III век останется в истории церкви как время, когда римским императорам не удалось стереть с лица земли христианскую общину.

Последнюю серьезную попытку предпринял Диоклетиан в начале IV века. Среди прочих за это поплатился епископ Рима Марцеллин — первый, насколько известно, к кому применили титул «папа», термин греческого происхождения (, то есть «отец»), до тех пор используемый на Ближнем Востоке для обозначения глав поместных церквей, без особых различий. Смерть папы Марцеллина нанесла столь глубокую рану римской общине, что прошло два года, прежде чем они избрали преемника. Но переломный момент виднелся уже не за горами.

В начале III века христиане составляли одну десятую всего населения империи. Их церкви, безусловно, были самыми упорядоченными и хорошо управляемыми среди всех существующих религиозных организаций. Многие из них являлись довольно состоятельными и принадлежали к высшим социальным классам. Уничтожить их стало непосильной задачей. Это понимал уже император Галерий и потому издал Эдикт о веротерпимости в 311 году. Но самым ловким из всех был Константин. Как отмечал Амброджо Пьяццони в своей «Истории избрания пап» (Storia delle elezioni pontificie), в интересах христианского императора было, прежде всего, «разрешить ее [Римской церкви] деятельность, чтобы получить от нее поддержку, но особенно — чтобы контролировать ее наиболее возможным прямым образом»[40]. Так родился знаменитый Миланский эдикт 313 года, который впервые среди разрешенных религий перечислил и христианскую. Тем самым было создано смешение политических и религиозных властей, которое до той поры христианство никогда не испытывало. Абсолютно уникальный случай. Константин, политический и военный глава империи, был также и великим понтификом, то есть высшей религиозной властью. Среди прочего, он был уполномочен созывать советы и являлся как бы высшей инстанцией, к которой следовало обращаться в случае споров между поместными церквями.

Но титул папы не исчез. Между ним и императором, между папством и империей началось тысячелетнее сосуществование, знавшее взлеты и падения, но способное, как показало время, выдержать все испытания так, как в IV веке никто даже не мог себе представить.

Неудобный союзник

Первый папа, который испытал на себе, что значит быть приближенным к императору, был Либерий. Его избрание произошло в 352 году. Прошло почти 30 лет с Никейского собора[41] (на месте современного турецкого города Изник), была осуждена арианская ересь, отрицавшая божественную природу Иисуса и, следовательно, его единосущность с Отцом. Но движение ариан не утратило своей силы и продолжало набирать себе новообращенных повсеместно, особенно на Востоке, где царствовал Констанций II[42], один из сыновей Константина. Западной частью управлял другой император — Констант. Констанций II принял арианство по причинам, не имевшим ничего общего с богословием — только с политикой, и, когда умер Констант, убедился, что союз Запада и Востока должен состояться через единство христианского учения, которым, однако, не могло быть арианство, которое он исповедовал.

На своем пути, однако, Констанций II встретил епископа из Александрии, Афанасия Великого, поборника антиарианства, которого решительно защищал Либерий во имя каноничности решений, принятых в Никее. Дискредитировать Афанасия и нейтрализовать папу, который его защищает, стало навязчивой идеей императора. Чтобы достичь этой цели после проведения двух синодов и бесконечных дискуссий, он арестовал Либерия, перевез в Милан, где его низложили на очередном соборе и отправили в ссылку в Берое во Фракии. Здесь Либерий, наконец, уступил и подписал Символ веры с умеренно проарианской позицией. Затем он вернулся в Рим. Казалось, что даже сам Констанций не возражал, что все решилось. Однако возникла проблема: за это время на место Либерия император избрал некого Феликса. В итоге Святой Престол оказался занят. Впрочем, даже если низложение Либерия кажется нам несправедливым, «необходимо помнить, что формально оно было законным», как напоминает Эмануэла Принцивалли, «учитывая, что Миланский собор можно считать вселенским, поскольку он был созван императором, а отказ Либерия подписать решение привел к низложению и ссылке»[43]. Добавим к этому, что Феликс не был совсем уж посторонним: он служил архидиаконом Римской церкви, и римляне уважали его так же, как и Либерия, на чьей стороне находилась значительная часть христиан из «хорошего общества» во главе с матронами. Что было делать? Констанций решил просто: пусть правят вместе. Это могло бы быть гениальным решением, но, согласно историку Феодориту, римляне, «высмеяв письмо императора [в котором он объявлял о своей идее], все вместе провозгласили: „Один Бог, один Христос, один епископ“»[44]. Путаница разрешилась только со смертью Феликса в 365 году, на год раньше, чем умер его соперник.

В этом деле немаловажной деталью становится выражение «Папский престол», впервые использованное Либерием в письме к епископу Евсевию Верчелльскому[45]. Это не только знак возрастающего самосознания Римской церкви по отношению к другим поместным церквям, но это также показатель важности и престижа тех, кто отныне будет занимать Святой Престол. Постепенно престол святого Петра начинает становиться синонимом настоящей власти: очевидной и вожделенной. Неслучайно в последние десятилетия IV века городские префекты и высшая гражданская власть, в отсутствие императора, в большинстве своем были христианами. Сарказм Аммиана Марцеллина, языческого историка, никогда не испытывавшего нежных чувств к церковной иерархии, рисует нам изображение папы как одного из «счастливцев, обогатившихся от даров матрон, который передвигается на колеснице, изысканно одет и устраивает пиры, еще более роскошные, чем у самого императора»[46]. Учитывая воинственную антихристианскую позицию Марцеллина, не следует удивляться, что после случая с Феликсом новый епископ будет избран ценой умерших и раненых.

