Ноги были словно свинцом налиты. Каждый шаг давался с трудом. Каждый шаг был борьбой.

На плечах тяжким грузом лежало отцовское разочарование. Я молился, чтобы успеть забраться как можно глубже в чащу, прежде чем они поймут, что я ушел, но мысли о его кипящей ярости были ничем в сравнении с мыслями о ней.

Отец и раньше не доверял мне, а теперь я дал ему для этого веский повод.

Я выбрал Верену – предпочел ее и ему, и восстанию, когда позволил ей сбежать, не отдав ему, но сейчас она для меня превыше всего.

Я знал, что отец будет в ярости, но не мог найти в себе ничего, чтобы пожалеть о своем решении. Даже если после возвращения мне придется расплачиваться. Если я вернусь.

Страх быть пойманным ими, страх того, что они помешают мне добраться до нее, поглощал меня, неустанно толкая вперед.

Все мышцы болели, горели от отчаянного стремления найти Верену раньше, чем это сделают они. Раньше, чем это сделает Эйран.

Время уходило, а нетерпение нарастало во мне, тикая, как бомба замедленного действия. Я должен добраться до нее.

И единственный способ сделать это – идти, идти на пределе возможностей, игнорируя пульсирующее изнеможение и одышку.

Я уже воспользовался своей магией, чтобы исцелиться, когда, споткнувшись на каменистом склоне, едва удержался на ногах и напоролся на острый выступ.

Зазубренный край рассек обе голени, оставив глубокие раны, саднящие при каждом шаге.

Тело и так уже вымоталось от недостатка отдыха, а применение магии усугубило изнеможение.

В этом мире ничто не дается даром; даже наша магия берет свою дань. И я не мог избавиться от страха, что цена Верены будет самой высокой из всех.

Над головой ярко сияла полная луна. Небеса заливали полуночные сине-пурпурные тона. Легкий ветерок нес прохладу. Только решимость придавала мне сил. Я шел на юг, на юг, к самой далекой точке, до которой мог добраться.

Эйран направлялся к Южному морю, и я почти уверен, что Верена тоже идет туда. Она как-то сказала мне, что мечтала подняться на корабль и уплыть из той жизни, которую она знала, из мира, который намеревался уничтожить ее.

Но тогда я не понимал, насколько реальной может стать эта мечта.

Если Верена хотела уцелеть, если хотела прожить мало-мальски стоящую жизнь, ей нужно было покинуть королевство.

Сердце бешено заколотилось, когда я подумал о королевстве без нее. Я знал о принцессе с рождения, знал, какую сыграю роль, чтобы лишить ее короны, и все же в тот момент, когда она вошла в мою жизнь, она стала этой жизнью.

Меня не волновали ни ее корона, ни правление, ни проклятый король, ни то, чем он готов поступиться ради нее.

Меня волновала только она, и это было опасно.

Мягкий ветерок шептался с деревьями, вороша их листву, и от этого шороха по моей спине пробежала дрожь. Я потер руки, пытаясь отогнать холод.

Не получилось.

Хрусткий мороз не был лишь признаком наступившей ночи. Он нес зловещую неподвижность и безмолвие. Что-то было не так. Волосы на затылке поднялись дыбом. Я не мог избавиться от ощущения, что за самой границей поля моего зрения что-то скрывается. Поселившаяся в животе тревога приказывала быть настороже в ожидании… чего угодно.

Все чувства мои были обострены, сила трепетала и пульсировала в предвкушении. Я сжал рукоять кинжала с такой силой, что костяшки пальцев побелели. Взгляд метался по сторонам в поисках малейшего движения, малейшей угрозы.

Лес был спокоен и тих, но я никак не мог избавиться от гложущего душу беспокойства.

Я скорчился за корявым дубом, кривые ветви которого давали хоть какое-то укрытие. Грубая кора царапала ладони, но я не обращал на это внимания, напряженно вслушиваясь. Однако зловещую тишину нарушал только шелест листьев.

Казалось, чаща затаила дыхание, как будто природа понимала, что что-то не так.

