Габриэль не мог найти места от беспокойства. Все надеялись на «Покорителя небес». Такой техники у катабцев нет.

Страшное происшествие взбудоражило весь город. Первого же крикуна, завопившего в таверне, что так отродьям и надо, хозяин придушил своими руками. Сказал, правда, что нечаянно горло сдавил, чтоб не кричал. Случайно! Вызванная стража его не забрала! Труп забрала, а убийцу – нет. Еще парочку болтунов выкинули из чайных домов, хорошенько намяв бока. Дети погибли! А они злорадствуют.

Висельники повисели полдня, а потом король Даэнир поднял трупы и приказал мертвецам мести город и вывозить нечистоты. Настоятель местного храма прорвался на прием и попытался намекнуть, что нехорошо тревожить покой мертвых.

– Вы правы, уважаемый. Надо еще их родственников высечь кнутом и выгнать из города, облив смолой, раз воспитали тварей, напавших на детей. Имущество конфисковать. Вы забыли хартию Одаренных? За нападение на одаренного – казнь на месте.

Настоятель побледнел и больше настаивать не посмел. Так-то про нее и не вспоминали, можно всю жизнь прожить, одаренного не встретить, но отменять Хартию трехсотлетней давности никто не собирался.

Никто не знал, кто первый вывесил с балкона белое полотнище, но через два часа в городе не осталось ни одной террасы, балкона или окна, с которого не свисал бы белый траурный стяг.

Восстанавливать монастырь не стали. Соорудили склеп и в нем похоронили погибших магистров и детей.

Специальным эдиктом Берсеба лишалась статуса города, а становилась закрытым поселением. Жителям король запретил из него уезжать, отдаляться от стен дальше, чем на десять лиг и вести торговые дела на территории страны. Налоги и пошлины увеличивались втрое. Все чиновники увольнялись, за исключением городской стражи. Ее работу король счел удовлетворительной.

Бургомистр пошел под суд. А поскольку любого градоначальника есть, за что сажать, то отправился на каторгу он очень быстро, со всеми заместителями. Следить нужно за вверенным участком, а не проводить время в пирах и охотах. А раз жители забыли о добродетели, поселение передается под руку храма. Патерам давно надлежало вспомнить о человеколюбии, терпимости и смирении, и напоминать своей пастве о том же самом ежедневно. Не оценили горожане доверие короны. Вот и расхлебывать всем городом будут.

Берсеба будто вымерла. Никто не ходил по улицам, не сидел в чайных заведениях, не толпился на рынках.

Габриэль не узнавал город. Раньше он бурлил и кипел, жил и искрился. Баллон висел на небольшой высоте, поскрипывали тросы, и это был единственный звук, разносящийся в городе. Никто больше не пел, не танцевал и не смеялся. Тяжелая аура короля придавила всех, накрыла город будто покрывалом. Тяжек гнев короля! И ощутили его люди сполна.

Габриэль потер грудь. Ныло под ложечкой, давило, тянуло.

Вот как уехала Ирма, так и стало тянуть. Но он не мог ее не отпустить, обстоятельства-то у нее более, чем уважительные. А теперь мучился, понимая вдруг, как много места она занимала в его жизни. Вроде бы не делала ничего особенного, просто была рядом. Но из мастерской будто ушла душа. Студенты ходили поникшие и злые. В углах копилась пыль.

И чай невкусный и остывший. Горчит. Все время горчит. Заваривают неправильно.

Не радовала даже перспектива огромного государственного заказа. Король Даэнир очень высоко оценил усилия дона Малакаля. На него налоговое тягло не распространяется, у него мануфактура ЗА городом. Придется и мастерскую перевести в поместье. А королева пообещала найти ему жену. Оставалось только благодарить и кланяться. С королевской четой не спорят. Жениться придется хоть на обезьяне, если ее руку вручит король.

Маг-иллюзионист закончил зачаровывать баллон. Стрелять по нему – радость слепого наводчика с кривыми руками, и этой радости король распорядился врагов лишить. Нет никакого баллона, есть белое размытое облако. Хмурая команда лучших стрелков с двумя горными проводниками заняла гондолу. Мишель волновался и ежеминутно облизывал губы. Саймон шевелил губами, повторяя последовательность действий. А на леере сидели две птички, серенькая и желтобрюхая.