О кровавых столкновениях между Дамасием и Урсином среди прочих источников нам сообщает составленная к концу века богатая любопытными деталями анонимная хроника, однозначно выступающая на стороне Урсина[47]. В тексте можно найти информацию о том, что «святой народ, сохранивший верность Либерию», в день его смерти избрал Урсина в базилике Юлия (современная Санта-Мария-ин-Трастевере), в то время как за рекой в церкви Сан-Лоренцо-ин-Лучина некие неуточненные «клятвопреступники» избрали Дамасия, «разрушенного честолюбием», «всегда жаждавшего стать епископом». А далее наступил хаос.

Сторонники Дамасия напали на соперников, когда те еще пребывали в базилике Юлия, и учинили резню. После трех дней бесчинств Дамасий занял Латеранскую базилику, построенную по велению Константина и фактически уже ставшую символом епископской власти Рима, и там был рукоположен в епископы. Однако Урсин действовал быстрее. Его посвятили в сан в день избрания Дамасия. Но, как замечает Агостино Паравичини Бальяни, место тоже немаловажно[48], и, возможно, поэтому в глазах современников рукоположение Дамасия выглядело полностью законным. В этом были уверены и такие религиозные деятели, как Иероним Стридонский, секретарь папы Дамасия и автор так называемой Вульгаты — перевода Библии на латинский язык, которым в некоторой степени мы пользуемся до сих пор, а также выдающиеся епископы и богословы, такие как Руфин Аквилейский и особенно Амвросий Медиоланский, оказавший влияние на всю последующую в течение веков христианскую мысль.

Однако соперник Урсина не отступил. В течение следующих недель после двойного избрания происходит череда вооруженных нападений и кровавых схваток. Уже упомянутая урсинская хроника сообщает, что «Дамасий коварно взял в осаду Либерианскую базилику с помощью крестьян, гладиаторов, возничих и всего клира, вооруженного топорами, мечами и дубинами». В итоге в ряду сторонников Урсина были бесчисленные раненые и около 160 человек убиты, «а со стороны Дамасия никто не умер»[49].

После двух лет беспорядков и насилия Дамасий смог укрепить свое положение. Это произошло благодаря помощи префекта Вивенция, примкнувшего к нему после того, как он, скорее всего, понял, какая из этих двух соперничающих между собой сил должна победить.

Мы говорим об одном из самых значительных понтификатов всего IV века — мы уже упомянули о Вульгате, которую Дамасий заказал у Иеронима. И именно этот папа утвердил раз и навсегда верховенство Рима над всеми другими церквями. Главенство, которое исходит не от людского решения, а напрямую от слов Иисуса (знаменитое «ты — Пётр, и на сём камне Я создам Церковь Мою»[50]).

От войны с Урсином был двойной результат. Во-первых, Урсин оказался в ссылке (после смерти Дамасия он снова попытался избраться, но безуспешно). И, во-вторых, оказав помощь Дамасию в победе над соперником, светские власти почувствовали, что обязаны все глубже вовлекаться в дела вселенской церкви. В том числе потому, что в это время, в 380 году, в повседневной жизни христиан, разбросанных по всей империи, появилось огромное новшество. Своим декретом император Феодосий[51] постановил, что «все народы должны следовать религии, переданной римлянам святым апостолом Петром, которую сегодня исповедуют понтифик Дамасий и Петр, епископ Александрии»[52]. В общем, христианство из religio licita сделалось religio imperii[53].

«Короткий век» Рима

В позднеантичной истории Рима существует «короткий век», который начинается в 410 году. Это annus horribilis[54] разграбления города Аларихом[55]. Это было временем опустошения и смерти, истребления вещей и людей, но, прежде всего, это было трагичное окончание мира, который до тех пор считал себя, свою идентичность и свою историю исключительно в тесной связи с языческой традицией. Симбиоз был настолько тесным, что превратил в объект культа самих основателей города. Все это окончилось после 24–26 августа 410 года.

Когда Аларих захватил Рим и предал его огню и мечу, перед ним лежал город, потерявший статус столицы в пользу Константинополя, но он все еще сохранял статус самого многочисленного центра империи. Виллы сенаторов были городом в городе, Рим являлся богатейшим поселением. Помимо частных владений его роскошь воплощалась в огромных монументах, общественных зданиях, языческих храмах, покрытых золотом. Даже крупные церкви, построенные в течение IV века, обладали своими сокровищами, но они располагались далеко от городского центра между форумами и Капитолийским холмом, сохранявшим нетронутые символы по-прежнему уважаемого и помпезного язычества. Именно сюда арианец Аларих выплеснул свой гнев. Как пишет Умберто Роберто в своей книге «Захваченный Рим. Разграбление города от галлов до ландскнехтов» (Roma capta. Il Sacco della città dai Galli ai Lanzichenecchi), целью Алариха был не «христианский Рим Петра и Павла, а языческий Рим цезарей и античных божеств, которые веками защищали город и возвысили его до статуса мировой империи. Величие этого Рима было сметено разграблением и никогда уже не восстановилось»[56]. А что же римский папа?

