Мало какие события были столь идеализированы и наполнены смыслом для европейской истории, как коронация Карла Великого в базилике Святого Петра в Рождество 800 года[131].

На тот момент церковь воспользовалась коронацией для улучшения своего статуса, чего, вероятно, не случалось со времен Константина Великого. Усилилась также и власть папы как главы автономного государственного образования. Неслучайно в VIII–IX веках провели грандиозные работы по расширению Латеранского дворца, резиденции епископа Рима, достигшей к тому времени внушительных размеров. Наряду с новыми капеллами, ораториями, башнями, портиками, малыми и большими покоями появились два огромных зала для аудиенций и пиров. Все это было построено благодаря пожертвованиям Карла Великого и франкской знати. Залы простирались на два этажа, занимали площадь чуть меньше 700 м

2

, а вдоль длинной стороны 10 апсид выходили на малые покои для конфиденциальных встреч. От этого необыкновенного строения, украшенного фонтанами, мозаиками и разноцветным мрамором, сегодня осталась только восстановленная в XVIII веке часть большой апсиды, примыкающей в глубине к одной из сторон здания Святой лестницы, выходящей теперь на площадь Сан-Джованни. Вряд ли этот осколок прошлого привлечет внимание или любопытство прохожих, если только не знать, какую великую историю он скрывает.

Наряду со строительством Латерана в первой половине IX века обширная программа обновления старых церквей, строительства новых, а также реконструкции дорог и акведуков изменила панораму Рима, способствуя расцвету ремесел, росту потребления и вместе с ним уровня жизни горожан, чья численность начала возрастать, обратив вспять тенденцию трех предыдущих столетий. Кроме того, обеспечение безопасности принадлежащих территорий и эффективная система использования ресурсов исключили продовольственную зависимость папского города от Южной Италии, делая ее более успешной и экономически стабильной[132].

Влияние этого процесса на формирование элит, откуда происходили кандидаты на должность епископа Рима, было менее очевидным, так как все начало меняться еще во времена Пипина Короткого[133]. Уже тогда городская аристократия поняла, что обеспечение собственным отпрыскам духовного образования означает повышение престижа и власти семьи. После ряда восточных пап, последний из которых, Захарий, умер в 752 году, в церкви за три столетия 47 из 56 понтификов являлись римлянами по происхождению. Борьба за власть достигла небывалого уровня жестокости и дерзости. Особенно в X веке, обозначенным Цезарем Баронинем как «железный век»[134], когда трон Петра сделался объектом все более ожесточенных споров и темных махинаций, организованных женщинами столь же даровитыми, сколь амбициозными и лишенными принципов.

Было бы ошибкой думать, что с наступлением 800 года папы, если можно так выразиться, точно знали, что делали. Если использовать слова Клаудио Адзара, «союз папства и франков казался лишь одним из возможных выходов, а не, как на протяжении длительного периода верили, неизбежным последствием стратегии, проводимой понтификами»[135]. Джироламо Арнальди отметил, что еще в 785 году Адриан I «показывал, что он мыслит в категориях мирового порядка, основанного на сосуществовании двух „империй“: одной — Восточной, другой — Западной, и обе они привержены Римской церкви»[136]. Что же касается самой коронации, ключевой фигурой которой служил понтифик, венчающий короной голову новообретенного императора римлян, то она была почти случайной. Если не самым настоящим экспромтом.

Прибытие франков

В 799 году папа, восседавший на троне Петра, Лев III, находился в затруднительном положении. Пережив вооруженное нападение и умудрившись сохранить глаза и язык на месте (в представлении римлян сам святой Петр вернул их ему), он попросил защиты у короля франков, которым в то время был Карл, сын Пипина. Карл согласился, но потребовал ясности относительно обвинений в лжесвидетельстве и прелюбодеянии, которые противники выдвигали против Льва. Это были серьезные обвинения. И произносили их отнюдь не второстепенные личности, а сановники, заседающие в Латеране, в основном родственники Адриана I, предшественника Льва. Но поскольку папу нельзя было судить никаким людским судом[137], ему пришлось пойти на унизительную клятву на Святом Писании, чтобы тем самым оправдать себя. Это случилось в декабре 800 года. Карл лично прибыл в Рим, чтобы поддержать Льва (и показать свое верховенство), и народ приветствовал его почти как императора. Именно в такой атмосфере начинаются переговоры о коронации. Лев произнес клятву 23 декабря. Через два дня наступало Рождество.

Карл ожидал, что все пройдет согласно испытанному византийскому ритуалу. Сначала провозглашение народом как формальный момент назначения нового императора, затем коронация папой как официальное подтверждение народного выбора. Лев же, как нам рассказывает Паоло Делогу в «Энциклопедии пап», «поменял местами последовательность обоих ритуалов и, к удивлению многих, короновал Карла до того, как тот был провозглашен народом и духовенством. Все выглядело так, будто выдвижение императора было задумано и совершено папой, который распоряжался императорским титулом в тот самый момент, когда спонтанно приступил к коронации»[138]. Однако разве не (ложный) «Константинов дар», о котором Лев, конечно, знал, передавал понтификам возможность распоряжаться императорскими инсигниями? Эйнхард[139], биограф Карла Великого, напишет, что франкский король ушел с церемонии очень недовольным и что, если бы он мог, то, несмотря на торжественность праздника, в тот день даже не побывал бы в церкви.

Карл больше не показывался в Риме. Годы спустя, в 813 году, он организовал церемонию для своего сына Людовика, но не в Риме, а в Аахене. Его провозгласил не римский, а франкский народ. И, что особенно важно, короновал не папа, а собственный отец.

Однако, при всем уважении к Карлу Великому, из двух моделей коронации именно коронация 800 года завоевала себе почетное место в сознании человека Средневековья и Нового времени, чего даже сам Лев III, конечно, не мог ожидать. Но коронации не удалось устранить множественные двусмысленности, на которых были построены взаимоотношения между папством и империей. Именно от них следует оттолкнуться, чтобы вновь подхватить нить нашей истории.

