В период со второго по третий век христианство в Риме стало меняться. Те из первого поколения, кто видел собственными глазами и слышал собственными ушами учение Иисуса из Назарета и донес его до столицы империи, уже давно умерли. Не было в живых даже их последователей.
Более или менее систематические преследования императоров Нерона и Домициана уступили место эпизодическим антихристианским нападкам, которым способствовали слишком рьяные консулы или черный пиар, обвинявший христиан в людоедстве и убийствах младенцев[6]. Жизнь последователей Христа по-прежнему была сложной, хотя бы из-за того, что полностью зависела от настроения того, кто в данный момент занимал место императора. В связи с этим христиане нового поколения, особенно в Риме, сталкивались с вопросами и проблемами, которые первые из первых вообще не могли себе даже вообразить. Естественно, новые пытались не просто выжить, чтобы свидетельствовать о вере, но и придать этой вере содержание, разделяемое и принимаемое всеми, а также форму, способную сосуществовать в социальной организации империи, — и таким образом передать ее следующим поколениям.
Именно тогда утвердилась идея так называемого моноепископата. Вторая половина II века. Социолог религии Родни Старк подсчитал, что в тот период на 60 миллионов римских подданных приходилось около 200 000 христиан, и их число увеличивалось на 40 % каждые 10 лет. Они развивали самобытную культуру, существенно отличающуюся от других, кипящих в плавильном котле империи[7]. В основном они обитали в городах и были представлены преимущественно в Сирии, в современной Турции, Аравии, в меньшей степени в Египте и других регионах Северной Африки. По мнению историка Роберта М. Гранта, в Риме их было около 7000[8]. Расцветал прозелитизм. Новая религия очаровывала и соблазняла. Самопровозглашенные проповедники объявляли себя толкователями веры, напрямую осененными божественным даром. Они передвигались из города в город, живя на милостыню верующих. Часто эти деятели никем не контролировались и распространяли ошибочные доктрины и практики. Возникали ереси, именно для противостояния им и был создан моноепископат. На поле вышел «наблюдатель» (дословный перевод с греческого слова epìskopos).
Если до тех пор каждая церковь управлялась коллегией пресвитеров в подражание иудейскому совету старейшин (presbyteroi действительно переводилось как «самые старые»), то отныне исключительной признанной властью стал епископ, которого воспринимали как единственного посредника между общиной верующих и спасением, обещанным Христом. Этот новый глава сам обычно был пресвитером, которому на более низком уровне помогали диаконы (diàkonos — «слуга»).
Сопротивления в то время вполне хватало. Самый большой поклонник нового, Игнатий Богоносец, обвинил сторонников старого порядка в иудаизме и энергично призвал оставить гордыню и обратиться в khristianismós (выражение, которое мы встречаем здесь впервые), а затем позвал следовать за епископом, как Иисус следовал за Отцом, поскольку «где появляется епископ, там и община, так же как где Иисус Христос, там и католическая церковь»[9]. В конце концов, Игнатий выиграл битву. Влиятельность «наблюдателя» утвердилась столь сильно, что вскоре в каждой поместной церкви средней величины составляли списки собственных епископов с претензией на то, что прослеживают их преемственность до самих апостолов — только чтобы продемонстрировать, что эта община никогда не колебалась в своей приверженности истинной вере.
Один из первых тщательно составленных списков посвящен епископам Рима. Этим занимался Ириней Лионский, епископ Лиона, утонченный богослов и непримиримый враг любой формы ереси.
Почему именно Рим? Все же потребовалось какое-то время, чтобы моноепископат утвердился в данной части империи. Первопроходцем в этом деле стала Малая Азия, затем Египет, где, по рассказам Иеронима Стридонского[10], на заре III века в Александрии уже присутствовал епископ. В Риме он появился более-менее в этот же период. Тогда почему Ириней, который сам был родом из Малой Азии, решая указать место, куда следует обратиться в поисках истины, выбрал столицу империи? И кем были те самые предполагаемые епископы, очевидно восходящие к Петру и Павлу?
