Глава 30.

Время летит незаметно, и сентябрь сменяет октябрь. Арман уже ходит без костылей, но все еще бережет себя. Омар занимается боксом — Алихан сам его записал, а Жандос возит. Наша жизнь вошла в привычную колею, и постепенно я привыкла к ритму, рутине и маленьким радостям. А радость моя — в детях и в мужчине, который стал для меня родным.

Я чувствую, что в делах у него не все гладко, но не задаю лишних вопросов. Временами он выходит из дома и говорит по телефону во дворе. Много курит. Он ночует у нас часто и каждый раз входит в мою спальню и остается до утра. В такие сладкие ночи я открываю в себе новые грани, становлюсь той, которая любит без остатка и которой дарят всю нежность, страсть, желание. О том, что делю мужчину с другой, я думаю наутро, снова и снова съедая себя.

Сегодня дети за завтраком спрашивают меня, приедет ли дядя. Я ответила им, что не знаю точно, ведь у него много дел. Тогда Омар наивно выдает:

— Мамочка, а если у дяди есть жена, почему он часто остается с нами? Она по нему не скучает?

Вилка застывает в воздухе. Опустив ее, прочищаю горло и пытаюсь найти нужные слова, но они никак не приходят. Вот он — тот самый момент, когда дети начали задавать неудобные, но резонные вопросы.

Я смотрю на серьезное лицо Омара. Он спрашивает без подвоха, просто пытается понять мир, в котором живет.

Перевожу взгляд на Армана. Тот тоже ждет ответа.

— Скучает, наверное, — тихо говорю я.

Омар хмурится.

— Тогда почему дядя здесь?

В груди становится тесно.

— Иногда взрослые оказываются в очень сложных ситуациях. Таких, которые детям пока трудно объяснить.

— Потому что они ругаются? — тут же предполагает Арман.

Я невольно улыбаюсь.

— Иногда и поэтому.

Омар задумчиво крутит вилку в руках.

— А когда я вырасту, тоже буду понимать?

— Будешь.

— И ты мне расскажешь?

Я протягиваю руку и поглаживаю его ручку.

— Обязательно. Когда придет время. Пока могу сказать только, что ваш дядя заботится о вас. Он очень любит детей.

— Мы его тоже любим! — отвечает Арман. — А ты, мамочка, любишь дядю?

Такого вопроса я не ожидала. Опускаю взгляд на мгновение, затем снова поднимаю на детей и вру:

— Я его очень уважаю.

Люблю, но сыновьям этого знать не надо.

Ближе к вечеру, когда я готовлю ужин у плиты, на кухонном столе звонит телефон. Подбежав, думаю, что это Алихан, который предупредил о приезде заранее, но нет, это неожиданно моя мать. Она знает, что я в Алматы из-за лечения Армана, но все эти месяцы не звонила, будто я не в другой город уехала, а на Луну. С таким отношением я давно смирилась, хотя до сих пор не понимаю, почему именно ко мне из всех детей она так жестока.

— А, взяла наконец, — первое, что слышу от нее.

— Мама…

— Ты что же, дура такая, творишь там, а? — неожиданно заявляет она. — Когда я перестану краснеть за тебя, бесстыжая?

Мне не нужно задавать ей встречных вопросов, чтобы понять: ей донесли о том, что я токал Алихана.

— Кто тебе сказал?

— Кудаги (сватья ) мне сказала. Позвонила и ведро с помоями на меня вылила за то, что вырастила такую дочь, как ты. Ни стыда, ни совести. Токалка, значит? Эй, — голос неприятно скрипит, — ты не токалка! Ты жалеп! Тьфу! — слышу, как она сплюнула. — Уятсыз! Намыс қайда? (каз. — бессовестная! Где твоя честь?) Сбежала с одним братом, легла под другого!

— Хватит! — вскрикиваю я в трубку, и мать останавливается. Тяжело дыша, ощущаю, как по щекам катятся горячие слезы, а живот скручивает от боли.

— Орать еще будешь на меня? — раздражается она. — Неблагодарная!