Заполучив императорский титул, несмотря на формальные почести, франкские государи сразу же постарались взять контроль над Римской церковью и руководить выборами ее главы. Лучше всего это получилось у Лотаря, старшего сына Людовика Благочестивого, который, в свою очередь, был наследником и преемником Карла Великого, согласно так называемой Римской конституции (Constitutia Romana)[140], обнародованной в 824 году.

В том же году восшествие Евгения II на престол Петра не обошлось без споров. Французские источники сообщают нам о двойном избрании, однако в «Книге понтификов» об этом не упоминается[141]. Известно наверняка, что архипресвитер Евгений был кандидатом от римской знати, следовательно, другой кандидат избирался от церковного руководства. Оба были избраны, но Евгений обошел (subrogatus est) своего соперника прежде всего благодаря козням французского аббата по имени Вала, советника молодого короля Лотаря[142]. Скоро мы увидим, как другой антипапа, имя которого, в отличие от этого, нам известно, заслужил упоминания в «Папском ежегоднике», тогда как о нашем нет ни единого слова. Но к этому мы еще вернемся, а сейчас достаточно отметить, что с согласия Евгения Лотарь с радостью «закручивал гайки» в своих отношениях с папством.

Об этом говорится и в «Римской конституции»: новоизбранный папа должен принести клятву перед имперскими посланниками, а также соблюдать права всех подданных в пределах его светского владычества. А как иначе? В противном случае представитель императора донесет своему господину, что появились проблемы, и тот отправит кого-нибудь, чтобы навести порядок[143]. Если это и не было формой прямого покровительства, то, во всяком случае, было максимально приближено к ней.

«Конституция», в которой клятва папы представляет только один из основных элементов (среди прочих — присяга на верность римлян императору и строгий имперский контроль за папскими выборами, нормы которых все еще не были изменены), просуществовала ровно 20 лет.

В 844 году после смерти папы Григория IV народ возроптал. Некому диакону Иоанну удалось убедить необразованных и простых сельских жителей, что он самый лучший кандидат. Его даже донесли до резиденции епископа и там избрали вопреки нормам и традициям. Но по соседству в Сан-Мартино-аи-Монти духовенство и знать провозгласили Сергия, пожилого пресвитера, родственника Григория. События развивались быстро. Известие о том, что процессия во главе с новоизбранным прибывает в Латеран, испугало сторонников Иоанна, его оставили в одиночестве, затем арестовали и бросили в темницу. Возможно, именно из поспешности поскорее решить ситуацию, потенциально предвещающую новые проблемы, Сергий и не стал соблюдать «Конституцию». Он был рукоположен в тот же день в базилике Святого Петра, не обратив внимания на тот факт, что в Риме в тот момент не было имперских посланников, чтобы подтвердить избрание. Лотарь разгневался и отправил своего сына Людовика II уладить дело.

Сергий встретил его со всеми почестями и короновал королем лангобардов. Однако ему не удалось избежать расследования, в результате которого франкский наследник вынес вердикт: Сергий II избран в соответствии с правилами, он может править спокойно.

Надо отметить, что и преемник Сергия, Лев IV, был рукоположен без обязательного разрешения. В этом случае причиной стало вторжение, во время которого сарацины разграбили и разорили базилику Святого Павла за городскими стенами и даже базилику Святого Петра. Конечно, это была исключительная ситуация. Однако Лотарь все равно пылал гневом, слал новые угрозы, «закручивал гайки». И когда Лев покинул этот мир в 855 году, очередь из претендентов на его место благодаря этому оказалась не такой уж длинной. Никто не хотел проблем с императором.

Вдобавок вот уже некоторое время в Риме строил козни один из самых разносторонних и пугающих людей IX века, в некотором роде гений, — Анастасий Библиотекарь[144].

Библиотекарь и папесса

Друг Льва IV, которого тот в 847 году возвел в сан кардинала-священника титулярной церкви Сан-Марчелло, Анастасий, почти сразу после этого отдалился от папы по неизвестным причинам, которые наверняка были связаны с жаждой власти. Вероятно, он серьезно провинился, поскольку после исчезновения папа обратился к самому Лотарю и его сыну Людовику II с просьбой помочь его поймать и доставить в Рим, чтобы предать суду. Но ничего не вышло. Анастасий был неуловим. Его, как призрак, невозможно было найти, и, призвав несколько раз к ответу в 850–853 годах, Лев сначала отлучил его от церкви, а потом лишил сана. По некоторым признакам полагают, что он скрывался между Аквилеей и Тосканой, вблизи Кьюзи. Ему удалось спрятаться от своих современников, по крайней мере, пока Лев был жив.

После смерти папы Анастасий вернулся, сразу же раскрыв свои намерения. Неслучайно в приговоре, вынесенном ему за два года до этого, Лев угрожал отлучить от церкви «всех тех, кто захочет помочь и помогут ему во время выборов или, не дай Бог, понтификата»[145]. Именно это вскоре и произойдет.

Естественным кандидатом на престол после Льва был некий Адриан, прекрасно вписавшийся в латеранские круги, поскольку уже около 10 лет служил кардиналом и, более того, был близким родственником двух пап: Григория IV и Сергия II (и только невозможность установить фамилии и родословные мешает нам предположить, что и в те времена существовали настоящие папские династии, какими позже стали Борджиа и Медичи). Однако Адриан, возможно как раз из-за страха соперничества с Анастасием, отказался от Святого Престола[146], оставив свой шанс до лучших времен. И тогда духовенство переориентировалось на Бенедикта, человека знатного происхождения, тесно связанного с папами того времени. К 17 июля 855 года призрак Анастасия уже угрожающе реял над Римом.