Когда около 190 года Ириней пишет труд «Против ересей» и вставляет туда то, что потом станет самым настоящим первым списком пап в истории, Рим уже устанавливает свое верховенство над всеми остальными церквями. В знаменитом письме к христианам столицы Игнатия Богоносца, большого сторонника моноепископата, читаем черным по белому: незадолго до того, как его бросили на растерзание зверям, он написал, что их церковь «первенствует в любви» над всеми остальными[11]. Ириней весьма ясно выразился. Верные христиане должны смотреть именно на эту церковь, объяснял он, «из-за ее более влиятельного происхождения» относительно других и потому, что это церковь, «в которой для всех людей всегда сохраняется традиция, идущая от апостолов»[12]. В действительности задолго до Иринея и Игнатия к концу I века произошло то, что стало водоразделом в истории отношений Рима и остального христианского мира.
Некоторые пресвитеры из Коринфа были смещены и изгнаны группой мятежных верующих. Коринф — вовсе не провинциальная деревня, а один из шести или семи наиболее населенных городов империи. В нем было 100 000 жителей и богатая церковь, причем одна из самых старых. Почему же для свершения правосудия смещенные пресвитеры обращаются в Рим? Евсевий Кесарийский, излагающий нам этот факт, пишет об этом два века спустя, и ему даже не приходит в голову оспаривать верховенство церкви, основанной Петром и Павлом. Он воспринимает это как должное, так же как и пресвитеры I века. Что в итоге и было справедливо: с полнотой своей власти Рим вмешался в это дело. Письмо, в котором коринфянам приказывается восстановить изгнанных, было воспринято очень серьезно. Более того, оно стало доктринальной и литургической отправной точкой, текстом, который следует читать публично и размышлять над ним. Его автором был некий Климент. Историки христианства его знают под именем Климент Римский.
Ириней поставил его в своем знаменитом списке в качестве третьего епископа после основателей. Этот список продолжался вплоть до конца его дней девятью другими именами, бо́льшая часть которых нам ни о чем не говорит. Тот, кто захочет, может полюбоваться их воображаемыми бородатыми портретами в знаменитых мозаиках, украшающих папскую базилику Святого Павла за городскими стенами: Лин, Анаклет, Климент, Эварист, Александр, Сикст, Телесфор, Гигин, Пий… Мы ничего о них не знаем. Конечно, это не вымышленные имена. Вот наиболее вероятная гипотеза: это пресвитеры среди пресвитеров, но наделенные такой властью, что возвышает их в церкви, которая все еще управляется по коллегиальной модели иудейского происхождения.
Годы спустя после Климента настал черед Аникета применить свою власть, чтобы попытаться уладить, правда, безуспешно, разногласия с Церковью Смирны насчет даты Пасхи. Это был 160 год. Можем ли мы назвать Аникета епископом? Не совсем. По крайней мере, потому, что мы не знаем обстоятельства и способ его избрания. Но как минимум с этого времени у нас есть более точные сведения о его преемниках. И все они выделялись тем, что вмешивались в важнейшие события в жизни всего христианского мира.
Как мы уже сказали, многое менялось в Римской церкви. Окончание первой волны гонений не только способствовало массовым обращениям, но и некоторому падению нравов. Многие авторитетные авторы, от Ермы до Оригена и Тертуллиана, обличали низкий уровень новокрещенных. Как, например, о новых христианах Рима в середине века писал Ерма: «Они довольствуются поверхностной верой, погруженные в дела, богатство, дружбу с язычниками и многими другими заботами этого мира»[13]. Другой пример меняющегося времени: греческий, язык Евангелия, уступал свое место латинскому в литургии и религиозных церемониях. Это очень не нравилось наиболее непримиримым ревнителям апостольской традиции. Они считали это формой попустительства.