Королева принесла и приказала прислушиваться к их указаниям. Все кивнули. Да хоть крокодила приводите! Лишь бы детей поскорее найти. Не то, что к птичкам, к бабочкам приглядываться готовы, со всем уважением.

***

Белое платье из жатого ситца, рюши, банты, оборки. Вам не нравятся рюши? А почему? Кто-то сказал, что это пошло? Вульгарно? Вам по душе лаконичный крой? Кто-то сказал, что это элегантно? Так лаконичнее мешка для картошки ничего не придумали, это ваш стиль? Чем вашей красоте помешала присборенная полоска ткани? Лично мне она не мешала.

Я высмотрела это платье у торговки подержанными вещами, и отдала она его очень дешево. Фактически за бесценок. Потому что прежняя владелица опрокинула на него чашку кофе. А кофе, как убеждены многие, не отстирывается. Хозяйственное мыло, лимон, перекись водорода и уксус, это платье выдержало все. Но россыпь коричневых пятен не спешила его покидать.

Мне необходимо было приличное платье на выход, и мы с ним встретились. Рукава-фонарики с рюшами, модный квадратный вырез, обшитый кружевом, очень кстати чуть завышенная талия с атласным поясом, и три ряда оборок на пышной юбке. Идеально для поэтического вечера. Воздушно и вдохновенно.

Девочкам я оставила трехтомник сказок народов мира, пусть Венди читает вслух Лайсе. Та очень неплохо ориентировалась, руководствуясь аурным зрением, но повязку ей снимать было рано. В свою очередь, девочки дали мне кучу советов по борьбе с ведьмами. Не сомневаюсь, донна Фиона тоже будет там и… надо посмотреть, что она станет делать. Все знают, что я маг, но знают ли девушки, что их дуэнья – ведьма?

Миленький особняк с колоннами открыл передо мной двери. Вышколенные лакеи, сладости, ликер и кофе. Ну да, кто кушает плотнее, не способен вознестись в горние выси творчества. Я разозлилась. Мало того, что пришлось магией чистить платье, так и поесть не успела после работы. Сунула в рот вареную картофелину, пока Лайса завязывала сзади бант, и успела укусить огурец…

Юные поэтессы не работают и не понимают, как хочет жрать трудящаяся женщина. А эта новая мода не кушать после заката? Она хороша, если ты плотненько пообедала и еще более плотно пополдничала, и спать ложишься с курами. А если ты утром выпила кофе с жалким бутербродом с сыром, в обед съела конфету и чай… а спять ляжешь не раньше полуночи, такие рекомендации иначе, как изощренной издевкой восприниматься не могут.

Но выглядела я прелестно. Это мне доложило зеркало в холле особнячка полного романтических барышень.

– Сегодня полная луна, мы решили творить в саду, – сообщила мне сияющая Лилиан.

– Прекрасно, – проскрипела я, с тоской глядя на тарелки буфета. В одну бы налить рассольника, во вторую положить котлету с картошкой, а…

– Донья Ирма! Как мы рады, что вы решили к нам присоединиться! – в сад высыпались девушки. Рыженькая Гортензия торопливо что-то дожевывала, вызвав у меня глухое раздражение. Азалия морщит носик, а Виола, как всегда, смотрит в пространство.

Сад был аккуратен, как гроссбух, и так же тосклив. Выверенные по линеечке клумбы, безжалостно обстриженные кусты, идеально выметенные дорожки. Правда, из беседки открывался чудесный вид на город и море. Россыпь маленьких разноцветных фонариков на деревьях немного сглаживала первое впечатление. Солнце купало красное брюшко в морских волнах, раздумывая, посветить еще или отправиться на покой.

– Правда, красиво? – Ко мне подошла Гортензия.

– Да, отсюда прекрасный вид.

– А вы где живете? Я не видела вас на Пальмовой, – Азалия явно нарывалась.

– Дворцов на всех не хватает, кому-то достаются служебные квартиры.

– То есть как? Вы не живете у своей нанимательницы? – Из сада выплыла донна Патрисия и тут же начала блюсти нравственность. – Это же… неприлично! Молодая донья не может жить одна! Без служанки, без компаньонки, без пожилой родственницы!

– Но она сама служанка! Чуть больше служанки! – Ехидно вставила Азалия.

– Это не мешает донье быть принятой в обществе! – Возмутилась Лилиан. – Ты просто завидуешь!

– Чему? Мои родители могут обеспечить мне достойный уровень жизни, мне не нужно работать, как простолюдинке, – фыркнула Азалия.