Заговор созрел, когда епископ Орте Арсений, дядя бывшего кардинала Сан-Марчелло и глава проимперской партии в Риме, перехватил посланников новоизбранного папы Бенедикта III. Они ехали сообщить Людовику II о произошедшем назначении и получить необходимое nulla osta[147] для рукоположения. Но Арсений убедил их, что есть другой, гораздо более подходящий кандидат. В результате в середине сентября, пока Бенедикт ожидал в Латеране одобрения короля, Анастасий в сопровождении посланцев Людовика, бывших папских посланников, нескольких епископов и значительного количества сторонников двигался из Орте в сторону Рима. Возле Мульвиева моста к ним присоединилась группа приверженцев, среди которых выделялся Радоальд, епископ Порто, один из тех, кто по древнейшей традиции присутствует при рукоположении папы. Наступила пора действовать. В окружении наспех собранной, но тем не менее опасной толпы Анастасий появился под стенами Ватикана, новейшего urbs leonina[148], как уже в то время называли систему фортификационных сооружений, воздвигнутых Львом IV после сарацинского вторжения. Также он взял с собой закованных в цепи посланцев, которых Бенедикт отправил на переговоры — они, как ни странно, остались верны своему господину. Мятежники окружили базилику Святого Петра, а затем проникли внутрь. Анастасий воспользовался этим, чтобы уничтожить надписи на дверях, сообщающие об отлучении его и всех тех, кто поможет ему стать папой. Затем он направился в сторону Латерана, где Бенедикт III ждал его, с достоинством восседая на троне в папском одеянии. Епископ Баньореджо Роман поместил Бенедикта в небольшую комнату, находящуюся под постоянным наблюдением. Анастасий занял его место.

Казалось бы, дело было сделано. Но не вполне. В жителях Рима проснулось нечто, внезапно изменившее ситуацию. Духовенство, народ и некоторые епископы собрались на Целийском холме и решили оказать сопротивление. Они не уступили угрозам имперских посланников и их требованиям немедленно приступить к рукоположению Анастасия. Для них преемником Петра остался Бенедикт. Даже биограф последнего, возможно, чтобы возложить всю вину на антипапу и спасти честь императора, в этот момент совершил резкий поворот. Посланники Людовика, как написано в «Книге понтификов», отказались от своей приверженности[149]. Начались переговоры, в результате которых 24 сентября вновь избрали Бенедикта. Три дня совместного поста и молитв в соседней Санта-Мария-ад-Презепе (одно из множества названий Санта-Мария-Маджоре) в итоге подтолкнули имперских посланцев утвердить его рукоположение. А что же Анастасий?

Анастасий отделался меньшим количеством проблем. В результате переговоров с приближенными Людовика II (примерно в эти же дни скончался Лотарь) Бенедикт согласился не преследовать его и допустить к причастию, хотя и оставить в статусе мирянина. Позже ему даже назначили доход от монастыря Санта-Мария-ин-Трастевере — практически вознаградили. Епископа Порто тоже не тронули, как и Арсения, епископа и дядю Анастасия, зачинщика конфликта. Такова была цена для императора за возможность распоряжаться церковью[150]. Единственным «камешком», который Бенедикт III не смог снести в своем ботинке, оказались росписи, увековечивающие отлучение от церкви Анастасия и всех, кто мог бы помочь ему взойти на престол Петра. Как только пыль улеглась, Бенедикт первым же делом их восстановил — на случай, если у Анастасия вновь появилось бы желание восстать.

Но он больше не пытался. Однако это не означало, что Анастасий Библиотекарь сошел со сцены, напротив, некоторое время он посвятил переводам жития святых и других назидательных сочинений в монастыре за Тибром. Он был занят этим до тех пор, пока не осознал, что у него наличествует редчайший в Риме навык: он в совершенстве знал греческий язык и традиции восточных христиан.

Долгие годы длилось жесткое столкновение между папством и Константинополем. Хотя было еще долго до схизмы 1054 года, навсегда разделившей христиан на католиков и православных, градус оскорблений между папой Николаем I, преемником Бенедикта III, и патриархом Фотием настолько возрос, что они то и дело низлагали и отлучали друг друга. Рядом с папой должен был быть кто-нибудь, кто хорошо разбирался в этой политике и кому можно было доверять.

Анастасий, по-видимому, образумился. В письме к Николаю I он риторически просил Бога помочь ему действовать самым достойным образом и не требовать тех вещей, которые превышают вверенные ему обязанности, и не преследовать снова те цели, которые выходят за пределы его сил[151]. Словом, он сделался доверенным секретарем и главным соратником нового папы. Анастасий работал хорошо — настолько, что Николай пообещал восстановить его в пресвитерском сане. Это обещание в день своего рукоположения, 14 декабря 867 года, исполнил уже Адриан, который еще 12 лет назад был предназначен стать папой. Анастасий вновь стал библиотекарем, то есть хранителем наиболее секретных документов папского престола и личной переписки понтифика. Бывший кардинал, отлученный от церкви, и антипапа (который в своей новой должности, вполне возможно, уничтожил компрометирующие его документы), он снова мог ходить с гордо поднятой головой. Он принимал Кирилла и Мефодия в Риме; выполнял одну за другой разные миссии; его услуги были постоянно востребованы. Однако на горизонте сгущались новые тучи.

На этот раз Анастасия обвинили в том, что он стал вдохновителем убийства дочери папы Адриана II, родившейся еще до его рукоположения, и ее матери Стефании. Непосредственным исполнителем преступления был, в свою очередь, сын епископа Орте Арсения, дяди Анастасия. Возможно, в этом случае Библиотекарь был действительно ни при чем. Но, учитывая его предыдущие поступки, ему с трудом удалось оправдаться, и разгневанный Адриан вновь отлучил его от церкви. Правда, за тем Адриан передумал. Потому избавление от такого «умелого специалиста», как он, стоило дорого. А если этот «специалист» еще и хороший политик, сумевший завоевать благосклонность императора Людовика, то операция становится не просто дорогой, а еще и очень рискованной. В итоге все вернулось на круги своя. Деликатнейшая миссия, выполненная в Византии от имени папы и короля, настоящий шедевр дипломатии и учености, снова вынесла Анастасия на вершину успеха. За этим последуют другие миссии и престижные назначения, пока в 872 году не закончился понтификат Адриана II. Он стал четвертым папой при Анастасии. А тот все еще оставался несокрушимым.

Он продолжил служить также и молодому, волевому папе Иоанну VIII. Учился, писал, переводил, не прекращал трудов до марта 879 года, когда, как сообщают источники, библиотекарем папского престола числится уже некий епископ Захарий. Таков единственный имеющийся признак, что, возможно, Анастасия тогда уже не было в живых.