— Хватит, — цежу сквозь зубы. — Ты не звонила мне, хотя знала, что мой ребенок не может ходить. Ты даже помочь мне не могла. А теперь оскорбляешь, — я уже не могу себя остановить. — Да, я токал. Он взял меня по аменгерству. Предложил, и я согласилась, чтобы сына вылечить и будущее им дать. И что вы мне все сделаете? Ты, которой все равно на внуков и родную дочь?

— Как ты разговариваешь, иттын баласы?

Я не могу ей ответить, потому что меня душат слезы обиды. Я никогда не чувствовала ее ласку. Вся ее забота доставалась сестре и брату. Я даже отцовской любви не знала толком, потому что его в основном не было дома, он работал на хлопковых полях.

— Почему ты именно меня так не любишь, мама? Почему ты других любишь, а меня нет? Что я тебе сделала? — прижимаю ладонь к сердцу. — Ты не забрала меня, когда Мухтар украл. А когда он умер, ты не спросила, тяжело ли мне.

Она молчит, как мне кажется, очень долго. Хорошо, что дети на улице и не видят моих слез. Подхожу к окну, чтобы проверить их, и вижу, как во двор въезжает джип Алихана.

Вытираю слезы и сипло говорю матери:

— Если тебе не нравится, что я токал, лучше откажись от меня и больше не звони.

Вместо ответов я слышу короткие гудки. Я была одинокой в юности, была одинокой в браке, и сейчас, когда я люблю женатого мужчину, я сгораю от тоски и ревности.

Я торопливо вытираю ладонями щеки. Несколько раз глубоко вдыхаю, пытаясь успокоиться, но сердце все равно болезненно сжимается. Возвращаюсь к плите и машинально беру шумовку.

Пар поднимается над казаном густыми белыми клубами. Рис уже впитал почти всю влагу, морковь стала мягкой и золотистой. Я осторожно разравниваю поверхность, цепляясь за это простое действие, чтобы сдержаться и не разрыдаться еще больше.

Хлопает входная дверь. Во дворе все еще слышны голоса детей. Омар что-то громко рассказывает, Арман смеется. Значит, они остались на улице.

— Аселя.

За спиной раздается голос Алихана, но я не оборачиваюсь. Продолжаю медленно водить шумовкой по рису, делая вид, что слишком занята.

Он подходит ближе и снова зовет меня. Закрываю глаза и отвечаю:

— Я сейчас закончу.

Не поднимая головы, убавляю огонь. Беру большую тарелку и осторожно кладу ее поверх риса с морковью. Придавливаю пальцами, чтобы она легла плотнее. Затем накрываю казан крышкой и сверху обматываю полотенцем.

Только после этого поворачиваюсь. Алихан стоит передо мной, скрестив руки на груди.

— Что с лицом?

— Ничего, — пожимаю плечами.

Он не верит, подходит ближе, касается пальцами моего подбородка и приподнимает голову.

Я пытаюсь отвернуться. Не позволяет.

— Говори.

Его голос звучит жестко, и поэтому у меня не остается сил молчать.

— Твоя мама... позвонила моей, — слова даются с трудом, губы дрожат. — Сказала ей, что я твоя токалка. Ты говорил, что меня больше не тронут...

Я судорожно втягиваю воздух.

— Я сама выбрала такую жизнь. Никто меня не заставлял. Но я не знаю, сколько еще выдержу...

Прикрыв лицо рукой, теряю контроль над эмоциями и плачу. Пусть считает это срывом или моей слабостью, но я и правда устала.

Алихан подходит ко мне, обнимает и крепко прижимает к себе. Он целует меня в макушку и молчит. Если бы у меня была возможность узнать, о чем он думает… Как бы я хотела знать.

Маленькая ремарка. Эта информация в книге не всплывет и для Асель так и останется тайной, почему мама так ее не любит. Но на самом деле мать в молодости пережила насилие и забеременела. Дочку родила, а полюбить не смогла. Потом она вышла замуж, но мужчина был отстраненым и также холодно относился к падчерице, хоть она и официально стала его дочерью. Вот такие дела.