Гортензия переводила вытаращенные глаза с одной на другую.

– Девушки, вы ругаетесь, как… невоспитанные торговки!

– Я действительно из простой семьи, и дворянство получила, окончив обучение, – кивнула я. Еще только начало темнеть, успею в «Три кота» к ужину. В гробу я видела их возвышенное общество, в белых тапочках. Виолу придется отлавливать отдельно, все равно поговорить с ней не дадут. – Все маги работают. Не вижу ничего постыдного в том, что я зарабатываю себе на жизнь. И никому не навязываю своего общества.

– Прекратите сейчас же! – воскликнула Лилиан. – Я пригласила Ирму, а ты, Азалия, ведешь себя недопустимо грубо!

– Как в такой атмосфере писать стихи? – Из глаза Гортензии покатилась слезинка. – Все настроение пропало!

Девушки уставились на Азалию с осуждением.

– Прошу меня простить, – процедила она, резко сложив веер.

– Разумеется. Мне не впервой встречаться с завистью и злобой, – кивнула я.

Лилиан подхватила меня под руку и потащила к беседке. Там на столе горели лампы, были расставлены чернильницы и разложены стопки бумаги.

– Вам раньше приходилось писать стихи? – спросила Азалия, желая взять реванш.

– Каждое заклинание – это чистая поэзия! – напыщенно ответила я. – Не пищи, комар, в ночи, люди вам не калачи, оторву тебе я жало, кровопийцев чтоб не стало!

– Какие грубые рифмы! – захихикала Азалия. – В ночи-калачи, жало-стало. Фи!

– Ой, – растерянно сказала Гортензия. – Пищать перестали.

– Это заклинание Вельямина Мудрого удерживает купол от насекомых в радиусе пяти метров, – добавила я, нежно улыбаясь Азалии. Та открывала и закрывала рот, не находя остроумного ответа. Против заслуженных авторитетов двухвековой давности ее мнение явно не котировалось.

Гортензия радостно застучала ладошками по столу, но встретила грозный взгляд дуэньи и замерла, приняв смиренный вид.

– Какую выберем тему сегодня? – Лилиан взяла перо. – Ночь, бабочки, луна?

– Давайте море и лунную дорожку, посмотрите, как красиво!

– Мы про это писали на прошлой неделе, – проворчала посрамленная, но не сдавшаяся Азалия.

– Давайте про птиц! – очень кстати какая-то птица засвистела в темных кустах.

– Ваше поведение недопустимо! – Раздалось оттуда голосом донны Патрисии и девушки дружно расхохотались.

– Ирма, это лирохвост. Он может повторить все, что слышит! Любым голосом, – Гортензия вытерла слезинки от смеха.

– Только не про птиц! – Виола впервые подала голос. Девушка побледнела и сжалась. – Мы… мы уже писали про них… Я больше не хочу!

– Доньи, я не умею писать стихи, но с удовольствием почитаю! У вас же ведутся протоколы ваших собраний? Храните для истории? – Громко вмешалась я, отвлекая внимание от дрожащей Виолы.

– Да! Я все подшиваю в папку, у нас серьезное поэтическое общество! Сейчас принесу! – Гортензия сорвалась с места и побежала в дом.

Вернулась с толстой папкой с бархатными корочками. Я было ужаснулась, но Гортензия действительно оказалась толковым секретарем, вела протоколы аккуратно и подшивала по датам. Эту папку она завела в начале года, о чем свидетельствовала витиеватая надпись на титульном листе. Отмечала время, место собрания, тему вечера, присутствующих гостей… ну, умничка же! Кто бы мог ожидать такой дотошности от легкомысленной девицы, только что вышедшей из пансиона? Не знаю, какой она поэт, но делопроизводитель или архивариус выйдет знатный, все задатки есть!

Свои творения девицы подписывали, даже в почерках не придется разбираться. Люблю порядок. Я со своим стулом отодвинулась подальше от девиц под лампу, висящую на столбике беседки, и сделала вид, что внимательно читаю, а сама стала искать страницы, написанные тонким летящим почерком с сильным наклоном вправо.

Девицы спорили еще несколько минут, затем выбрали сегодняшней темой словоблудия морской бриз. Я над папкой поглядывала на Виолу, но она приняла обычное полусонное выражение.

Донна Патрисия размеренно щелкала спицами, девицы искали рифмы.

Вот оно!