Глава 29

Глава 29

Алёна

Проснувшись утром, я первым делом утыкаюсь взглядом в пустую половину кровати. Простынь смята, подушка ещё хранит вмятину от его головы, а из-за приоткрытого окна доносится размеренный стук топора.

Лежу и слушаю. Удар. Треск. Удар.

И зачем-то улыбаюсь в потолок, как идиотка.

Так, стоп. Одинцова, ты чего?

Резко сажусь на постели и провожу ладонями по лицу, пытаясь стереть с него эту глупую улыбку.

Давай разберём по фактам, как нас учили на семинарах. Факт первый: этот мужчина удерживает тебя в своём доме против воли. Факт второй: он преступник, у которого, по его же словам, «на три пожизненных заработано». Факт третий: вчера ты весь день просидела голодная, представляя, как он развлекается с какой-то женщиной, и у тебя внутри всё горело так, что хотелось перебить посуду.

Вывод?

Вывод: у тебя, Одинцова, стокгольмский синдром в терминальной стадии. Поздравляю. Ревнуешь собственного тюремщика. Психиатры о таком диссертации пишут.

Стук топора за окном прерывается, и я, сама не замечая как, оказываюсь возле подоконника.

Илья во дворе. Складывает наколотые дрова в поленницу возле бани. Без футболки, естественно. Он вообще когда-нибудь одетый бывает? Солнце ещё низкое, утреннее, и его спина в этом свете кажется отлитой из бронзы. Мышцы под кожей перекатываются, когда он наклоняется за очередным поленом...

Отлипаю от окна с таким усилием, будто меня к нему приклеили.

Всё. Душ. Холодный. Опять.

Когда я спускаюсь на кухню, на столе уже стоит завтрак — яичница с помидорами, хлеб, и — я не верю своим глазам — новенький электрический чайник. Белый, блестящий, с ещё не отклеенной наклейкой на боку.

Он уже успел съездить в магазин. С утра пораньше. Ради чайника.

В горле почему-то образуется ком, и я стою и смотрю на этот дурацкий чайник так, будто мне подарили кольцо с бриллиантом.

— Кнопка сбоку, — раздаётся за спиной, и я подпрыгиваю. Илья проходит мимо меня к раковине, моет руки. — Вода закипит — сама отключится. Справишься, надеюсь? Или инструкцию зачитать?

— Справлюсь, — отвечаю тихо.

— Ну и славно.

И всё. Никаких «пожалуйста», никаких «я подумал о тебе». Купил, воткнул в розетку, объяснил, где кнопка. Как будто это самая обычная вещь на свете.

А у меня внутри от этой обычности почему-то тепло растекается. Медленно так. От груди и ниже.

Мы завтракаем молча. Точнее, я делаю вид, что завтракаю, а сама исподтишка разглядываю его руки. Как он держит вилку. Как перекатываются жилы на предплечье, когда он тянется за хлебом. Вчера ночью эта рука опять лежала поперёк моего живота. Я проснулась среди ночи и минут двадцать лежала, боясь пошевелиться. Не от страха. От того, что если пошевелюсь — он её уберёт.

— Аленёнок.

— А? — вскидываю голову.

— Ты мне сейчас в тарелке дырку просмотришь. О чём думаем?

— Ни о чём, — отвечаю слишком быстро.

— Угу, — тянет с этой своей невыносимой ухмылкой, от которой на щеках проступают ямочки. — «Ни о чём» у тебя на лбу написано. Бегущей строкой. Крупным шрифтом.

— Хватит читать мой лоб! — вспыхиваю моментально. — Это... это вторжение в частную жизнь!

— Статью назовёшь? — выгибает бровь.

Открываю рот. Закрываю. Потому что статьи про чтение по лицу в Уголовном кодексе, к моему огромному сожалению, нет.

— Вот и я о том же, — довольно кивает и поднимается из-за стола.

Козёл. Самодовольный, невыносимый козёл.

И тут я вспоминаю. Его же собственные слова, сказанные вчера утром на крыльце: «Тебе нужно учиться защищаться, Аленёнок». Вот. Вот отличный способ и тему сменить, и... В общем, и тему сменить.

— Ты вчера говорил, что мне нужно учиться защищаться, — выпаливаю ему в спину.

Илья оборачивается. Смотрит с интересом.

— Говорил.

— Ну вот. Учи. Тебе надо — ты и учи.

— Мне надо? — переспрашивает, и уголок его рта ползёт вверх.

— Тебе, — упрямо задираю подбородок. — Ты же сам сказал, что меня в секунду заломали и в фургон засунули. Значит, пока я тут сижу, могу хотя бы научиться... ломать людям что-нибудь. В целях самообороны. Статья тридцать седьмая УК РФ, между прочим, необходимую оборону никто не отменял.