С этим удивительным человеком, немного ангелом, немного демоном (настолько, что в течение долгого времени думали, что он и антипапа были разными людьми), каким-то образом связано зарождение легенды о папессе Иоанне[152].

Создателем этой легенды или, по крайней мере, тем, кто впервые применил литературный образ, был доминиканец Мартин Опавский, живший во второй половине XIII века. Он поместил историю Иоанны, которая обманув всех и переодевшись в монаха, была избрана папой, в период между смертью Льва IV и избранием Бенедикта III, когда, как мы знаем, в течение трех дней трон Петра занимал Анастасий. Это первый хронологический элемент, который связывает этих двух персонажей. Но, возможно, чтобы придать достоверности историческому анекдоту, Мартин добавляет, что Иоанна, уроженка Майнца, научилась греческому языку и византийской культуре от некого своего любовника, с которым какое-то время жила на Востоке: вторая и последняя связь с Анастасием, о котором Опавский или источник его сведений, очевидно, был хорошо осведомлен. Остальная часть легенды известна благодаря различным литературным адаптациям.

По версии Опавского, папесса без проблем управляла церковью в течение двух с половиной лет, пока однажды во время путешествия верхом из Латерана в базилику Святого Петра она не упала с седла около церкви Святого Климента. Поскольку она была беременна, то от падения начались преждевременные роды, тем самым обнаружив подлог. В итоге римляне забили ее камнями.

Неизбежным следствием этой легенды стала другая, столь же провокационная и живучая: о так называемом sedia stercoraria[153]. Этот стул действительно существует, и его можно посмотреть в базилике Святого Иоанна в Латеране. Только, вопреки тому, что сообщают некоторые летописцы, современники Мартина Опавского, отверстие, ведущее к центру, было предназначено не для того, чтобы самый младший диакон, просунув туда руку, мог проверить половые признаки новоизбранного папы и таким образом предотвратить избрание новой папессы…

Агостино Паравичини Бальяни утверждает, что этот странный и наверняка неудобный стул был частью папского церемониала, по крайней мере, начиная с первой половины XI века, но только «как символ самоуничижения, возможно наиболее радикального, которое было предусмотрено только для римского понтифика»[154]. С какой целью? Напомнить ему, «что он не Бог, но человек» и таким образом «подвержен естественным потребностям и должен испражняться. Именно поэтому стул стал называться навозным»[155].

«Железный век»

«История учит, что Ромул, давший римлянам имя, был братоубийцей, бастардом, рожденным от прелюбодеяния и построившим пристанище для всех должников, рабов, беглецов, убийц и всех прочих, за свои преступления заслуживающих смерти. И когда набралась порядочная толпа, весь этот сброд назвали римлянами». Лиутпранд Кремонский[156] написал эти слова во второй половине X века. Сам он был по рождению и ощущал себя лангобардом. Лиутпранд рассказывал, что, когда кто-то из его народа хочет кого-то оскорбить, достаточно сказать: «Римлянин!», и результат гарантирован: «Потому что одно это слово — „римлянин“ — содержит в себе всякий стыд, всякую подлость, всякую алчность, всякую мерзость, всякую ложь — в общем, все пороки»[157].

Трудно более красочно описать то, во что превратился Рим, чем стали римляне X века, и подобное мнение чрезвычайно распространилось в дальнейшем. Этому значительно способствовала лютеранская пропаганда[158], но на деле оно исходило из крика боли кардинала Цезаря Барония в его «Церковных анналах» (Annales Ecclesiastici), где он пишет о X веке: «Век, который из-за его жестокости и отсутствия добродетели называют железным, от стыда из-за зла, хлынувшего со всех сторон, именуют свинцовым, а из-за отсутствия историков — темным»[159]. Что же тогда происходило?

В первую очередь этот период беден источниками (под «темным» Бароний понимает не «мрачный/зловещий», а «скупой на летописцев, которые как раз могли бы пролить свет на события того времени»). Исследователи папства, в частности, лишены «Книги понтификов». Необыкновенный сборник жизнеописаний пап, который в основном составляли папские служащие, современники тех, чьи биографии они описывали, прервался в конце IX века. Тот, кто снова взялся за него 200 лет спустя, ограничился тем, что составил в обратном порядке список имен с небольшими скудными связующими вставками текста между понтификатами, и не более[160].

И действительно, очень жаль, потому что речь идет об эпохе, наполненной событиями, которые стоило бы изучить. Уже само количество избраний пап говорит о царящей неразберихе. Между 900 и 1000 годами на троне Петра сменили друг друга 27 епископов, законность одного из которых все еще под большм вопросом, и три антипапы. Харальд Циммерман, один из главных исследователей этого бурного века, насчитал 12 законных понтификов, которые были низложены, пятеро были отправлены в изгнание, и столько же были убиты[161]. Чтобы понять, как до этого дошло, нужно начать с одного из самых мрачных эпизодов всей истории древней и средневековой церкви, так называемого Трупного синода.

Глубокие причины, которые подтолкнули папу Стефана VI в конце 896 — начале 897 года выкопать уже начавшее разлагаться тело предшественника, Формоза, умершего годом ранее, облачить его в папские одежды, допросить его, поручив диакону (думается, дрожащему) отвечать вместо него, осудить его за «клятвопреступление», приказать отрезать ему пальцы правой руки, которые использовались для благословения, раздеть его и снова одеть уже в мирские одежды, протащить за ноги по всему нефу базилики (неизвестно, Ватиканской или Латеранской) и отправить его для захоронения на иноземном кладбище, откуда затем неизвестные откопали его и бросили в Тибр, — причины всего этого до сих пор составляют предмет споров историков. Формально Стефан обвинял Формоза в том, что с избранием на папский престол тот перебрался из епископата Порто в более престижный Рим, тогда как перевод был запрещен на основе старинного канона, согласно которому епископ неотделим от церкви, к которой приписан. Но Стефан не мог не знать, что это положение уже нарушалось в 882 году с избранием на должность папы епископа Цере (Черветери) Марина. Откуда в таком случае столь внезапная непримиримость и зачем столь ужасающий фарс?