Но были еще и ереси. Епископам того периода приходилось противостоять не только адопционизму[14] и модализму[15], ставившим под вопрос саму божественную природу Иисуса, но также и бороться с распространением настоящих параллельных церквей, таких как учения Маркиона и Монтана[16]. Можно ли было с ними договориться? И до какой степени? И что насчет тех верующих, которые плохо переносят суровость христианской морали? Столкнувшись с подобными вызовами, некоторые епископы, как Сотер или Виктор, выказали себя непреклонными. Их преемник Зефирин, бывший епископом почти 20 лет, начиная с 198 года[17], изображался критиками как снисходительный вплоть до мягкотелости, в особенности по отношению к раскаявшимся еретикам. Его обвиняли в том, что он позволил некоторым сектам беспрепятственно распространяться в Риме. Говорили, что при нем у модализма была полная свобода действий. Если использовать термины наших дней, то публика разделилась на «ригористов» и «веротерпимых» или, утрируя, на «консерваторов» и «прогрессистов». Конфликт обострился. Оставался один шаг до того, чтобы назвать еретиком самого епископа Рима. Именно так произошло при Каликсте, диаконе и приверженце Зефирина, избранном папой в 218 году[18]. У Каликста появился противник по имени Ипполит.
Ипполит — не только страстный и образованнейший пресвитер, убежденный ревнитель идей, происходящих непосредственно из учения апостолов, не допускающий отклонений или отступлений любого рода. Одновременно он был плодотворным писателем и феноменальным полемистом.
С его именем связана знаменитая римская статуя, в настоящее время расположенная в Ватиканской апостольской библиотеке, изображающая загадочную фигуру, сидящую на скамье. Тот факт, что по бокам от этой скамьи высечены названия некоторых произведений III века, приписываемых Ипполиту, долгое время служил свидетельством, что речь идет о нем самом. Однако теперь так не считают. Но среди тех названий было одно, отсылавшее к греческому тексту, известному как «Апостольское предание» (Tradizione apostolica), очень важному для того момента в истории, о котором мы говорим, потому что он содержит древнейшее из известных описание процедуры избрания епископов Рима.
Обычно этот источник датируют 215–220 годами, то есть временем избрания Каликста. Текст гласит, что епископ избирается «всем народом», и «когда он будет назван и понравится всем, пусть народ соберется вместе с пресвитерами и присутствующими епископами в воскресный день», один из которых «по просьбе всех, возложит руку на того, кто посвящается в сан епископа»[19]. Этот епископ затем возносил молитву Богу, которая по своему содержанию отражала идею Ипполита о церкви как об общности избранных, святых и нетленных мучеников[20].
Итак, Ипполит оспаривал избрание Каликста. В глазах Ипполита епископ Рима являл собой все самое худшее в упадке и безнравственности, распространявшихся, по его мнению, уже при Зефирине. В самом известном среди предписываемых Ипполиту произведений (даже здесь с некоторыми оговорками) — «Обличение всех ересей» (Confutazione di tutte le eresie)[21]– он не упустил случай сделать Каликста своей мишенью. Каликст был изображен как бездарный управляющий и мошенник, бывший раб, получивший епископский трон путем коррупции. Он поддерживал и поощрял ереси. Но прежде всего, он создал «школу катехизации, соперничающую с церковной» и управлял ею. Проблема в том, что у той самой школы катехизации было много сторонников. Можно даже сказать, что христиане Рима предпочитали именно ее. Ипполиту приходилось признавать, что туда принимаются «даже те, кто был изгнан из церкви по обвинительному приговору». По сути, были две соперничающие группы, две школы, две церкви. Но в конечном итоге победителем стала церковь Каликста. Даже сам Ипполит признавал, что «его ученики множатся». Возможно ли это? Скорее — да, потому что «там позволяются те удовольствия, которые Христос не допускал». Затем следует отрывок с перечислением этих удовольствий: матронам разрешалось выходить замуж за рабов, у пресвитеров и диаконов могло быть по две или три жены. Епископам, даже виновным в серьезных нарушениях, достаточно было попросить прощения у Каликста за свои грехи, и они могли спать спокойно. «И они безо всякого стыда после совершения стольких дерзостей пытались называть себя католической церковью»[22].
