклонялся от программы Григория VII»[249].
Однако в итоге утвердился Григорий VII и его видение мира. Наиболее впечатляющим и объективно подрывным наследием его понтификата, безусловно, стал составленный им манифест 1075 года, известный под названием «Диктат папы» (Dictatus papae), который оглашает верховенство преемника Петра в доселе невиданной форме, включая в том числе его право низлагать королей и императоров. Это не просто невероятный поворот, это радикальный слом парадигмы, согласно которой именно patricius Romanorum должен был защищать церковь и заботиться о судьбе папы. Григорий бесцеремонно перевернул соотношение сил, и это не прошло незамеченным для современников: теперь папа был поставлен опекать императора. Фигура последнего фактически лишалась сакральной ауры, которой всегда была окружена, он превращался в светского властителя, заключившего союз с церковью, то есть с папой, и в случае нарушения такового рисковал лишиться всех прав и власти. Все это не похоже на священное миропомазание, в том числе и потому, что григорианская революция осталась не только тезисами на бумаге. Dictatus papae предоставил его автору идеологическую базу и вдохновил на конкретные шаги, позволившие ему одержать вверх над Генрихом IV в так называемой борьбе за инвеституру, то есть за право назначать епископов, итогом которой стал знаменитейший эпизод в Каноссе в январе 1077 года, когда униженная земная власть склонилась перед превосходством духовной.
Впрочем, Каносса не стала окончательной победой Григория VII. Среди поводов, которыми его многочисленные враги внутри и снаружи церкви пользовались, чтобы вести против него беспощадную войну, был способ его избрания. Григорий VII, непреклонный папа, напоминавший императору о соблюдении правил, первым из которых было безусловное послушание преемнику Петра, в свою очередь открыто пошел на нарушение декрета от 1059 года. Что же произошло?
Все началось в день погребения Александра II, 22 апреля 1073 года. Народ, собравшийся в Латеране, чтобы почтить память почившего понтифика, подстрекаемый неизвестными, провозгласил Гильдебранда его преемником. Он пробовал уклониться. Он защищался. Декрет 607 года предусматривал, что после похорон должно пройти как минимум три дня, прежде чем можно приступить к избранию. Но это было только первым нарушением. Существенен и фактор народа, осуществлявшего избрание. Положения папы Николая II присваивали ключевую роль кардиналам как раз с целью исключить любое возможное светское вмешательство при избрании епископа Рима. В общем, ситуация объективно выходила за рамки нормы и требовала исправления. Неслучайно официальные записки, дошедшие до нас, стремились подчеркнуть ведущую роль пурпуроносцев, собравшихся в базилике Святого Петра в веригах сразу же после народного провозглашения, как раз чтобы избежать любого подозрения в нарушении. Григорий со своей стороны не только не скрывал, а почти даже отстаивал в некоторых своих письмах убеждение о том, что единодушие народа стало дополнительным знаком, являющим Божью волю и который можно прибавить к единодушию по поводу его избрания среди кардиналов.
Таким образом, вопрос, был ли Григорий VII избран канонично или нет, — вовсе не беспредметный академический диспут, лишенный практического смысла. Рассмотрим действия Генриха IV, того, кто станет объектом особой ненависти Гильдебранда из Сованы: король немедленно признал его законным понтификом и даже в моменты наибольшего напряжения никогда открыто не высказывался о неправомерности избрания папы. Как утверждает Сабрина Бланк в эссе, посвященном этой теме, больше всего Генриха интересовало собственное право как patricius Romanorum требовать низложения папы, что он и делал в письмах, обращенных к духовенству и народу Рима. В общем, против своего архиврага Генрих IV вел войну принципов, а не формальных правил. Возможно, поэтому, дополняет Бланк, можно заключить, что в конце концов «положения Латеранского собора от 1059 годы не заменяли предыдущие положения об избрании папы, но рассматривались как дополнительные»[250]. Но фактом остается то, что подобные неординарные выборы, несомненно, предоставили противникам Григория повод для упреков.