Возможное объяснение отсылает нас к кризисной ситуации 888 года, когда со смертью Карла III Толстого содрогнулась Каролингская империя и все ее ветви. Вакуум власти разжег аппетиты и усилил напряжение между некоторыми итальянскими и немецкими родами, претендовавшими на имперскую корону, а также вызвал переполох среди римской знати, представители которой были прочно связаны с городским и папским управлением и стремились все больше влиять на избрание преемников Петра. В этом свете «Трупный синод» с неизбежной отменой рукоположений, произведенных Формозом, становится похожим на борьбу между фракциями, где самое важное — поставить нужных людей на нужные места[162]. Насколько это рискованно, Стефан вскоре ощутит на себе самом. В июне-июле того же 897 года в результате народного восстания его низложат и бросят в тюрьму (или, возможно, отправят в монастырь), где через два месяца обнаружат задушенным. «Железный век» только начался.

В течение нескольких десятилетий противостояние сторонников и врагов Формоза будет определять равновесие на престоле святого Петра. В ближайшем будущем оно приведет к головокружительной череде выборов и контрвыборов. После Стефана VI был избран папа Роман и сразу же заменен на другого — Теодора II. Роман отказался добровольно? Был низложен насильно? Мы никогда точно этого не узнаем[163]. Впрочем, не стоит на этом задерживаться. Чтобы не потерять нить повествования, здесь следует добавить, что после Романа у Теодора едва хватило времени, чтобы реабилитировать память Формоза и вновь подтвердить правомочность его рукоположений, прежде чем самому умереть по неизвестной причине. После Теодора настал черед быть избранным для противника Формоза — Сергия, которого затем силой оружия свергли противники и посадили на его место Иоанна IX. Сергий, отлученный от церкви и отправленный в изгнание, сбежал и замыслил отомстить. Прошло всего лишь полгода с момента убийства Стефана VI.

Движимый желанием восстановить хоть какую-нибудь стабильность, Иоанн IX ратовал за возвращение имперского контроля над избранием папы. Но то была иллюзия. Карусель событий снова закрутилась в 903 году, когда был избран Лев V. Через три месяца пресвитер Христофор решил, что Святой Престол должен принадлежать именно ему. Вся операция напоминает сведение счетов внутри группы сторонников Формоза, где, возможно, играет роль то, что Лев не принадлежал к римскому духовенству. Фактически Христофор узурпировал престол Петра и посадил в тюрьму законного папу. Он даже и представить не мог, что всего лишь через несколько недель ему самому придется попасть в заключение и что его отправит туда Сергий, глава противников Формоза, которого семь лет назад победил Иоанн IX. Сергий с тех пор ждал удобного момента, чтобы вновь захватить то, что всегда полагал своим.

Сергий III, который считал всех пап, начиная с Иоанна IX, незаконными (настолько, что свои первые документы датировал восьмым годом понтификата), чтобы не ошибиться, в начале 904 года принял радикальное решение — казнить в тюрьме как Христофора, так и Льва и заняться восстановлением утраченных позиций.

Рискуя учинить хаос, он выступил против законности рукоположений, произведенных Формозом, таким образом лишив сана тех, кого тот рукоположил. Восстанавливая Латеранскую базилику, наполовину разрушенную землетрясением после «Трупного синода» (возбудившим в римлянах многие страхи и суеверия), он озаботился тем, чтобы скрыть следы уже выполненных предшественниками из группы противника работ. Подчеркивая обновление и разрыв с преемственностью, он даже приказал переделать мозаику апсиды, где рядом с Христом-Спасителем заменили фигуры Петра и Павла изображениями Иоанна Крестителя и евангелиста Иоанна[164]. В общем, он прилагал значительные усилия, чтобы дистанцироваться от недавнего прошлого и всего того, что объединяло его с ненавистным «захватчиком» папского престола[165], как он называл Формоза. Однако ему не удалось перевести последнего в антипапы. Впрочем, распри относительно того понтификата с годами утрачивали важность и смысл. И если Сергий III смог править относительно спокойно до 911 года, то только благодаря поддержке харизматичного главы семьи, ставшего отныне гегемоном и в то же время гарантом единства римской аристократии, — Теофилакта.

Человек, обладающий выдающимися политическими и управленческими талантами, способный сосредоточить в своих руках высшую гражданскую и военную власть в городе и нести ее как достойный вождь, Теофилакт управлял судьбами Рима с начала X века по крайней мере в течение 20 лет. Его власть осуществлялась прямо: в качестве magister militum[166] и vestararius[167], своего рода высшего судьи и управляющего землями в окрестностях Рима[168]; и косвенно: в качестве мужа Феодоры, «вестарариссы», женщины неразборчивой в средствах и очень амбициозной; и в роли отца Марозии, всегда готовой строить козни и обманывать, разрушившей судьбы по крайней мере трем понтификам.

Слишком эмансипированные

Теперь пора вернуться к Лиутпранду Кремонскому, хронисту, чья антиримская предвзятость нам уже известна, и к его «Антаподосису» (дословно «воздаяние» или, иначе выражаясь, «что посеешь, то и пожнешь») — оригинальное с филологической точки зрения произведение и неотъемлемый источник сведений о X веке. Если бы его создавали сегодня, «Антаподосис», возможно, принял бы форму сайта, предназначенного наводить тень на плетень, полного неофициальной непроверенной информации и сплетен. Именно из «Антаполосиса» взялся термин «порнократия»[169], под которым подразумевается скандальное переплетение секса и власти, светской и религиозной. О жене Теофилакта Феодоре Лиутпранд писал, что это «бесстыжая потаскуха», «охваченная жаром Венеры» к диакону, который, благодаря ее интригам, сделал ошеломительную духовную карьеру и стал папой Иоанном X[170]. Выглядит как клевета, однако это не так. Если отвлечься от красочной лексики, вполне вероятно, что в этом случае Лиутпранд ничего не выдумал[171].