Но что?

Минуты ползли, оставляя на коже ледяные мурашки. Руки и ноги дрожали, но я заставил себя подняться.

Все тело зудело, исколотое шипами тревоги.

Я двинулся дальше, на юг, с каждым шагом нервно поглядывая по сторонам, озирая каждый дюйм окружающего пространства. Тихий хруст палой листвы под ногами отдавался эхом в безмолвии ночной чащи.

Все мышцы мои были напряжены, готовы немедленно среагировать на угрозу, а я все шагал по коварной земле, отнимающей силы, но инстинкты не позволяли мне остановиться.

В горле пересохло, ноги болели, разум словно медленно утекал куда-то. Не знаю, было ли то проявлением изнеможения, но одно мне предельно ясно: грызущее чувство в животе становилось невыносимым, и я нуждался в воде и отдыхе, чтобы продолжать путь.

Я повернул на запад, к небольшой речке, которую оставил позади, намеренно держась в миле от нее, понимая, что мой отец наверняка будет двигаться вдоль берега. Знакомая тропа вилась параллельно руслу, ведя меня туда, где можно напиться.

Пока я тащился, обуреваемый жаждой, в голове сложился план. Нужно добраться до воды, а потом найти укрытие и поспать пару часов. Хотя главной целью все равно было как можно быстрее достигнуть южного побережья.

Мысли о Верене поглощали меня.

На юг.

Найти ее.

И я найду. Неизвестность простиралась пред нами, будущее полнилось неопределенностями и опасностями, но я знал, точно знал, что не остановлюсь, пока не найду ее.

Когда впереди наконец показалась река, меня захлестнула волна решимости.

Она – моя, и я найду ее.

Едва эта мысль окончательно сформировалась в сознании, волосы на моем затылке встали дыбом.

Здесь кто-то был.

Я осторожно подкрался к кромке воды. Под ногами тихо хрустела галька. Лунный свет блестел на темной зыби, бросая на каменистый берег пляшущие тени.

А потом в тишине ночи прозвучал возникший словно из ниоткуда голос:

– Не пей слишком много сразу. Стошнит.

Предупреждение сопровождалось смешком, знакомым смешком, который невозможно забыть.

Эйран.

Я сделал еще шаг, оскальзываясь на камнях, и, укрывшись за кряжистым кленом, выглянул из-за ствола.

Я увидел его широкую спину. Он стоял, совершенно не подозревая о моем присутствии.

Он же должен был вернуться в скрытый город!

Так сказал мне отец, и хотя я уже знал, что он лгал, вид стоящего прямо передо мной Эйрана еще глубже вогнал мне в грудь кинжал отцовского обмана.

Эйран здесь, и он не один.

– Я понимаю, что куда разумнее и безопаснее держаться подальше от воды, но, боги, как же я хочу пить.

Кровь заледенела в моих жилах при звуках этого голоса.

Верена.

Он настиг ее.

Я пригнулся, вглядываясь во тьму, и наконец различил ее. Она стояла на коленях у воды, вся заляпанная грязью после долгого путешествия. Из туго заплетенной косы выбивались каштановые пряди, обрамляя тонкие черты. Верена зачерпнула воды в ладони, поднесла их к губам и принялась пить – так, словно не пила много дней.

Эйран настиг ее, но она жива и вроде бы невредима.

– Знаю, но все равно нам придется разбить на ночь лагерь. – Эйран стоял, скрестив руки на груди, не отрывая взгляда от Верены. – Остановимся неподалеку, и ты наешься досыта. Обещаю.

Верена зачерпнула еще пригоршню кристально чистой воды, поднесла ее к губам, сделала большой глоток – и стряхнула оставшиеся капли обратно в поток.

Раскрасневшаяся, взъерошенная, она выглядела дикой. Неприрученной.

– На этот раз ты будешь дежурить первым. – Поднявшись, она посмотрела на него, я и заметил, как она немного поморщилась, когда переступила с ноги на ногу.

Ей больно.

