Глава 38.

Лежу в спальне, отвернувшись к окну и закрыв глаза. За шторами сереет вечер, в доме непривычно тихо, и эта тишина давит на перепонки сильнее любого шума.

После больницы меня привезли домой несколько часов назад. Мархаба-тате принесла чай, поправила одеяло, долго сидела рядом, не зная, что сказать, а потом ушла к детям. Я попросила ее ничего им не говорить. Пусть думают, что маме просто нездоровится.

Беременность оказалась замершей. Врач объяснила, что так бывает и иногда причины невозможно установить. Я слушала ее и плакала, потому что я ничего не почувствовала. Пока я ходила по дому, готовила ужин, улыбалась Алихану, гладила живот и думала, на кого будет похож наш ребенок, внутри меня уже ничего не происходило.

Теперь я лежу под одеялом и чувствую страшную пустоту. Живот немного тянет, тело ноет после процедуры, но эта боль почти ничего не значит по сравнению с другой. Она глубже, там, куда не дотянуться рукой и откуда ее невозможно вытащить таблеткой. Еще утром я была беременна. Еще утром во мне был наш ребенок, пусть совсем крошечный, размером с точку на экране. А теперь его нет.

Дверь спальни тихо открывается. Я не двигаюсь.

По тяжелым шагам узнаю Алихана. Он подходит к кровати, несколько секунд стоит рядом, и я чувствую его взгляд, хотя глаза закрыты.

Матрас прогибается под его весом. Алихан осторожно ложится рядом, стараясь не потревожить меня, и через мгновение его рука обнимает меня за талию.

Он прижимается сзади всем телом. Надежный, родной.

И именно от этого становится невыносимо. Он хотел этого ребенка, наверное, еще сильнее, чем я.

Прикусываю губу, пытаясь удержаться, но из груди все равно вырывается тихий, жалкий всхлип. Рука Алихана на моей талии тут же напрягается. Он приподнимается, заглядывает мне в лицо, и я открываю глаза.

— Ты не спишь…

Качаю головой.

Он ничего больше не спрашивает. Только крепче обнимает и целует меня в щеку. Его губы задерживаются возле виска.

— Это не конец, Аселя, — шепчет он. — Слышишь меня? Это не конец.

От этих слов слезы наконец прорываются наружу.

— Я знаю, — шепчу в ответ. — Я понимаю головой. Но мне от этого не легче.

Голос ломается, и приходится замолчать, чтобы набрать воздуха.

— Я уже любила его, Алихан.

Он замирает.

— Я знаю, что срок был маленький. Знаю, что он был совсем крошечный. Я даже не слышала его сердце… Но я уже думала о нем. Представляла его. Думала, мальчик это или девочка. Как ты возьмешь его на руки. Как мы принесем его домой… — губы начинают дрожать.

Последние слова превращаются в шепот.

Поворачиваюсь к Алихану лицом. Двигаться больно, и он тут же помогает мне, придерживая за плечо. Теперь между нами почти не остается расстояния. Я смотрю на него, а по щеке медленно скатывается слеза. Алихан стирает ее большим пальцем, но следом появляется другая.

— Знаешь, о чем я думаю? — спрашиваю едва слышно.

— О чем?

Несколько секунд не могу заставить себя произнести это вслух.

— Мне кажется, Всевышний не просто испытывает меня. Мне кажется, Он меня наказывает.

Брови Алихана сходятся.

— За то, что я с самого начала покусилась на чужое.

Он сразу качает головой, но я продолжаю, потому что эти мысли уже невозможно удерживать внутри.

— Ты был женат, Алихан. Что бы между вами ни происходило, что бы ты мне ни рассказывал… ты был мужем другой женщины. А я позволила себе полюбить тебя. Позволила себе быть счастливой рядом с тобой. Спать с тобой. Мечтать о нашей семье, пока твой брак еще даже не закончился. — Прижимаю ладонь ко рту, пытаясь подавить новый всхлип. — А потом мне дали такое счастье. Всего на несколько недель. Дали почувствовать, что у нас будет ребенок… и забрали. Как будто показали, что мне нельзя было хотеть большего.