Романов смотрит на меня несколько секунд. Внимательно так. Оценивающе. А потом кивает.

— Вечером. Когда жара спадёт. И надень штаны, которые не жалко.

К вечеру я успеваю сто раз пожалеть о своей идее.

Потому что «тренировка» в моём представлении — это когда тебе издалека показывают, куда бить, а ты повторяешь. А в представлении Романова — это когда...

— Стоишь как шкаф, — он обходит меня по кругу, сложив руки на груди. Солнце уже садится, и его тень падает на меня целиком, накрывая с головой. — Ноги на ширину плеч. Колени мягче. Вес на подушечки стоп. Если стоишь как вкопанная — тебя снесут первым же толчком.

Переминаюсь, пытаясь встать как надо.

— Не так.

Он подходит сзади. Вплотную. И я перестаю дышать, потому что его ладони ложатся мне на бёдра и разворачивают их. Просто берут и разворачивают, как будто я манекен в том сельском магазине.

— Вот так. Чувствуешь разницу?

Чувствую. Только совсем не ту, о которой он спрашивает. Я чувствую его пальцы через тонкую ткань спортивных штанов. Все десять. И жар его тела за своей спиной. И дыхание, которое шевелит волоски на моей макушке.

— Д-да, — выдавливаю.

— Заикаешься, — отмечает спокойно. — Волнуешься?

— Нет!

— Ну-ну. Ладно. Показываю самое простое. Тебя хватают сзади за плечо. Что делаешь?

— Кричу?

— Молодец. А ещё?

— Э-э... вырываюсь?

— Вырываешься, — повторяет он с такой интонацией, что сразу ясно: ответ неправильный. — Аленёнок, ты видела свои руки? Ты ими вырвешься максимум из объятий бабы Вали. Запоминай. Сила тебе не поможет — её нет. Поэтому бьёшь туда, где больно любому, даже самому здоровому кабану. Глаза. Горло. Нос снизу вверх, основанием ладони. Пах. Всё. Это твой арсенал. Остальное — не для твоей весовой категории.

Он встаёт передо мной и постукивает себя пальцем по кадыку.

— Вот сюда. Ребром ладони или костяшками. Давай. Бей.

— В смысле... по-настоящему? — округляю глаза.

— Нет, блять, понарошку. Конечно по-настоящему. С меня не убудет, поверь.

Замахиваюсь. Бью. Моя ладонь встречается с его подставленной рукой — он перехватывает удар так буднично, будто ловит комара.

— Это что было? — интересуется он. — Ты муху отгоняла?

— Я ударила!

— Ты погладила. С такой скоростью ты даже до горла не дотянешься — тебя раньше в бараний рог скрутят. Резче. Не от плеча, от корпуса. Развернись бёдрами. Ещё раз.

Бью ещё раз. И ещё. И ещё. Он перехватывает каждый удар, комментируя в своей манере: «мимо», «медленно», «уже теплее», «вот, уже похоже на что-то, кроме припадка».

Через двадцать минут у меня горят ладони, взмокла спина, а из хвоста выбились волосы и лезут в глаза. Зато удар — я сама чувствую — стал злее.

— Так, стоп, — командует Романов. — Теперь захват. Самое первое, что с тобой сделают — схватят сзади и потащат. Как тогда, у подъезда.

Я невольно вздрагиваю. Перед глазами на секунду мелькает тёмный двор, фургон, ладонь на моём рту...

— Эй, — его голос вытаскивает меня обратно. Он смотрит внимательно, чуть прищурившись. — Ты здесь?

— Здесь, — сглатываю.

— Вот и оставайся здесь. Для того и учимся, чтобы больше никогда... — он не договаривает. Сжимает челюсть так, что под скулами прокатываются желваки, и продолжает уже другим тоном: — Короче. Хватаю — ты работаешь. Пятка по подъёму стопы, затылком в нос, локтем в солнечное сплетение. Что дотянется, тем и бей. Готова?

Кивнуть я успеваю. Приготовиться — нет.

Потому что в следующую секунду меня сгребают поперёк туловища и отрывают от земли. Его руки стальным обручем сжимаются под моей грудью, спина впечатывается в его торс, и я болтаю ногами в воздухе, как жук, перевёрнутый на спину.

— Работай, — командует над ухом.

Дёргаюсь. Бесполезно. Пытаюсь ударить пяткой — попадаю в пустоту. Извиваюсь всем телом и понимаю с ужасом, что от этих извиваний становится только хуже. Потому что я елозю по нему всей спиной. Всей. Спиной. И его дыхание над моим ухом становится чуть тяжелее.