– Я сделаю все, чтобы ты хоть немного отдохнула от этой твоей лодыжки. Давай найдем безопасное место, где ты сможешь полежать.

Верена кивнула, медленно и устало. Эйран решительно подошел к ней, обнял ее за талию, и она, доверчиво привалившись к нему, закинула руку ему на плечо, до белизны костяшек вцепившись в его рубаху.

Когда она оперлась на него, я невольно сжал кулаки, борясь с желанием вырвать Верену из его рук.

Я давно не доверял Эйрану, и мне было гнусно от того, что я не ошибся насчет него. Марионетка наших отцов; каждым его движением управляли переплетенные нити власти.

Когда-то он был моим лучшим другом, не считая Кая, но теперь он не более чем предатель.

И уж точно не друг Верены.

Даже то, как он смотрел на нее сверху вниз, любому сказало бы, зачем он здесь, почему заботится о ней.

Я тоже не ее друг.

Но, черт возьми, это совсем другое!

Мы разные.

Верена… она кое-что значит для меня, и мне больно видеть ее сейчас с ним.

Эйран поглощен собственными желаниями и целями восстания. Его не заботит ничто, если это не касается их стремлений.

И Верена не в безопасности, пока она с ним.

Каждая клеточка моего существа протестовала, крича, что он принесет ей лишь зло.

Неважно, что он смотрел на нее с такой нежностью; Эйран не ведает иной преданности, кроме как восстанию.

Я шел по пятам за ними, медленно удаляющимися от воды. Рука Эйрана бережно лежала на талии Верены, направляя и поддерживая девушку. Ее тело инстинктивно льнуло к нему, словно находя утешение в его присутствии.

Ей было спокойно с ним.

Он сделал так, чтобы ей было спокойно с ним.

И эта мысль отчего-то несла в себе больше предательства, чем что-либо иное.

Но сейчас она в безопасности и относительно невредима, и я рядом.

Мой отец не получит ее, несмотря на то, что его приспешник сейчас обнимает ее. И король тоже не получит.

Теперь, когда я нашел ее, я сделаю все, чтобы все преследователи остались ни с чем.

Разум метался, отчаянно пытаясь придумать, как мне отнять ее у Эйрана, как увести Верену подальше от всех.

Но она не доверяла мне.

Если ей придется выбирать между мной и Эйраном, боюсь, выбор окажется не в мою пользу.

И понимание этого душило меня.

Она звонко рассмеялась, и я увидел, что она смотрит на него снизу вверх, смотрит и улыбается. Я видел даже ямочки на ее щеках. Он тоже улыбнулся ей, взгляд его бродил по ее лицу, и мне жутко захотелось сломать наглецу челюсть.

Она предала меня, и, боги, я знал, что тоже ее предал. Я был чертовски жесток с ней из-за своей обиды, но ничто из этого не могло перечеркнуть то, что она все еще моя.

Она – наследница королевства, принцесса, дочь проклятого короля, убившего ее мать, но она все равно моя.

Они остановились, и Эйран аккуратно потянул ее к ближайшему дереву, чьи корявые корни змеились по земле. Верена опустилась на холодную землю, привалилась к стволу и вытянула ноги.

– Надо перевязать тебе лодыжку, – сказал Эйран, водя пальцем по шнуровке ее кожаных ботинок, и я стиснул зубы так сильно, что испугался, как бы они не раскрошились.

Будя я на его месте, я исцелил бы ее, но Эйран не обладает этой способностью.

Мама часто говорила, что исцелять может лишь тот, кто добр от природы, и мальчишкой я верил ее словам – когда она, гладя меня по голове, учила, как затянуть царапину на коленке Рен.

Но, повзрослев, я утратил эту веру.

Трудно видеть в мире доброту с тех пор, как мама умерла. И совсем невозможно найти доброту в себе.

Я не смог исцелить маму, не смог спасти ее.

И с того дня во дворце я никого больше не исцелял.

До тех пор, пока не исцелил ее.

Я не добр.

Просто я готов на все, чтобы вернуть ее. Даже если она этого не хочет, она – моя.