— Аселя…

В его голосе появляется жесткость, но не ко мне. Алихан берет меня за подбородок, заставляя посмотреть ему в глаза.

— Мы это уже обсуждали.

Молчу.

— Здесь нет твоей вины. Ни в чем. Поняла меня? — говорит он тихо и твердо. — Если тебе обязательно нужно кого-то обвинить, обвиняй меня. Вся вина на мне. Я был женат. Я принимал решения. Я пришел к тебе. Я не закончил вовремя то, что должен был закончить задолго до тебя. Но не смей брать это на себя.

— Но…

— Никаких «но».

Он притягивает меня к груди так осторожно, словно я могу рассыпаться от одного неловкого движения. Я утыкаюсь лицом ему в шею и наконец перестаю сдерживаться. Плачу беззвучно, судорожно цепляясь пальцами за его футболку, а Алихан просто держит меня. Не просит успокоиться. Не говорит, что все пройдет. Не обещает другого ребенка вместо того, которого мы потеряли.

Только гладит по волосам и время от времени целует.

Постепенно слезы иссякают. Я все еще лежу, прижавшись к Алихану, и чувствую, как его ладонь медленно скользит по моим волосам. Движения ровные, успокаивающие, но дыхание у него тяжелое. Будто внутри он ведет какую-то борьбу, о которой я ничего не знаю.

— Ты не покусилась на чужое, — произносит он после долгого молчания. — Ты вообще ничего у меня не просила. Ни тогда, ни сейчас.

Приподнимаю голову, но Алихан не смотрит на меня. Его взгляд устремлен куда-то поверх моего плеча, а на скулах ходят желваки.

— Что значит «тогда»?

Он не отвечает сразу. Ладонь на моем затылке замирает, затем Алихан медленно проводит большим пальцем по моей щеке.

— Я должен был рассказать тебе раньше.

Что-то в его голосе заставляет меня напрячься.

— Рассказать что?

Никогда прежде не видела, чтобы ему было так трудно произнести какие-то слова. Он всегда говорит прямо. Не прячется за молчанием, не отступает. Но сейчас будто боится не моей реакции.

— Я впервые увидел тебя в девяносто восьмом.

— Что?

— В кафе, где ты работала. Я заходил туда несколько раз только ради тебя.

В памяти всплывает тесный зал, тяжелые деревянные столы, запах жареного мяса и табачного дыма. Белая рубашка, которую приходилось стирать почти каждый вечер. Маленький блокнот в клетку.

Я медленно отстраняюсь от Алихана.

— Ты очень мне понравилась, — хрипло усмехается он. — Очень.

Улыбка тут же исчезает с моего лица.

— Алихан…

— Я вернулся на следующий день. Потом еще раз. Садился так, чтобы видеть тебя. Я еще ничего о тебе не знал, Аселя, а уже искал глазами, едва переступал порог.

Сердце начинает колотиться чаще. Я вспоминаю мужчин, приходивших в кафе, но лица расплываются. Прошло слишком много лет.

— Я тебя не помню, — признаюсь растерянно.

— Знаю.

В его голосе нет обиды. Только горечь.

— Мне нужно было уехать в Астану. Думал, закончу дела и вернусь за тобой. Познакомлюсь нормально. Но перед отъездом совершил ошибку.

Его рука соскальзывает с моей талии, и я не понимаю, почему он отдаляется именно сейчас. Алихан садится на кровати спиной ко мне и опускает ноги на пол. Несколько мгновений смотрю на его широкую спину, не решаясь спросить, но он продолжает сам:

— Это я показал тебя Мухтару.

В спальне воцаряется тишина, и я слышу собственное сердцебиение.

— Что ты сказал?

— Я привел его в то кафе и показал тебя. Попросил присмотреть за тобой, пока меня не будет. Узнать, где ты живешь, убедиться, что ты нормально добираешься домой после смены. Чтобы никто не обидел. Я доверял ему.