В действительности его возмущают не столько сами по себе отношения между будущим папой и Феодорой, которые в конечном итоге были совсем не редкостью в том веке. Негодование Лиутпранда Кремонского (и историков-мужчин после него[172]), как можно извлечь из «Антаподосиса», вызывает тот факт, что Феодора «крепко держит политическую власть в Риме в своих руках и даже говорить об этом непристойно»[173]. Один из самых главных исследователей этого кремонского автора, историк Паоло Кьеза, утверждает, что «для Лиутпранда это самое тяжкое: резкая смена ценностей, благодаря которой женщина обладает политической властью, отличной от религиозной, и держит ее non inviriliter[174]», то есть ведет себя как самый настоящий лидер-мужчина[175].

Но на том не закончилось. Потому что после матери пришел черед ее дочери. А после дочери явилась дочь дочери. По крайней мере в течение трех поколений женщины из семьи Теофилакта продолжали властвовать с невероятным для того времени уровнем эмансипации, в том числе передавая по женской линии титул senatrix («сенатриссы»), не разделяя его с супругом[176]. В этом запутанном клубке любовных интриг, заговоров и борьбы за власть мы встречаем дочь Феодоры, Марозию, любовницу Сергия III, от которого она родит будущего папу Иоанна XI. Столь удивительное отцовство, уникальный случай в истории церкви, описывается с обычными язвительными комментариями Лиутпранда и сухо подтверждается «Книгой понтификов» (что, как замечает историк Луи Дюшен, «дает нам представление о том, что и сколько могло вынести общественное мнение того времени»)[177]. Чтобы достичь своей цели, Марозия в 928 году добилась низложения другого Иоанна, который был любовником ее матери. Отстранив папу от власти, она смогла заключить его под стражу, а потом убить. И наконец, через пару коротких понтификатов, бывших плодами внутренних интриг в клане Теофилакта, ее мечта сбылась: на троне Петра воссел ее сын, 20-летний Иоанн, одиннадцатый папа с таким именем.

Впрочем, и этого Иоанна ожидал бесславный конец. С поста его изгнал сын Марозии от первого брака Альберик II, он взял папу под стражу, принудив исполнять свои обязанности, так сказать, под домашним арестом. Так продолжалось до тех пор, пока Альберику, ставшему, как его мать Марозия и бабка Феодора, властителем Рима, не удалось навязать «своего» папу. Кого, если не собственного сына? Новый папа, взойдя на престол Петра в 955 году, отказался от имени Октавиан, мало подходящего для главы церкви, и выбрал себе другое — Иоанн XII.

От слияния секса и власти посреди бесстыдного равнодушия к фигуре преемника Петра как главе и духовному пастырю христианства ожидаешь, что и сам Рим погрузится в политический и институциональный хаос, помимо бездонного омута распутства и порочности. И это действительно было так, однако совсем не в той степени, в которой можно было ожидать.

По мнению английского историка Кристофера Уикхема, автора увесистого исследования, посвященного Риму X века, после начального разложения в результате кризиса системы каролингской власти город не только избежал распада, но и нашел в себе энергию для самоуправления, как раз благодаря Теофилакту — «подлинному архитектору возрожденной стабильности»[178]. Точнее, пока мать и дочь плели интриги, глава семьи использовал свои двойные и тройные посты, которые получил еще во времена Сергия III, чтобы постоянно сотрудничать с верхушками папского управления, полностью соблюдая исключительные права духовенства. Уикхем сдержанно пишет, что «управление [папского Рима] было достаточно сложным, чтобы вобрать в себя политические амбиции значительной группы семей»[179]. Словом, Теофилакт являлся предтечей некой современной (и не лестной) фигуры римского политика, связанного двойной цепью с папским Римом, умеющим сдерживать аппетиты городской аристократии благодаря благоразумному распределению постов и пребенд. Теофилакт заложил основы пережившей его системы власти (он умер примерно в 925 году), которая, по мнению английского исследователя, совпадает, за исключением коротких периодов, с «самым длинным этапом стабильности в римской истории всего Средневековья до окончания авиньонского разделения»[180]. И, если это верно с политической и институциональной точки зрения, следует сказать, что даже на духовном уровне Рим никогда не видел, чтобы его роль в качестве проводника и ориентира для всего христианского мира впала в кризис.

Во второй половине века был момент, когда часть французского епископата начала спрашивать себя: «А не Антихрист ли восседает на троне Петра?». Однако в основе сомнений лежали исключительно политические соображения[181]. Действительно, дискредитация и порицание епископа Рима хотя и распространились широко, они никогда не ставили под сомнение его авторитет. Помимо прочего, это хорошо заметно по признанию папской власти, исходившией из среды, приверженной всеобщим идеалам чистоты и святости, такой, как монастыри Монтекассино или Субьяко. Или Клюни, чей второй настоятель Одон попросил и получил от 20-летнего папы Иоанна XI, сына Марозии и Сергия III, разрешение распространить на другие мужские монастыри только что начатую в Клюни реформу. Тот же самый Одон затем отправился в Рим, где основал одни монастыри и реформировал другие с полной поддержкой аристократических семей во главе с Теофилактом[182].

Окончание Adelspappstum

Случай Иоанна XII напоминает, что мы находимся в самой нижней точке двухтысячелетней истории папства, в том «железном веке», который впервые не отмечен присутствием ни одного папы, почитаемого святым. Избранный, едва ему исполнилось 18, описываемый источниками как похотливый посетитель публичных домов, сын Альберика II дорого заплатил за свою невоздержанность. Его разгульность давала поводы злословить его как врагам внутри Римской церкви, так и язвительному и гиперполитизированному перу Лиутпранда, глашатая проимперской партии, создавшего вокруг личности папы самую настоящую эротическую литературу, предопределившую и обусловившую всю дальнейшую историографию[183]. Кардинал Цезарь Бароний, изобретатель «железного века», был так горестно им впечатлен, что не нашел иного объяснения этим событиям, кроме предположения, что, «кажется, в то время Христос крепко уснул в лодке»[184].