За подобной vis polemica[23] можно различить две концепции христианской жизни — противоположные, но обе достойные большого уважения. Элитарная, почти аристократическая — Ипполита; инклюзивная, народная, прислушивающаяся к нуждам израненных телом и духом, — Каликста. Последний отстаивал веру, соответствующую идее церкви как сообщества не только святых, но и грешников. Церковь, в которой все одинаково были предназначены к учению Христа, так же как, например, все одинаково были достойны погребения в катакомбах, не учитывая титулы и статусы, полученные при жизни. Достаточно посетить знаменитейшие катакомбы святого Каликста в Риме, чтобы получить представление об этом.
Источники, которыми мы располагаем, не сообщают о епископском избрании Ипполита в противоположность его сопернику, по этой причине многие ученые отказываются применять к нему термин «антипапа» или даже «антиепископ»[24]. У него точно имелось множество последователей, которых он объединил в общину, организованную в соответствии с железными принципами. Общину, которая вместе со своим лидером пережила Каликста, а также папу (здесь называем его так для удобства, но потом увидим, когда термин станет использоваться повсеместно), пришедшего ему на смену, — Урбана.
Это были относительно спокойные годы для многолюдной христианской общины Рима. Отношения с имперскими властями складывались более чем удовлетворительные. Обращения в сан, если не в императорском дворце, то среди представителей церкви, были далеко не редкостью. Многие матроны из «хорошего общества», воодушевленные политикой открытости, начатой Каликстом, обеспечивали церкви значительные доходы и важные связи на высоких уровнях власти. Письмо, датируемое 250 годом и переданное нам Евсевием Кесарийским, насчитывает в городе «46 пресвитеров, семь диаконов, 42 послушника, 52 экзорциста, чтеца и пономаря и более 1500 вдов и бедняков, их всех питает милость и благоволение Владыки»[26]. По оценкам историка Поля Маттеи, количество христиан в этот период в Риме колеблется от 10 000 до 50 000[27]. Мало для метрополии, где проживает как минимум 700 000 жителей. Но много, если подумать об объективных сложностях удержания в единстве всех этих людей путем организации и координации таких комплексных служений, как регулярные взносы от наиболее состоятельных членов и их использование в благотворительных целях; о содержании странствующих проповедников; об управлении школами катехизации; о ведении дел, связанных с различными культовыми нуждами и об общих трапезах; наконец, о помощи христианам, оказавшимся в тюрьме из-за веры или оставшимся без заработка; христианам пожилого возраста или потерпевшим кораблекрушение, а также тем, кому была необходима материальная поддержка в случае смерти родственников и проведения похорон в катакомбах. Согласно «Истории Августов» (Historia Augusta), сборнику биографий римских императоров, которому не всегда можно верить, Александра Севера[28] призвали разрешить спор об использовании определенных помещений между христианской общиной и таверной. Для сведения, решение принято в пользу таверны. Но даже если эта информация выдумана, автор не стал бы ее вносить в «Историю», если бы не посчитал правдоподобной[29]. Это показывает, до какой степени ежедневная жизнь христианина переплеталась с жизнями любых других горожан, проживавших в столице империи.
Однако золотой век длился недолго. Ипполит был еще жив, когда в 235 году убили Александра Севера и вместо него императором стал Максимин Фракиец — солдафон, ненавидящий дворцовую жизнь и еще больше тех, кто состоял при дворе. Снова начались жесточайшие гонения. Но прежде всего (особенно по мнению известного историка христианства Марты Сорди)[30] против соратников умершего предшественника. Ипполит в свое время не избегал возможности лишний раз посетить окружение Александра и, согласно сирийским источникам, даже направил матери императора Юлии Мамее проповедь о воскресении[31]. Римской церковью в то время управлял Понтиан. В итоге Понтиан и Ипполит, папа и антипапа, были отправлены Максимином ad metalla[32]– нечто вроде каторжных работ на Сардинии. Понтиан отрекся от престола и стал первым папой в истории, который это сделал. И судьба нашего антипапы, который, вероятно, к этому моменту прожил более 60 лет, была уже решена. До конца оставалось совсем немного. Но что-то еще должно было произойти — совсем немаловажный эпизод. Эти сведения дошли до нас из двух разных источников. Оба текста утверждают, что в конце жизни Ипполит придерживался взглядов другого противника папы — Новациана, хотя позднее он и раскаялся в этом, примирившись со взглядами Понтиана. Первый в истории антипапа умер мучеником, находясь в тесном общении с ним и с Римской церковью.