Алихан поворачивает ко мне лицо. В его глазах столько вины, что на мгновение я забываю о собственной боли.

— А он украл тебя.

Холод пробегает по спине.

— Ты хочешь сказать, что Мухтар увидел меня из-за тебя?

— Да.

— Ты хочешь сказать, что Мухтар увидел меня из-за тебя?

— Да.

Ответ звучит безжалостно.

Я смотрю на Алихана, а перед глазами проносятся обрывки прошлого. Страх. Чужой дом. Запертая дверь. Мухтар, решивший, что может распоряжаться моей жизнью. Мое бессилие и годы, которые уже невозможно вернуть.

— Почему ты раньше не сказал?

— Не знал, как посмотреть тебе в глаза после этого, — сжимает пальцы в кулак. — Если бы я не показал тебя ему, он бы не узнал о тебе. Не стал бы следить, не украл бы. Все, что с тобой случилось, началось с меня.

— Нет.

Алихан оборачивается.

Сама не знаю, откуда во мне берутся силы. Медленно сажусь, морщась от боли, и протягиваю к нему руку. Он тут же поворачивается, переплетает наши пальцы и смотрит с болью.

— Ты показал меня брату, которому доверял, — говорю после недолгого молчания. — Ты не мог знать, что он так поступит.

— Это ничего не меняет.

— Меняет. Ты только что запретил мне винить себя в том, что я потеряла ребенка. Сказал, что я не должна брать на себя то, чего не могла изменить. Почему тогда тебе можно?

Он молчит.

— Мухтар сделал свой выбор, Алихан. Не ты вложил в него эту жестокость. Не ты приказал ему украсть меня. Это его грех, а не твой.

— Но если бы не я…

— Если бы не ты, моя жизнь могла сложиться иначе, — перебиваю его. — Возможно, в ней не было бы всего того ужаса. Но в ней могло не быть и Армана с Омаром.

Голос снова дрожит, только теперь уже не от горя.

— Я никогда не назову хорошим то, что сделал со мной Мухтар. Он делал ужасные вещи… и я никогда не поблагодарю его за боль, которую годами терпела.

Когда я замолкаю, Алихан хмурится, и на его лицо падает тень. Вероятно, в этот момент он понимает, что именно со мной делал его брат. Как он давил меня морально и физически, а я не уходила, потому что у меня ничего не было, кроме детей.

— Я не могу пожелать, чтобы прошлого не существовало, потому что тогда не было бы моих детей.

— Наших, — поправляет он меня. — Наших детей.

Алихан садится ближе, вытягивает ноги и притягивает к себе. Коснувшись ладонью лица, мажет носом по виску и целует.

— Я усыновлю их. У них будет мое отчество. Я клянусь тебе, я сделаю для них всё.

Алихан прячет лицо в моих волосах. Я чувствую, как вздрагивает его грудь, и понимаю, что он плачет без слез, не желая показывать свою слабость.

— Алихан… Алихан, — повторяю я, поглаживая его по предплечьям.

— Я полюбил тебя еще тогда, Аселя, — признается он. — Увидел один раз и уже знал, что вернусь. Прости, что я опоздал.

Не могу ничего ответить из-за кома в горле. Боюсь пошевелиться, боюсь спугнуть, боюсь, что все растворится.

Люблю его несмотря ни на что. Пусть меня назовут сумасшедшей, слабой, ослепленной чувствами. Пусть скажут, что после всего пережитого я должна бояться этой семьи, ненавидеть саму фамилию. Но нет, не получается. И сейчас, чувствуя, как тяжело дышит Алихан, я понимаю: все эти годы он тоже жил с раной, о которой никто не знал.

Мы оба опоздали друг к другу. Между нами лежат годы боли, чужие решения, смерть Мухтара, мой страх, его вина. Теперь к ним добавилась ещё одна потеря — маленькая жизнь, которую мы уже успели полюбить, но не смогли удержать.