2 февраля 962 года, после серии колебаний и безрассудных поступков Иоанн XII короновал императора Оттона I Саксонского. Оттон был жестким и неуступчивым политиком. В обмен на подтверждение светских владений церкви с помощью «Оттоновской привилегии» (Privilegium Ottonianum) он фактически восстановил ненавистную «Конституцию» Лотаря 824 года вместе с контролем императора за избранием пап. Любому понтифику было бы трудно с этим смириться. Вот и Иоанн, нарушив клятву верности Оттону, стал искать защиты и нашел ее у Адальберта, сына короля Италии Беренгара II. Однако и Оттон не сидел сложа руки. К действиям его подтолкнули сами римляне, отправившие ему жалобы на папу с обвинениями в сексуальной распущенности и на то, что он превратил Латеран в свой личный бордель и предал императора только потому, что тот хотел заставить его изменить свое поведение. В итоге Оттон захватил Рим. И пока народ приветствовал его с триумфом, торжественно клянясь никогда не избирать папу без его согласия, Иоанну ничего не оставалось, как сбежать вместе с Адальбертом, который, по идее, должен был сам защищать и его, и папскую казну.

Иоанн был низложен 4 декабря 963 года во время синода, где папу обвинили во всякого рода гнусностях, которые Лиутпранд, очевидец заседания, постарался перечислить, как обычно отдавая предпочтение наиболее непристойным деталям[185]. В тот же день, когда Иоанна XII изгнали из церкви, торжествующие римляне избрали на его место Льва VIII, который, будучи протонотарием (иначе говоря — первым из палатинских судей) и мирянином, был срочно рукоположен и возведен на трон. Соблюдение канонического права оставляло желать лучшего. Но в конечном итоге это было несущественным, по-настоящему имело значение только то, что Лев являлся приверженцем императора.

Тем временем Иоанн вовсе не скрылся в неизвестном направлении. Он находился в Тиволи, вблизи Рима. Таким образом, когда Оттон решил покинуть город, «многочисленные знатные персоны, совместно с которыми так называемый папа Иоанн удовлетворял свои желания» (источником сведений, разумеется, служит Лиутпранд Кремонский)[186], сообщили ему, что путь свободен. И именно они, снова согласно Лиутпранду, подстрекали народ против Льва VIII, который был вынужден бежать. Так Иоанн XII вернулся и отомстил всем, кто его предал. Отрубал руки, носы, пальцы, языки, гениталии. Затем деталь, которую Лиутпранд неслучайно обошел молчанием в своей воинствующей хронике: папа созвал синод, который объявил незаконным предыдущий и отменил все его решения.

Однако возвращение домой не принесло особого удовлетворения Иоанну XII. Ему едва исполнилось 27, когда еще до совершения страшной мести со стороны Оттона его унесла смерть. Согласно одной из классических сцен хроники Лиутпранда, это произошло во время совокупления с замужней женщиной (деталь, в достоверности которой можно посомневаться, поскольку другие источники ее не упоминают). Как бы то ни было, трон освободился, можно вернуть Льва VIII. В конце концов, он был избран провозглашением только пять месяцев назад. Но не тут-то было.

Понятно, почему римляне мгновенно избрали Льва VIII. Зато теперь, когда он в компании своего покровителя находился вдали от Рима, представился слишком заманчивый случай дать городу другого владетеля, а именно Бенедикта — епископа, который бы нравился своему народу и стал бы ему угождать, диакона, известного своей набожностью и умеренностью. Разумеется, Оттон снова не смирился и еще раз захватил Рим, чтобы урегулировать проблемы. Нескольких недель осады оказалось достаточно, чтобы город капитулировал. Лев VIII вернулся в Латеран. Синод низложил Бенедикта V, о голову которого, согласно красочной летописи, Лев разбил епископский посох[187]. Униженный таким образом, соперник Льва был отправлен в изгнание в Гамбург, где вскоре умер. На том дело и кончилось. Раз и навсегда? Ни в коем случае!

Разом были избраны три папы: Иоанн XII, Лев VIII и Бенедикт V, один из которых — Лев VIII — оказался конкурентом двух других. И все же в «Папском ежегоднике» все три считаются законными. Как такое возможно? В издании 2024 года после упоминания синода, низложившего Иоанна XII, хронист добавляет: «Было ли действительным такое низложение? Если да, то папа Лев VIII был законным папой». И сразу же уточняет: «Если папа Лев VIII был законным, тогда Бенедикт V… становится антипапой»[188]. В общем, единого мнения так и не выработали. По всей вероятности, Оттон считал себя вправе действовать против Иоанна XII в рамках норм, содержащихся в «Привилегии», которые предоставляли ему право своего рода покровительства, оказываемого епископу Рима. Но, как среди прочих заметил Амброджо Пьяццони, низложение Иоанна открыто противоречит другой норме, восходящей к VI веку, согласно которой папа практически никем не может быть привлечен к суду[189], за исключением случаев, когда он сам не согласится принести оправдывающую его клятву, как, например, это сделал Лев III перед Карлом Великим в 800 году. Но Иоанн XII отверг просьбу о подобной клятве, таким образом лишая провомочности синод, который его низложил, и, следовательно, законности — дальнейшее избрание Льва VIII[190].

Фактическая победа Оттона I над стремлениями римлян к автономии завершила также и самое темное время этого века, получившего название «железного». Однако следующий период не стал от этого менее хаотичным. В течение 40 лет после смерти Иоанна XII ни одному из восьми пап, призванных направлять церковь, не удалось избежать тюрьмы, изгнания, низложения или убийства. Напряжение и разногласия в основном проистекали из-за конфликта между римской знатью, ностальгирующей по Adelspappstum («аристократическое папство» — так немецкие историки назвали время, когда понтифики избирались и смещались самыми могущественными семьями города), с одной стороны, и императорами, стремишимися навязать на Святой Престол своих кандидатов — с другой. А между ними лихорадочно чередовались папы и антипапы.

Первого, кого мы видим на сцене, звали Франко, по прозвищу Франконе. Он появился в 974 году, когда на троне Петра восседал Бенедикт VI, человек Оттона, как и его непосредственные предшественники Иоанн XIII и Лев VIII. Кажется, у императора не было соперников, которые могли бы контролировать папство, но в итоге и его забрала смерть. Это случилось 7 мая 973 года. Для рода Крешенци, наследников власти Теофилактов и покровителей Франконе, настал момент действовать. Некий Крешенцио ди Теодора, о котором историки до сих пор спорят, был он или нет прямым потомком Теофилакта и Феодоры, подстрекал римлян против Бенедикта VI. В итоге тот оказался в замке Святого Ангела, а на его место избрали Франконе под именем Бонифация, так появился папа Бонифаций VII.