Накануне нападения Иннокентий[57] был в Равенне у Гонория, который управлял pars occidentalis[58] империи, чтобы упросить его принять меры, которые бы препятствовали дальнейшему разрушению города. Каждая попытка спасти столицу оказывалась тщетной, но в то же время служила дальнейшему сплочению двух властей — гражданской и религиозной, где первая все больше убеждалась в своей силе и способности управлять второй. Мы ясно это увидим в момент смерти Зосимы, преемника Иннокентия.

Шел 418 год. Похороны папы еще не состоялись, когда диаконы и некоторые пресвитеры, собравшиеся в Латеранской базилике, избрали архидиакона Евлалия. Это было очень похоже на быстрое и решительное действие, поскольку уже на следующий день другая группа духовных сановников провозгласила папой Бонифация, старого и уважаемого пресвитера Иннокентия. Префект города, язычник Симмах, немедленно пишет Гонорию[59], выступая в защиту Евлалия. Действительно, он был избран первым. Но в каноничности его избрания императора убедил прежде всего факт того, что это произошло в «соответствующем месте»[60], то есть в Латеране — церкви епископов Рима. Сторонники Бонифация, однако, не отступили и в свою очередь воззвали к Гонорию. Они утверждали, что их кандидат был избран «советом всего христианского народа» и в присутствии 70 пресвитеров и девяти епископов, так что «все формальности были соблюдены»[61].

Стоит отметить не только то, что обе стороны ссылались на соответствие правилам избрания, но и естественность, с которой император выступил в роли арбитра, поскольку претенденты на папский престол потребовали решения именно от него.

Чтобы уладить эту проблему, Гонорий в феврале 419 года созвал собор в Сполето, но ни один из двух претендентов на нем не присутствовал. Тогда император назначил другой собор на июнь, а до того запретил противникам показываться в Риме. Однако Евлалий ослушался. 29 марта он со своими сторонниками занял Латеранскую базилику, решив на следующий день отпраздновать Пасху. Там его ожидали преторианцы[62] императора, который, в свою очередь, воспользовался удобным случаем, чтобы завершить дело: в течение трех дней он изгнал Евлалия и признал законным папой Бонифация. Чтобы избежать в будущем подобных двусмысленных ситуаций и напрасных трат ресурсов, император постановил, что, когда в следующий раз будут избраны два папы, «никто не сможет занять папский престол кроме того, кто будет избран путем голосования по Божьему суду и единодушным одобрением». Это положение едва ли было исполнено, однако позже заняло место в главе, посвященной избранию папы, в знаменитом «Декрете Грациана»[63] (Decretum Gratiani), первом сборнике канонических норм, составленном около середины XII века[64].

Упадок века, начавшийся еще с разграбления Рима Аларихом и существенного упадка языческого Рима, достиг своего пика в 476 году, когда был свергнут Ромул Август и распался сам политический Рим, воплощенный в Западной Римской империи. Утверждение, согласно которому подобное крушение «оставило огромную пустоту, которую ни один варварский царь или полководец не мог бы заполнить, но эту пустоту заполнила церковь»[65], возможно, слишком категорично. Действительно, епископы Рима в V веке осуществляли власть, которую было бы антиисторично назвать предвестником будущей светской власти, власть, возникавшую скорее «не из теоретического расчета, а из чистой необходимости»[66]. Но, разумеется, она оставила значимый след. Достаточно подумать о таком папе, как Лев Великий, который действительно был велик как в духовных, так и в управленческих делах. Лев остановил Аттилу[67] у врат Вечного города, и для него епископом Рима был сам святой Петр, которому сам Иисус передал на хранение ключи от рая. Помимо Льва Великого известен также папа Геласий, сформулировавший учение о «двух властях», согласно которой духовная власть является выше светской, которое оказало существенное влияние на средневековую доктрину об отношениях между папством и империей. Словом, в конце V века Римская церковь — это церковь торжествующая.

Но в 498 году стремительный и неуправляемый поток внутренних противоречий положил начало очередному этапу противостояния между папами и антипапами. Внутренний богословский спор снова стал casus belli[68]. На этот раз он был связан с так называемой монофизитской доктриной, осужденной на Халкидонском соборе в 451 году. Доктрина отрицала человеческую природу Христа. Из Константинополя (Виза́нтия[69]) ее поддержал император, а папа, естественно, — нет. Между анафемами[70] и схизмами[71] Анастасий II, преемник Геласия, пытался примириться с тем, что многие его современники восприняли это как уступку перед доводами монофизитов (несколько веков спустя то же самое толкование будет у Данте, отправившего Анастасия в Ад[72]). После его смерти кризис, связанный с избранием главы Римской церкви, продолжился.

22 ноября 498 года, через несколько часов после смерти Анастасия, несколько духовных лиц и сенаторов, собравшихся в Латеранской базилике, избирают диакона Симмаха. Другая группа сановников, собравшаяся в базилике Санта-Мария-Маджоре, избирает архипресвитера Лаврентия. Лаврентий был хорошо знаком с Анастасием, придерживался примирительной линии с Византией, а потому к нему благосклонно относился и сам император, носивший то же имя, что и недавно почивший папа — Анастасий[73]. Однако, чтобы уладить вопрос после неизменных беспорядков с сопутствующей расплатой в виде убитых и раненых, оба противника обратились не к самому императору, а к готскому королю Теодориху, который, придерживаясь арианских взглядов, тем не менее находился в отличных отношениях с иерархами Римской церкви. Фактически Теодорих стал наследником к тому моменту уже не существующей Западной Римской империи. Из Равенны он управлял территорией, которая, помимо всего итальянского полуострова, простиралась от территории современного Прованса до Далмации. У него были напряженные отношения как с франками (король которых, Хлодвиг, уже принял крещение), так и с восточным императором Анастасием.