— Алёна. Я сказал работай, а не танцуй.

— Я... п-пытаюсь!

— Плохо пытаешься. Локоть. Где твой локоть?

Локоть. Точно. Бью локтем назад — и на этот раз попадаю во что-то твёрдое. Хватка на секунду ослабевает — ровно настолько, чтобы я успела вывернуться и отскочить на два шага, тяжело дыша и сдувая с лица налипшие волосы.

— Ну вот, — Романов потирает бок и смотрит на меня с чем-то подозрительно похожим на одобрение. — Уже не безнадёжно.

И от этого «не безнадёжно» я расцветаю так, будто мне вручили красный диплом. Господи, как мало мне надо.

— Ещё раз, — требую я.

— О как. Понравилось?

— Хочу закрепить материал.

— Отличница, — хмыкает он. — Ладно. Последнее на сегодня. Что делать, если тебя уже уронили.

— Уронили?..

Договорить я не успеваю.

Мир резко кувыркается. Подсечка — мягкая, аккуратная, я даже испугаться не успеваю — и я лечу спиной на траву, а он падает сверху, в последний момент придержав мой затылок ладонью, чтобы я не ударилась головой.

Трава холодная и влажная от вечерней росы. А он — горячий. Он нависает надо мной, удерживая мои запястья прижатыми к земле над головой, и его колено вклинивается между моих ног, и...

И я забываю всё.

Всё, чему он учил меня последний час. Куда бить. Как выворачиваться. Как дышать — вот это в первую очередь.

— И что ты будешь делать? — спрашивает он.

Голос у него уже не тренерский. Ниже. Глуше.

— Я... — облизываю пересохшие губы, и его взгляд тут же падает на мой рот. Прилипает. — Я не знаю...

— Плохо, — говорит он. Но не отстраняется.

Мы просто лежим. Он — сверху, я — вжатая в траву его весом. Его пальцы кольцами сжимают мои запястья, и я чувствую, как под ними колотится мой пульс. Бешено. Позорно. Выдавая меня с потрохами.

Сумерки сгущаются. Где-то стрекочут кузнечики. Пахнет скошенной травой, вечерней сыростью и им — этим его мускусным запахом, от которого у меня внутри всё скручивается в горячий тугой узел.

Его лицо в двадцати сантиметрах от моего. Серо-голубые глаза с серыми крапинками кажутся сейчас почти чёрными — зрачки расползлись, съедая радужку. Он смотрит на меня так, что у меня немеют кончики пальцев. Смотрит на губы. Потом в глаза. Потом снова на губы.

Сердце барабанит так, что, наверно, слышно в соседнем посёлке.

Сейчас. Сейчас что-то произойдёт. Я не знаю что, но воздух между нами звенит, как натянутая струна, и если он опустится ещё хоть на сантиметр...

Хочу, чтобы опустился.

Осознание бьёт меня как током. Я хочу. Хочу, чтобы этот грубый, невыносимый, опасный мужчина, который держит меня взаперти, и о котором я не знаю ничего, кроме имени с армейского жетона...

Он резко выдыхает через нос. Жёстко, как будто злится. И одним движением поднимается на ноги, оставляя меня лежать на траве.

— На сегодня хватит.

Голос — как дверью хлопнули.

— Через полчаса ужин. И душ прими, ты вся в траве.

Разворачивается и уходит в дом, на ходу подхватывая с перил свою футболку. Дверь за ним закрывается — не хлопает, но как-то очень окончательно.

А я остаюсь лежать на остывающей траве. Смотрю в темнеющее небо, на котором проступают первые звёзды, и слушаю, как бешено, гулко, совершенно неприлично колотится моё сердце.

Запястья горят там, где были его пальцы. Между лопаток — трава. А внизу живота — тяжёлое, тянущее, незнакомое, чему я даже названия подобрать не могу. Точнее, могу. Просто боюсь.

Поднимаю руки и смотрю на свои запястья в сумерках. На них наверняка останутся лёгкие следы. И самое ужасное — где-то на самом дне себя, в том месте, куда я стараюсь не заглядывать, я этому рада.

Молодец, Одинцова. Просто блестяще. Попросила научить тебя защищаться — от кого, спрашивается? От него? Так вот новость: от него никакие приёмы не помогут.

Потому что от человека, к которому тебя тянет, как к магниту, не существует самообороны.

Я сажусь на траве, обхватываю колени руками и утыкаюсь в них лбом.

Кажется, у меня очень большие проблемы. И зовут их Илья Романов.