За Альпами вторжение аристократии в выборный процесс было воспринято очень плохо. Но сын Оттона I, Оттон II, был слишком занят внутренними делами, чтобы идти походом на Рим: этим занялся его посланник Сикконе, находившийся в Сполетто и тотчас направившийся в город, чтобы решительно потребовать освобождения Бенедикта VI. Однако эффект был обратным. Пока римляне сопротивлялись, Бонифаций решил проблему, убрав с дороги соперника, которого по его приказу задушил в тюрьме пресвитер Стефан. Однако тем самым Бонифаций перешел всякие границы, даже его сторонники были потрясены убийством папы. «Малефачо»[191], как его с того момента стали называть римляне, пришлось бежать, и на какое-то время следы его потерялись. Тем временем Оттон понял, что римская знать вовсе не преуспела в выборе преемника Петра. Так в том же самом 974 году на престол восшел Бенедикт VII, епископ Сутри, принадлежащий к роду Теофилакта и потому не особо приятный римлянам, но зато верный союзник Оттона II. Теперь, наконец, можно было спать спокойно.

Но не тут-то было. Потому что Бонифаций-Малефачо был далек от смирения и каким-то образом умудрился заручиться поддержкой византийцев, которые предоставили ему необходимые средства, чтобы вернуться в Рим и спустя шесть лет вновь попробовать добиться власти. Источники дают весьма мало сведений на этот счет. Точно известно, что на этот раз Бенедикту VII пришлось бежать в Равенну, где он объединился с Оттоном II. И уже в следующем, 981 году они оба были в Риме, поскольку известно, что Бенедикт председательствовал на синоде против коррупции и симонии[192] в духовной среде. То была первая робкая попытка реформ папства, которые с одобрения императора среди взлетов и падений определят облик будущего столетия. Но до того должно было произойти еще множество событий. Среди прочего случилась третья попытка захвата власти неукротимым Бонифацием VII. Его жертвой на этот раз стал Иоанн XIV, сменивший Бенедикта VII: его заключили под стражу и заморили голодом (или отравили) в замке Святого Ангела. Horrendum monstrum[193] (определение Герберта Орильякского, будущего папы Сильвестра II)[194] правил Римской церковью 11 месяцев, однако римляне его не любили. После его смерти, которую источники характеризуют, не вдаваясь в детали, как «внезапную», римский народ набросился на тело, обезобразил его, протащил за ноги и бросил нагим под статуей Марка Аврелия (хотя в то время ее считали статуей Константина). И все же подобные перепитии не помешали Бонифацию VII веками фигурировать в списке законных пап, его убрали оттуда только в 1903 году[195].

Однако нет никаких сомнений относительно его преемника.

Контекст был прежним (и останется таким, хотя бы отчасти, в следующем столетии): война за контроль над папством между римскими аристократическими семьями и имперским двором. Наш герой — калабрийский монах из Россано, образованнейший, честолюбивый, прекрасно принятый при дворе благодаря дружбе с императрицей Феофано, женой Оттона II. Его звали Джованни Филагато. Его призванием стало строить козни против Григория V, первого немецкого папы в истории, восшедшего на трон Петра в 996 году при содействии Оттона III. Похождения Джованни начались в следующем году, когда, воспользовавшись отсутствием императора в Риме, Иоанн Крешенци изгнал Григория V и решил захватить власть. Но почему Джованни, который только что вернулся из Византии после исполнения поручения императора, принял предложение Крешенци стать папой под именем Иоанн XVI, безвозвратно погружаясь в авантюру, остается загадкой. Предположительно, свою роль сыграл византийский посол Лев, сопровождавший его в Рим, в чьих интересах было подорвать власть проимперского папы и поставить того, кто говорил по-гречески и кем можно было управлять.

Но, к несчастью для Джованни, изгнание из Рима не только не ослабило позиции Григория V, но и позволило ему спокойно организовать операцию по отвоевыванию города, предвкушая месть Крешенци, который уже был один раз помилован, а также задумать соответствующее наказание тем, кто в его отсутствие осмелился покуситься на трон Петра.

Осенью 997 года Григорий и имперское войско еще даже не двинулись в сторону Рима, когда Оттон получил послание от Иоанна XVI. Он раскаялся, был готов пересмотреть свои действия и немедленно оставить папский трон. Но было уже слишком поздно. В начале 998 года Рим открыл ворота немецкому папе и императору. Крешенци пытался сопротивляться, забаррикадировавшись в замке Святого Ангела. В итоге ему отрубили голову, а его тело сбросили в оборонительный ров замка. Джованни, которого поймали, когда он пытался спрятаться в укрепленной башне недалеко от города, ждала еще худшая участь.

Григорий V опасался, что Оттон будет слишком снисходительным. В конце концов, этот ученый калабрийский монах служил капелланом и исповедником его матери Феофано. Возможно, он был и наставником самого Оттона III, который мог решиться его помиловать. Тогда Григорий сыграл на опережение. Как только Джованни поймали, ему сразу выкололи глаза и отрезали нос и уши — самый быстрый и эффективный способ сделать кого-то неспособным к любой должности. Затем специально созванный синод низложил его и отлучил от церкви. Наступило время публичного глумления. Как и Константина два века назад, Джованни заставили ехать верхом на лошади задом наперед, держась за хвост животного, как за поводья, с бурдюком, надетым на голову, по улицам города среди плевков и издевательств толпы.

Это зрелище вызвало отвращение и возмутило Нила Россанского, отшельника, соотечественника Джованни, благочестивейшего человека, прославленного своей святостью (сегодня он прежде всего известен как основатель монастыря Гроттаферата на юге Рима). Хотя в свое время он критиковал честолюбие своего друга-монаха, узнав о его злоключениях, Нил поспешил в Рим, чтобы просить о снисхождении к нему. Он вернулся обратно разочарованным, испытывая отвращение, желая Григорию V и Оттону III за их грехи получить от Бога то же милосердие, что они оказали калабрийскому антипапе[196].