Выбор его в качестве арбитра довольно неочевидный и немаловажный. Со времен последнего двойного избрания (Евлалия и Бонифация в 419 году[74]) император присвоил себе право присутствовать в момент избрания нового папы в качестве верховного сюзерена, что, по сути, равнялось праву императора утверждать кандидатуры на папский престол. Уже после 476 года это правило перешло в руки восточного императора. Именно по этой причине Теодорих планировал вмешаться в дела Рима, показав своему союзнику и одновременно сопернику с Востока Анастасию, кто на самом деле господствует в западной части некогода единой империи.

Согласно «Книге понтификов» (Liber pontificalis) — самому известному и древнему сборнику папских биографий, — Теодорих приказал, чтобы апостольский престол занял тот, «кто был избран первым или был поддержан большинством голосов»[75]. Впрочем, это не отменяло и чисто политический подтекст его выбора, который, очевидно, пал на Симмаха как на противника монофизитов и антивизантийца.

Симмах сразу же показал, что превосходно понимает все риски своего положения. Синод, созванный после его интронизации[76], установил, что действующий епископ Рима сам должен назначить преемника. И если это невозможно «по причине внезапной смерти папы», его избрание становится задачей «всего церковного сословия». Кроме того, «если, как это часто бывает, возникнут различные группы, между которыми возникнут споры, преимущество будет у большинства»[77]. Подобный декрет важен не только потому, что стал первым в объемной серии папских документов, регулирующих избрание папы. Декрет папы Симмаха важен еще и потому, что он впервые обозначил весьма ограниченную коллегию выборщиков («церковное сословие» вместо неопределенного «народа») и ввел концепцию большинства, которую более детально рассмотрят на третьем Латеранском соборе 1179 года[78]. Тем не менее положение, наделявшее папу полномочием самому называть своего преемника, станет предвестником новых испытаний для церкви.

Новый антипапа, Лаврентий, сперва подчинился решениям синода, однако вскоре все же принял назначение в сан епископом Ночеры. Примерно три года спустя Лаврентий утратил власть и фактически сошел со сцены. В 501 году его сторонники стали настраивать Теодориха против папы. Симмах обвинялся в изменении даты празднования Пасхи, растрате церковных средств и прелюбодеянии (что, кстати, сказать, и могло быть правдой, так как являлось довольно частым явлением в силу того, что на тот момент строгий целибат для священников фактически отсутствовал[79]). Симмах был оправдан по всем обвинениям на основе принципа, который останется в будущем и который знатоки канонического права могут сказать наизусть: «Prima sedes a nemine iudicatur». Его можно перевести примерно: «Никакой человеческий суд не может судить папу»[80][81].

Симмаху удалось спастись. Но с этого момента ситуация становилась все более запутанной. Информация, которая содержится в довольно предвзятых по отношениях к обеим сторонам источниках, едва ли может помочь внести ясность. Тем не менее ясно одно: пока Симмах отстаивал свои интересы, а в городе противоборствующие группы продолжали соперничество, в 502–506 годах Лаврентий занял Латеран и обосновался там. Тогда Симмах превратил необходимость в добродетель и совершил беспрецедентный для того времени поступок. Впервые в истории римский папа, под давлением обстоятельств, решает обосноваться в Ватикане.

В течение V века разграбление, совершенное Аларихом, и многочисленные набеги войск Гейзериха[82] оставили множество следов своего пребывания на римском ландшафте. Кроме того, на само население повлиял перенос столицы в Византию, вследствие чего его доля сократилась почти вдвое по сравнению с миллионом человек полтора века назад. Среди великих зданий, утративших часть своих сокровищ, была Латеранская базилика, хотя она и оставалась церковью, посвященной Святейшему Спасителю, самой главной в Риме, местом, где избирается и рукополагается епископ — глава вселенской церкви, и местом, где он пребывает. Симмах не только был вынужден переехать на окраину за пределы стены Аврелиана[83], но и оказался в беднейшем квартале Рима, где жили бездомные и многодетные семьи. В 500 году Теодорих решил приехать в город и посетить гробницу святого Петра, что увеличило престиж апостола[84]. И, хотя Ватикан оставался неуютным и неблагополучным местом, Симмах принялся за дело немедлленно.

По бокам от фасада базилики Константина появились две постройки, предназначенные для размещения самого Симмаха и его приближенных — первый вариант апостольского дворца. Чтобы облегчить поток паломников, он приказал покрыть дорогу, ведущую к гробнице Адриана, портиками (по этой же схеме была обустроена Виа делла Кончилиационе VI века, на которой портики служили также укрытием от непогоды). Для более удобного посещения гробницы Петра были построены новые боковые входы в базилику с лестницами, способными преодолевать перепады высоты до семи метров. Гробница также была расширена и обставлена новой оградой. В трансепте[85], наподобие того, как было выстроено в Латеранской базилике, появились три оратория[86], один из которых посвятили Святому Кресту. Снаружи, перед входом в церковь, со всех сторон портик украсили мозаикой и мраморными орнаментами. Присутствие папы Симмаха принесло пользу всему кварталу: епископ создал систему взаимопомощи для бедных и предоставил специальное учреждение подобное тем, что он построит в районе базилик Святого Павла и Святого Лаврентия, храмов за городскими стенами, не попавшими под влияние его соперника.