Об этом удивительном финале нас уведомили две личности, которых сложно заподозрить в предвзятости. Первая — энергичный папа Дамасий, живший в конце IV века, очень внимательный к формам и ортодоксальности католической веры. Другая — испанский христианский поэт Пруденций, современник Дамасия, певец первых святых и мучеников христиан. От последнего мы узнаем также, что Ипполит был похоронен на христианском кладбище на Тибуртинской дороге[33]. Ничего удивительного, что с тех пор церковь почитает его как мученика и, более того, святого и мученика.
Мы только что упомянули некоего Новациана. Кем он был? Первая половина III века для христиан была полна взлетов и падений. После Максимина последовал мирный период, который затем снова сменился гонениями при императоре Деции. Римская церковь оказалась обезглавленной: папа Фабиан умер мучеником. Столкнувшись с угрозами, многие не устояли, остро ощущалась растерянность общины, и в ожидании лучших времен было решено отложить избрание нового епископа. И тогда на сцену выступила коллегия пресвитеров, среди которых своей эрудицией, культурой и авторитетом выделялся некий Новациан. В столкновениях, длившихся много десятилетий между ригористами и веротерпимыми, он был сторонником первых. У Фабиана еще не было преемника, когда Новациан написал влиятельному епископу Карфагена Киприану, с целью обеспечить себе поддержку пресвитеров Римской церкви в решении актуальной значимой проблемы — проблемы отступничества.
С возобновлением гонений многие христиане отступили от истинной веры. Но летом 250 года, когда Деций был далеко от Рима, сражаясь с готами, они могли перевести дух. Многие из тех, что отреклись, теперь раскаивались и просили вновь принять их в общину. Их называли «lapsi» — дословно «отступившие». В эту категорию вошли libellatici — те, кто в свое время присягнул на верность императору и язычникам (соответственно, их имя появилось в специальном libellus[34]), и sacrificati — те, кто даже приносил жертвы богам. Хуже всех, однако, были traditores — те (в большинстве своем диаконы, а также пресвитеры и епископы), кто отдавал палачам священные книги, чтобы избежать мученической смерти (tradere (лат.) — передавать).
Практически невозможно точно оценить их количество. Было подсчитано, что за первые три века от рождения Иисуса общее число христиан-мучеников не превышает 2500–3000 человек, подавляющее большинство из которых проживали на Востоке[35]. Учитывая, что проблема отступничества в основном касается III века — периода гонений Максимина, Деция и Валериана и самого начала IV века, времени правления Диоклетиана, а также то, что их число намного меньше тех, кто принял смерть не моргнув глазом, мы можем представить, что вряд ли оно достигло тысячи. Скорее, речь идет о 0,1 % от всего христианского населения, если ссылаться на цифры, которые привел Родни Старк[36]. Итак, снова малочисленные в абсолютных цифрах категории, но значительные, если сравнивать с эмоциональной волной, захлестнувшей весь христианский мир. Это можно понять из количества свидетельств, о самых настоящих разрывах и кризисах идентичности, которые среди людей церкви того времени были вызваны вопросом, связанным с отступниками.
По мнению известного историка христианства Густава Барди, до 250 года случались только единичные случаи вероотступничества, в то время как период правления Деция «вызвал коллективное вероотступничество, которое ставило под угрозу само существование отдельных церквей». Настолько, что, по рассказам Барди, многие епископы «не колеблясь рекомендовали верным бежать в другие города и даже сами показывали им пример»[37]. В Риме, как и на Востоке, в особенности в Смирне и Антиохии, многочисленных городах Нумидии (современные территории Марокко и Туниса), проконсульской Африки и даже на Иберийском полуострове, одном из последних евангелизированных регионов, многие поддались понятному страху перед лицом мучительной смерти. В их число входили также различные епископы. Отреклись все. Епископ Оптат Милевитский свидетельствовал, что «за исключением некоторых католиков, все грешили; создавалась как будто бы видимость невиновности, если многие признавались в преступлении»[38].