Показательно, насколько Dictatus papae и особенно папская оговорка о назначении возмутили сначала не столько имперский двор, сколько епископов и близкое к ним духовенство, так что синод, созванный в Вормсе в 1076 году, осыпал Григория VII оскорблениями. Его обвинили в том, что он ослеплен честолюбием и жаждой власти, что назначает и убирает епископов по своему желанию, как будто они пешки в игре. В соответствии с этим представлением о папе, жадном и заинтересованном только в собственном господстве над другими, Гильдебранда начали изображать манипулятором, заставившим народ и духовенство Рима избрать его в нарушение всех канонических правил. Это сделалось дополнительным пунктом к перечню настойчивых обвинений в стремлении к тирании. Но тем не менее подобная претензия была достаточно серьезной, учитывая, что ее поддержал не кто иной, как кардинал Гумберт Сильва-Кандидский, принимавший участие в избрании Григория.
Генрих IV выступил гарантом исполнения решений, принятых в Вормсе, и после этого его впервые отлучили от церкви — беспрецедентный случай в истории, который оглушил короля и сделал его неспособным принять контрмеры. Все, что он мог предпринять, в том числе из-за внутренней ситуации в империи, не оставлявшей ему много свободы действий, — это отправиться в Каноссу, чтобы с трудом получить прощение у Григория[251]. Время противопоставить Пранделло другого понтифика еще не пришло.
Час настал лишь три года спустя. Обнаружив, что император не сдержал взятые на себя в Каноссе обязательства, папа второй раз отлучил от церкви его и поддерживающих его духовных лиц. Однако на этот раз ответ не заставил себя ждать. 25 июня 1080 года в Брессаноне на синоде, полном немецких, бургундских и северо-итальянских епископов, Виберт из Равенны был избран папой под именем Климент III. Присутствие среди прочих кардинала Гумберта Сильва-Кандидского возвратило избрание в рамки декрета 1059 года. Или почти возвратило, поскольку Кандидский был кардиналом-пресвитером. А декрет, как мы знаем, допускал только кардиналов-епископов к избранию в качестве преемника Петра, а пресвитерам и диаконам было позволено согласовать его имя. Как же поступить? Именно поэтому многим историкам сегодня знакома вторая версия этого знаменитого документа — версия, созданная в курии Виберта, что указывает в качестве выборщиков всех кардиналов. Без дальнейших уточнений[252].
Раскол вызвал бурные потрясения внутри церкви, настолько бурные и глубокие, насколько радикальной и непримиримой с любой другой альтернативной доктриной была григорианская идея папства. Таким образом, речь шла о чисто идеологическом столкновении, и как таковое оно осуществлялось в основном оружием пропаганды. Существующая диспропорция между григорианскими памфлетами, дошедшими до нас в значительной мере, и вибертинскими, вовсе незначительными, которые можно было найти только в немецких источниках, дает нам представление о том, насколько тщательной была операция damnatio memoriae, проведенная позже в отношении Климента III и тех, кто поддерживал законность его избрания. Однако раскол нанес григорианскому понтификату удар, от которого тот уже никогда не оправился.
Когда Климент III был избран, Григорий не представлял себе степени разобщения, которое постигнет христианский мир и саму общину Рима. Через год Климент оказался под стенами города в сопровождении войск Генриха IV. Виберт желал поскорее быть рукоположенным и взойти на престол. Однако римляне, хотя их и считали непостоянными приспособленцами, на этот раз поддержали своего папу. Так продолжалось как минимум первые два года, на третий год их настроение изменилось, когда они увидели, что другой претендент не отступает. Григорий VII был римлянином, первым после череды пап с севера, он также романизировал и курию, как никто до него, но защищать его оказалось обременительным. Равновесие нарушилось в марте 1084 года. Генриху IV удалось, наконец, войти в Рим, и в течение недели его короновал императорской короной Климент III, который, в свою очередь, был рукоположен и интронизирован в Латеране в рекордно короткое время. Григорий VII мог только бессильно наблюдать за этими событиями. После прибытия имперского войска он укрылся в замке Святого Ангела. Многие церковные деятели его покинули. Со временем даже 12 кардиналов — значительная часть Священной коллегии — отвернулись от него[253]. Защищать его остались только норманны Роберта Гвискара, человека ненадежного, с которым, несмотря на общее согласие, в последние годы у Григория было множество конфликтов, и эта защита обошлась ему очень дорого. Григорий даже отлучал Гвискара от церкви, однако теперь только Гвискар мог его спасти. Осажденный папа Григорий призвал его на помощь, и Гвискар, тут же согласившись, разбил немцев и вынудил их уйти, прихватив с собой папу Климента. Но и Григорий VII должен был покинуть Рим: вождь норманнов заставил его следовать за ним в Салерно, в то время как его войско превратило Рим в свой бивуак[254]. Норманны предали город огню и мечу, чего не случалось со времен разграбления Аларихом.