Однако победа Симмаха оказалась недолгой. Когда Теодорих, наконец освободившись от обременительных военных обязанностей на восточной границе, вернулся в Рим, он вознамерился решить этот вопрос раз и навсегда. Сторонники Симмаха, как и последователи Лаврентия, встречались в разных социальных группах. Единственной точкой соприкосновения был вопрос монофизитства, которому Симмах продолжал активно противодействовать посредством решительных действий, вынуждая всю общину занять определенную позицию. Со временем в рядах сторонников Лаврентия начались шатания. И даже Теодорих, в прошлом поверивший в обвинения против Симмаха, теперь отбросил всякие сомнения и склонился на его сторону. Лаврентий понял, что его время прошло. Fragmentum Laurentianum, современная ему хроника, принявшая, по всей видимости, его сторону, сообщает, что «не желая, чтобы в городе продолжалось насилие, Лаврентий добровольно удалился в имение патриция Феста, где вел жизнь аскета»[87]. Там он в неуказанную дату встретил свою смерть.

Выбрать преемника

Неизвестно, воспользовался ли сам Симмах правом выбрать себе преемника. Насколько известно, первый случай, когда действующий папа применил это право, произошел при Феликсе IV. Шел 530 год, Феликс почувствовал приближающуюся смерть и назначил своим преемником архидиакона Бонифация. Однако народ и сенат протестовали. Их симпатии были на стороне некого Диоскора. Бонифаций и Диоскор были разными. Первый по происхождению был германцем и в вековом соперничестве между Равенной и Византием однозначно склонялся к западной столице. Диоскора можно охарактеризовать как опытного дипломата, в свое время успешно защищавшего Симмаха перед Теодорихом. Среди его наиболее успешных миссий можно особенно выделить ту, в которой ему удалось убедить Константинопольского патриарха Иоанна II отречься от монофизитства и всецело присоединиться к позиции Рима, что положило конец схизме, длившейся десятилетия. В итоге Диоскор явно превосходил Бонифация.

И действительно, 22 сентября, в то время как меньшинство избирает и принимает в сан Бонифация II в зале Латеранского дворца, в близлежащей базилике Спасителя большинство духовенства с триумфом превозглашают своим папой Диоскора. Однако в этот раз обошлось без жертв. Всего лишь через 22 дня после двойного избрания Диоскор умирает (по естественным причинам), оставляя для Бонифация возможность еще больше укрепиться в своем положении. В битве сразу же объявился победитель. Законный? Кто знает. Так или иначе, указав Бонифация II в официальном списке пап, «Папский ежегодник»[88] (Annuario Pontificio) лаконично предупреждает примечанием внизу страницы: «Вероятно, можно считать избрание Диоскора законным»[89].

Однако назначить собственного преемника, а потом передумать могло оказаться очень рискованной затеей, особенно в том случае, если избранный папа окажется человеком амбициозным, человеком, который, взяв в руки власть, уже не захочет ее выпускать. Так случилось с признанным преемником, а потом отвергнутым Бонифацием II диаконом Вигилием, главным сеятелем интриг и заговоров между Римом и Византием. Эти интриги в конечном итоге привели его на престол святого Петра, но только после трех избранных понтификов и после того, как он насильно низложит последнего из них, Сильверия. Хотя историки до сих пор спорят о том, насколько действительным можно считать отречение Сильверия, поступившего так 11 ноября 537 года, всего за несколько дней до своей смерти от побоев и издевательств.

Восхождение Вигилия, не столько антипапы, сколько узурпатора папского престола, произошедшее еще при жизни Сильверия, было признано духовенством законным только после его смерти[90]. Период его понтификата стоит запомнить прежде всего за так называемую Прагматическую санкцию, которая была издана в 554 году императором Юстинианом. Она обеспечивала существенные привилегии римским епископам в Италии, которая была только что отвоевана у готов. В обмен на это император снова вернул свое старое преимущественное право утверждать избрание папы.

Очень долгий период времени, требовавшийся для рукоположения новоизбранного папы, начнет сокращаться только в 678 году, когда папа Агафон добьется от Константина IV, чтобы подтверждение кандидатуры на папский престол приходило не лично от императора, а от экзарха[91], пребывающего в Равенне[92]. Исходя из идеи выбора собственного правопреемника, обуславливающей апостольскую преемственность, понтифики в то же время оказались под давлением политической власти, отождествляющей себя как defensor Ecclesiae[93].

Кроме того, Рим в тот период находился на периферии империи. Хотя, как хочет нас уверить историк Прокопий[94], он и не сократился до уровня небольшого поселения, в определенный момент войны с готами[95], но, безусловно, утратил свой былой лоск и величие. Во второй половине VI века население исчислялось десятками, максимум сотней тысяч, но не больше[96]. Народ, включая патрициев, в поисках убежища отправился в другие места, и даже сословие сенаторов, управлявшее городом, фактически испарилось. На фоне осад, голода, коррупции те, кто остался в городе, жили в довольно бедственных условиях. Однако к концу века судьба наконец-то улыбнулась римлянам. Это связано с появлением великого понтифика — Григория Великого.