И всё же, несмотря на раны внутри, рядом с Алиханом я впервые не чувствую себя одинокой в своём горе. Он не пытается заставить меня забыть. Не говорит, что всё пройдёт. Просто держит крепко и готов разделить со мной каждую частицу боли, забрать половину себе, чтобы мне стало легче дышать.

— Ты не опоздал, — наконец выговариваю я, с трудом проталкивая слова сквозь сдавленное горло.

Алихан поднимает голову. Его глаза блестят, но он даже не пытается отвернуться. Смотрит прямо на меня без привычной суровости.

— Ты пришёл тогда, когда я потеряла веру, — продолжаю шёпотом. — Дал дом моим детям. Поставил Армана на ноги. Стал примером для него и Омара. Мы не идеальные. Ни ты, ни я. Нас можно за многое осудить, но никто не пережил того, что мы.

Провожу пальцами по его щеке и чувствую под ними тёплую влагу. Алихан всё-таки плачет. Молча, не разрешая себе сломаться до конца.

На следующее утро просыпаюсь рано, когда дом ещё погружён в сон. Несколько секунд лежу неподвижно, не открывая глаз, и чувствую тяжёлую руку Алихана. Его дыхание касается моего затылка, ровное и тёплое. Вчерашняя боль никуда не исчезла, но я уже учусь жить с ней.

Осторожно убираю его руку, выбираюсь из постели и накидываю халат. Все еще чувствую слабость, но приказываю себе не раскисать. Меня спасут движение и дела, я должна идти дальше. Привожу себя в порядок, переодеваюсь и выхожу в коридор. Алихан продолжает спать.

Медленно открываю дверь детской и останавливаюсь на пороге.

Окна плотно зашторены, но за ними уже рассвело. Бледный утренний свет проступает сквозь ткань, мягко очерчивая две кровати, разбросанные игрушки и детские вещи, сложенные на стуле. Сыновья спят, и в эти блаженные минуты тишины слышно только их сладкое сопение.

Сначала подхожу к Омару. Он снова сбросил одеяло и лежит поперёк кровати. Даже во сне хмурится. Я улыбаюсь и бережно укрываю его одеялом, хотя знаю, что он через несколько минут обязательно снова его скинет. Провожу ладонью по его мягким волосам и целую в щеку.

— Мой мальчик, — шепчу я.

Потом сажусь на край кровати Армана. Он спит на боку, положив ладошку под щёку. Одеяло сбилось к поясу, и я осторожно расправляю его. Тоже глажу его, целую, вдыхаю любимый запах.

Я люблю их с самой первой минуты. С того мгновения, когда мне положили их на грудь — двух крошечных, беспомощных мальчиков. Тогда весь мир исчез, оставив только их тихий плач, сморщенные личики и моё сердце, которое в одно мгновение стало принадлежать им. Что бы ни происходило потом, сколько бы боли мне ни пришлось пережить, ни на секунду я не пожалела, что они появились в моей жизни. Они — не напоминание о Мухтаре. Не продолжение его жестокости. Они мои дети. Моя кровь, моя душа, мой свет, ради которого я всегда просыпалась.

Если на то будет воля Всевышнего и однажды Он подарит нам ещё одно дитя, я буду любить его так же сильно. Не больше и не меньше. Любовь к нему не отнимет ничего у Армана и Омара, потому что материнское сердце не делится на части. Оно становится больше с каждым ребёнком.

Закрываю глаза и беззвучно шевелю губами.

Прошу Аллаха простить меня за все мои грехи и ошибки, за плохие мысли, за страх и отчаяние, поселившиеся в моей душе. Благодарю за детей, которых Он уже подарил мне, за то, что сохранил их и позволил мне быть их матерью. А потом, положив ладонь на опустевший живот, прошу о самом сокровенном.

Прошу однажды подарить мне дитя от любимого мужчины. Маленькую частицу нас двоих. Впервые после случившегося моя молитва рождается не только из боли. В ней появляется надежда. Тонкая, похожая на рассветный луч, который понемногу пробивается сквозь плотную преграду.