Теперь встала такая проблема: что делать с такими «кажущимися невиновными», которые хотят вновь вступить в общину? Что делать с отступниками? Киприан, честнейший Карфагенский епископ, придерживался решительной линии поведения. Но проблема оставалась очень деликатной, и именно поэтому потребовалось мнение светочей в Риме.
Как мы знаем из писем Киприана, Новациан поддерживал его, но просил подождать избрания нового епископа. После чего он заодно отправил ему доверенного пресвитера, чтобы поддержать собственную кандидатуру на престол святого Петра. Однако если Новациан, лидер церкви для немногих избранных, был неумолим к тем, кто отказался от мученичества, то на противоположной стороне появился Корнелий, пресвитер более широких взглядов, готовый принять отступников не только из милосердия, но и просто потому, что было необходимо восстановить ряды верующих Римской церкви, сломленных гонениями.
Все наши источники — от сторонников Корнелия, который в итоге победил и избрался папой, и поэтому лучше рассматривать их с осторожностью. Несомненно, в период вакантного престола взгляды Новациана вызывали большой отклик среди сообщества римских пресвитеров. И чтобы ослабить позиции противника, как он, так и Корнелий не гнушались использовать клевету. О Корнелии говорили, что он избежал гонений, купив известный libellus, подтверждающий его верность язычникам (эту информацию легко было опровегнуть в Риме, но она могла значительно повлиять на мнение о нем в других церквях). О Новациане Корнелий писал, что, пока Деций истреблял Римскую церковь, тот скрывался, а теперь безудержные амбиции толкают его на поиск любых средств, чтобы занять место мученика Фабиана. Оба этих сообщения, безусловно, утрированы.
Как бы то ни было, после того как престол больше года оставался вакантным, в первые месяцы 251 года Корнелий был избран преемником Фабиана. В его рукоположении участвовали 16 епископов. Однако Новациан сопротивлялся. Из Карфагена ему на помощь прибыл пресвитер, некий Новат, который, как стоит здесь упомянуть, поехал в Рим только для того, чтобы посеять вражду по отношению к епископу Киприану. В действительности Киприан после некоторых сомнений пошел на сближение с Корнелием не только по вопросу признания каноничности его избрания, но также по проблеме, связанной с отступниками, которым даровалось прощение в соответствии со степенью их предательства и только при условии полнейшего раскаяния. В результате после Карфагена все основные церкви открыто заявили о своей поддержке избранному епископу Рима. Но, как мы уже сказали, этому противостоял Новациан. Он был рукоположен тремя епископами Южной Италии, очарованными его сильной личностью и широчайшей эрудицией. Когда осенью Корнелий созвал собор, чтобы утвердить политику по отношению к отступникам, он отлучил Новациана и его последователи рассеялись. Однако его идеи возникли вновь практически в том же виде в V веке (что свидетельствует о крайне незначительном персонализме в конфликте Новациана с Корнелием) и в некоторой степени даже позже. Однако они, если учесть успех, которого достигло видение совершенной и безупречной церкви в Средневековье, противопоставляемое распущенности и коррупции, царившим в церковной иерархии, были гораздо менее значимыми. А что же с Новацианом? О его жизни после раскола какой-либо информации практически нет. Более позднее свидетельство сообщает нам, что он умер в 257 (258) году, во времена гонений Валериана. Прошли века. 1 апреля 1932 года в катакомбах около базилики Сан-Лоренцо в Риме нашли нагробную надпись, в которой говорилось о «блаженном мученике Новациане». Она датируется примерно второй половиной III века, периодом его предполагаемого мученичества. Все соответствует. Однако историки до сих пор расходятся во мнениях о его подлинной личности[39].