Григорий, обладая серьезным политико-административным опытом и даже службой в качестве praefectus Urbis[97], стал первым папой, решившим систематически и организованно использовать обширнейшие владения, которые на различных основаниях находились в распоряжении церкви, особенно в Кампании, Калабрии и Сицилии, а также в Галлии, Африке и некоторых частях Балкан[98]. Его целью было обеспечить все нужды не только христианской общины Рима, но и всех римлян. Естественно, мы пока не говорим о Папском государстве или даже о Патримонии святого Петра[99]. Как отмечает Паоло Делогу, «гораздо более вероятно, что в духе милосердия в моменты особой необходимости [Григорий Великий] решил восполнить недостаток общественного служения, осуществляя церковную благотворительность в более широком смысле, что составляло одно из основных проявлений его пастырской деятельности для города»[100]. При этом нельзя отрицать, что даже спорадически и в чрезвычайных случаях с этого времени духовная и вселенская природа папства начинает действовать параллельно с прагматичной и материальной властью над народом, проживающим в Риме и на церковных территориях, что выходит за рамки понятия паствы, обращенной к Слову Божию.

Однако Григорий был личностью уникальной в своем времени. Ему предшествовали папы слабые и неспособные вести себя на равных с Византией, которая любым способом пыталась вернуть контроль над ситуацией[101]. Так обстояли дела, пока не появился Мартин I — последний понтифик, которого церковь почитает как мученика. Столкнувшись с очередным христологическим спором, в котором император (в данном случае Констанс II) утверждает, что знает больше, чем епископ Рима, Мартин осмеливается отречься от него, не обращая внимания на то, что последний еще не утвердил его избрание. В результате по приказу Константа II Мартин был арестован и выслан в отдаленный и разоренный Крым. Это случилось в 655 году. Когда Мартин умирает после месяцев лишений, физического и психологического насилия и инсценированного суда, на котором смертную казнь заменили на пожизненное заключение, в Риме уже целый год у власти находился новый папа — Евгений I. «Папский ежегодник» утверждает, что Евгений был законным, так как «по-видимому, святой Мартин не высказывал никаких возражений»[102]. Но в датах начала понтификата информация не сходится: как Евгений мог занять престол на один год и месяц раньше, чем закончился (со смертью) понтификат Мартина? Могли ли быть одновременно два законных правящих понтифика? Некоторые историки полагают, что до смерти Мартина Евгения следует считать антипапой и только после смерти первого — законным папой[103]. Проблема сводится к тому, что не хватает формального акта, который бы подтвердил избрание, которое бы предвещало «новое начало» понтификата, как это случилось, например, с папой Вигилием в 537 году[104]. Возможно, это объясняет, почему теория о Евгении сначала как антипапе, а затем как папе не была принята составителями официальной хронологии понтификов[105], которые сразу причислили его к законным. Тем не менее несоответствие сохраняется.

Несколько лет спустя после печальной истории Мартина I в Риме разгорелся новый спор совсем не богословского характера. После смерти папы Иоанна V священство объединилось вокруг архипресвитера Петра. Они уже собирались приступить к процедуре избрания, как обнаружили, что Латеранскаяя базилика окружена плотным кольцом вооруженных солдат. Это были те же самые люди, кто стоял гарнизоном и около соседней базилики Святого Стефана на Целийском холме. У них был свой кандидат — пресвитер Теодор. Их желание высказать свое мнение не должно вызывать удивления, учитывая, что армия давно признавалась, даже императором, автономным гражданским органом, включенным в общественно-политическую жизнь города[106].

Петр так и не был избран (хотя было бы интересно, какое имя он бы выбрал[107]: Петр II или из уважения к апостолу сменил бы его, что уже впервые произошло с Иоанном II в 533 году. Однако в его случае проблема заключалась в том, что, будучи простым священником, его звали Меркурий, как языческого бога). После отвержения кандидатуры Петра духовенство предложило в качестве компромисса фигуру Конона, старого и уважаемого пресвитера, сына военного — что казалось значительным преимуществом. Как и большинство пап этого периода, Конон правил недолго — 11 месяцев. После его смерти в 687 году Теодор возобновил попытки прийти к власти. Но тут на сцене возникает беспринципная личность — архидиакон Пасхалий.

Пасхалий уже давно подкупил экзарха Равенны, чтобы, когда придет время, заполучить его поддержку. Теперь борьба между кандидатами на Святой Престол стали не только более ожесточенными, но и длились дольше: недели и даже месяцы. На этот раз, как и в прошлый, стычка продлилась до тех пор, пока на горизонте не возникло третье имя, которое бы всех устроило. Это был пресвитер Сергий. Как только Сергий вступил в должность, экзарх Равенны, которому Пасхалий обещал сто золотых фунтов в обмен на утверждение его избрания, не желая упустить такую возможность, принял предложение Пасхалия и напал на Рим. В своем стремлении к денежному вознаграждению и убежденный в том, что один папа ничем не хуже другого, требует сто фунтов от Сергия. И, хотя Сергий сопротивлялся и возражал, ему в итоге пришлось уступить.

Едва ли мы можем считать Пасхалия и Теодора антипапами (хотя стоит задаться вопросом, почему «Папский ежегодник» упоминает их именно так[108]). Но, несомненно, история их противостояния дает достаточно представления о том, как семь веков после святого Петра церковь преодолевала сложности и пыталась добиться независимости от светских властей в попытках выработать строгие правила, когда дело касалось избрания ее главы.