Григорий VII умер в одиночестве в Салерно 25 мая 1085 года. Климент III не только пережил его, но и противостоял трем следующим его преемникам. Первый, Дезидерий из Монтекассино, не по своей воле принял папство под именем Виктора III, правил всего несколько месяцев, не успев почти ничего предпринять против соперника и проживая в основном в своем любимом аббатстве. Урбан II, так же как и он, испытал на себе непреодолимость Рима и враждебность римлян. Если ему удалось отвоевать часть территории у папы-ставленника Генриха IV, то только благодаря идее Крестовых походов, из-за чего его имя цитируется во всех учебниках истории, — идее, которая помогла ему сплотить вокруг себя основные христианские народы. Но нужно было дождаться папы Пасхалия II, чтобы реформисты григорианской школы окончательно возвратили себе Вечный город. Ибранный 13 августа 1099 года, этот папа не ограничился борьбой с Климентом III при жизни. После его смерти 8 сентября 1100 года в Чивита-Кастеллана Пасхалий принялся уничтожать историческую и материальную память о покойном сопернике, вплоть до разрушения его могилы и сбрасывания останков в Тибре. Пасхалию пришлось так поступить из-за слухов о святости, распространившихся вокруг фигуры Виберта-Климента, включая случаи настоящего почитания и свидетельства о чудесах, произошедших на его могиле[255]. Предполагаемая святость Климента III стала уникальным феноменом, который различные исследователи недавно подвергли сомнению, придя к удивительным в некотором смысле выводам.
Среди тех, кто наиболее плотно занимался этой темой, Умберто Лонго заметил, что с конца XI века различные концепции святости, и, в частности, святости папы, «начинают выходить за пределы мученичества и принимают во внимание также другие добродетели: правящие, доктринальные и дисциплинарные»[256]. Неслучайно культ Льва IX, великого приверженца и защитника libertas Ecclesiae, стал бурно развиваться всего через несколько лет после его смерти — по крайней мере, еще до конца века. И неслучайно, как отмечает тот же Лонго, Григорий VII ясно и решительно утверждает в положении XXIII в Dictatus papae, что «римский понтифик, если он был рукоположен согласно канонам, несомненно, сам становится святым по заслугам святого Петра». Исследователи называют это «функциональной святостью папы», которую Роберто Рускони всесторонне рассмотрел в своем исследовании несколько лет назад[257]. Отголосок функциональной святости сохранился в обращении «святой отец», которое до сих пор используется по отношению к понтифику.
Но вернемся к Клименту III. Что же позволило тому, кого реформистские григорианские круги сразу же заклеймили узурпатором, так долго сопротивляться, пользоваться авторитетом и популярностью среди своих современников настолько, что его почитали как святого?
Климент III, конечно, своей удачей обязан был императору, который помог ему завладеть Римом в 1087 году и оставаться там с перерывами почти до середины 1090-х. С тем бо́льшим основанием к нему можно отнести все то, что мы уже говорили о папах имперского происхождения. До и после избрания Климент был охвачен сильным стремлением к реформам, которое завоевало ему поддержку значительной части христианства и которое, особенно относительно борьбы с симонией и конкубинатом священников, мало или практически не отличало его от противников. Это настолько верно, что недавно Николанджело Д’Акунто смог защитить свою диссертацию о почти полном совпадении взглядов папы Климента с позицией Петра Дамиани. В заключение хочется сказать, что если Григорий VII был «несомненно революционером», то Климент III «хотел решить проблемы церкви посредством умеренных реформ [как раз тех, что задумывал Петр Дамиани], которые уже укоренились при имперском дворе еще со времен Генриха III»[258]. Однако эти времена давно прошли. «Революционер» умер в изгнании далеко от Рима, а его Dictatus papae отныне сместил фокус с реформы, исправляющей обычаи, с которыми все, по крайней мере на словах, были согласны, на фигуру и исключительные права верховного понтифика. Для «умеренных» больше не было места. И уже ничто не могло быть как прежде.