Ситуация значительно поменялась столетие спустя, когда Святой Престол занимал Стефан II. Итальянский полуостров был охвачен войнами, обстановка сильно накалилась из-за присутствия лангобардов, которые из более-менее надежных сторонников папства превратились в агрессивную силу и представляли собой настоящую опасность. В 752 году они не только контролировали Равенну и значительную часть экзархата, но и напрямую угрожали самому Риму. Византия была далеко, к тому же она с трудом отражала наступление арабских войск династии Омейядов и не имела практически никакой возможности вмешаться. Кроме того, на тот момент Византия враждовала и с папством, противостоявшим иконоборческой кампании[109]: в 730 году император Лев III даже намекнул Григорию II, что тот может повторить судьбу папы Мартина, сосланного в Крым[110]. И тогда Стефан сделал ход, который в значительной степени повлиял на европейскую историю: он призвал на помощь короля франков Пипина Короткого.

Пипин не только дважды разгромил короля лангобардов Айстульфа, освободив Рим от нависшего кошмара, но и в обмен на титул patricius Romanorum[111] (возможно, его даровали с согласия самого императора Константина V, что показывает, насколько их позиции оставались недостаточно крепкими)[112] пообещал Стефану II передать ему все завоеванные территории: от Равенны до Римини и Сенигаллии, внутренние земли Форли, Сан-Марино, Урбино, Губбио, вплоть до Нарни[113], — полосу земли, которая соединяла Рим с Адриатикой и уже близко напоминала территорию, которая до 1870 года называлась Папской областью.

Но эти владения принадлежали церкви только на бумаге, в то время как восточный император продолжал требовать их себе. Раскол, появившийся среди духовенства после смерти папы Стефана II в 757 году, на короткое время возродил провизантийскую партию, представленную на тот момент архидиаконом Феофилактом. Но это была всего лишь вспышка, погасшая без каких-либо значимых последствий, и на передний план выступила фигура диакона Павела, брата умершего Стефана, убежденного сторонника профранкской политики. Вероятно, именно к этому периоду относится самая известная средневековая подделка Constitutum Constantini, так называемый Константинов дар[114], на котором папы основывали законность своей светской власти в течение многих веков.

Документ служил доказательством того, что в первой половине IV века христианский император предоставил папе Сильвестру и его преемникам преимущество в использовании имперских знаков и владение Римом, прилегающими территориями и некоторыми западными римскими провинциями. Историки до сих пор горячо спорят о том, кто именно и с какой целью задумал и изготовил «Дар». Паоло Делогу относит составление ко временам Павла I[115], активного приверженца культа папы Сильвестра, объясняя причину его возикновения «заявлением против власти византийского императора», которая, в свою очередь, была противопоставлена власти франков, относительно которой ни один понтифик, по крайней мере до 1000 года, не осмеливался отстаивать какие-либо территориальные притязания[116].

И, хотя римская церковь открыто не выступала против Византии, ее прозападной политики было достаточно, чтобы гарантировать единство и усмирить внутренние распри. Как показало время, случившееся после смерти Павла I имело далеко идущие последствия, оказав колоссальное влияние не только на тех несчастных, которые были вовлечены в события, но также на процесс избрания понтификов, который после долгих лет беспорядка наконец-то подвергся реформированию.

Показательный случай

Главным героем следующего бурного периода стал мирянин по имени Константин.

Павел I был серьезно болен. Среди его врагов, с нетерпением ожидающих смерти понтифика, присутствовали четыре брата, принадлежавших к влиятельной семье из Непи, недалеко от Витербо: герцог Тото, Пассивус, Паскуале и Константин. Вместе они плели интриги и строили козни. Однако их замысел расправиться с умирающим папой был раскрыт, после чего они торжественно поклялись прекратить все попытки. Но стоило духовенству и представителям папского управления под руководством влиятельнейшего примицерия (главы церковных нотариев) Христофора отвернуться, как четверо братьев взялись за старое. С Павлом I еще не успели проститься, как Рим был захвачен войсками, прибывшими из Тосканы. Дежуривший караул, быший, скорее всего, в сговоре, пропустил их. В тот же час, когда объявили о смерти папы Павла I, Константин выступил перед толпой, которая провозгласила его преемником и триумфально понесла к Латерану. Как таковые выборы не состояись, было только провозглашение народом, в то время как духовенство не участвовало. Но, когда Константин вошел в капеллу Святого Лаврентия (настоящая Sancta Sanctorum в комплексе Святой лестницы), то привел в негодование епископа Палестрины Георгия тем, что он никогда не приносил обетов. Константин был мирянином[117], но в нарушение всех святых канонов потребовал сразу же рукоположить его сначала в иподиаконы, а затем в диаконы. Это случилось 29 июня 767 года. Георгий уступил из страха и через несколько дней вместе с епископами Альбано и Порто в окружении духовенства, а также вооруженных людей рукоположил Константина в новые епископы Рима в базилике Святого Петра.

Так Константин вступил в должность. Он правил железной рукой, подавлял внутреннюю оппозицию, но вместе с тем исполнял прямые обязанности понтифика: назначал диаконов и пресвитеров, рукополагал в епископы, совершал обычную пастырскую и литургическую практику. Между тем его противники под руководством примицерия Христофора вынашивали планы мщения. И поскольку враг моего врага — мой друг, к заговору привлекли лангобардов. Их король Дезидерий, с которым Христофор установил тайную связь, с приятным удивлением осознал, что снова может вмешиваться в дела Рима. Возможно даже, что после смещения Константина у него могло получиться посадить на престол дружественного себе папу. Однако, с легкостью взяв Рим и разгромив союз четырех братьев, Дезидерий и его люди не смогли помешать проведению выборов по всем правилам, на которых папой был избран пресвитер Стефан, третий папа с таким именем. Это случилось 1 августа 768 года.

Немедленно были предприняты жесточайшие карательные меры против сторонников Константина, в том числе против его братьев: Тото умер в битве, Пассивусу выкололи глаза и отрезали язык — таков был византийский обычай нейтрализовать противника, делая его непригодным для любой должности[118]. Аналогичная участь постигла и епископа Теодора, особо ревностно служившего антипапе, а также лангобрадского пресвитера Вальдиперта, который сильно ошибся в расчете времени и подтолкнул толпу провозгласить некого монаха Филиппа с намерением назначить папу, угодного Дезидерию. В течение нескольких часов, пока Вальдиперт, покалеченный, как и другие, задыхался в одиночной камере в Латеране, невиновный Филипп отправился обратно в монастырь, где и вернулся в безвестность, из которой он ненадолго вышел[119].

Что касается Константина, «Книга понтификов» сообщает нам, что его вытащили из Латерана и заставили совершить унизительную поездку по улицам Рима верхом на лошади, восседая на «дамском седле» с «тяжелыми грузами, привязанными к ногам», под глумление толпы[121]. Возможно, именно так составитель жития Стефана III хотел описать садистские истязания? В любом случае худшее ждало Константина еще впереди: 6 августа он был формально низвержен с поста папы, после чего на площади ему выкололи глаза. Источники описывают мучительный процесс, в ходе которого несчастный, ужасно изувеченный, бросился на землю, прося прощения, в то время как епископы и пресвитеры давали ему пощечины, называя «узурпатором папского престола». Затем, после сожжения всех актов его понтификата, Константина отправили в монастырь, наименование которого источники не сообщают, где он и умер, всеми забытый, в неустановленную дату[122].

История Константина II стоит того, чтобы ее изучили во всех аспектах, поскольку впервые становится ясно, насколько борьба за папский престол превращается в борьбу между группами лиц, стремящихся к власти[123]. В следующие века это станет очевидно. Но уже здесь можно различить три партии: высшее папское руководство; знатные семьи Рима и окрестностей; лангобарды. Стефан III, кандидат от первой группы, разгромил две другие. Возможно также, что его ожесточение против Константина скрывало страх, что тринадцать месяцев правления церковью, прошедших без присутствия соперника, могут рано или поздно привести к пересмотру его понтификата. Итак, если он был обеспокоен именно этим, то Стефан III обладал даром предвидения: многие современные историки как раз по этой причине рассматривают Константина II в качестве законного понтифика[124]. Но его печальная история показательна еще и по другой причине: она демонстрирует нам первый завершенный образец damnatio memoriae, который отныне церковь будет использовать против своих внутренних и внешних врагов.

Именно опираясь на случай Константина II, Геральд Шведлер перечислил элементы этой практики, из которых наиболее повторяющийся — уничтожение любого упоминания о месте смерти и захоронения damnatus[125] (очевидно, чтобы избежать памятного паломничества). Удивительный вывод Шведлера по этому вопросу заключается в том, что места упокоения известны только для 13 из 36 антипап, упомянутых в «Папском ежегоднике»[126].

Позднее у damnatio memoriae появится так называемый construens[127]. Не столько уничтожение памяти, сколько выработка «официальной» памяти, повествование, которое должно передаваться потомкам, исходя из мотивов победителя. Шведлер снова поясняет, не уходя далеко от истины, что «история пап — это история пап-победителей», чья церковь «обладает особенной формой Ecclesia triumphans, где Божий труд помогает торжествовать над превратностями судьбы»[128]. Составители «Книги понтификов» хорошо это понимали, осознавая, что не могут допустить сомнений при перечислении последовательности настоящих преемников Петра. Таким образом, они были вынуждены вмешиваться в источник, внося небрежные поправки и пояснения или вовсе игнорируя подобные двусмысленные ситуации[129].

Но вернемся в последний раз к истории несчастного Константина II. Латеранский собор, открытый Стефаном III 12 апреля 769 года, на котором был обвинен Константин, также занялся уточнением правил избрания понтифика. В сущности, главным было определить активных и пассивных выборщиков. В первую группу попадало духовенство со всеми священниками и самыми высокими церковными иерархами, были категорически исключены миряне, тем более военные, их роль сводилась к провозглашению избранного. Ко второй группе, из которой можно было избирать, относились только «кардиналы-пресвитеры или диаконы»[130]. Очевидно, что слово «кардинал» не использовалось в том значении, в котором оно известно нам. В контексте VIII века оно обозначает «ось» (cardini), вокруг которой вращается жизнь общины, то есть главных соратников действующего епископа, настоятелей важнейших церквей Рима, каким был сам Стефан, настоятель церкви Святой Цецилии.

Чтобы увидеть, как прелаты в узнаваемых плоских шляпах и длинных пурпурных мантиях станут полновластно решать судьбы церкви, осталось подождать еще немного.