Некоторые из воспитанников закончили пробное проживание с претендентами и покинули центр. В классе то тут, то там зияли провалы на местах, где они раньше сидели. И я надеялся, что все из них встретили хороших родителей.

– Кажется, скоро у меня будет ТОН, – равнодушно сообщил Ной, сев на парту.

– Если они окажутся адекватными, соглашайся. Тебе ведь уже скоро восемнадцать.

Ной лениво потянулся и хмыкнул.

– Кто бы говорил. Я вот что думаю… Раз родители будут получать пособия и пенсию благодаря мне, я вправе рассчитывать на встречи с девчонками и игры в комнатах виртуальной реальности, я могу просто наслаждаться жизнью. Я разочаровался в ТОНе. Больше не буду строить больших надежд. Думаю, претенденты тоже не будут многого от меня ожидать. И вот еще что…

В последнее время у Ноя было слишком много мыслей. Даже как-то непривычно.

– Ну, продолжай, – сказал я, и Ной неожиданно рассмеялся.

– Когда я жил во внешнем мире, то понял, что дети, выросшие с биологическими родителями, мало чем от нас отличаются. Иногда им тяжело жить друг с другом, они часто не совпадают во мнениях. Дети всего лишь хотят, чтобы мать и отец не отчитывали их каждое утро, разрешали хотя бы по часу в день играть в комнатах виртуальной реальности, не сравнивали с другими детьми, не копались в их смарт-часах без спроса. Представляешь, если бы в центр обратились такие родители, кто бы их пустил на ТОН? Да им бы сразу дали от ворот поворот!

Я вдруг понял, что когда мы выбираем кандидатов, то ведем себя подобно будущим родителям, ожидающим рождения малыша. Каждый взрослый надеется, что даже если их ребенок не станет гением, то будет хотя бы талантливее, чем другие. Но довольно скоро эти фантазии исчезают, словно мираж. Желания родителей становятся все скромнее и скромнее по мере того, как ребенок идет в школу, переходит из класса в класс, взрослеет. Теперь они надеются, чтобы он просто был здоровым и нормальным.

Наши ожидания от претендентов мало чем отличались. Я тоже надеялся, что родители, которых я встречу, будут идеальными людьми с хорошим образованием, широким кругозором и неплохим достатком. Еще хотелось, чтобы они по-настоящему заботились обо мне. Но после нескольких ТОНов я понял, что и мы, и они постепенно снижаем свои ожидания и идем на уступки.

– Кстати, насчет Пака…

– Что такое?

Заметив, с какой поспешностью я задал вопрос, Ной заинтересованно сверкнул глазами.

– Интересно, куда он ездил? Точно не путешествовать. Из отпуска не возвращаются с пустыми руками. К тому же его выражение лица…

– А что с ним?

Ной нахмурился и принялся тереть подбородок, напомнив мне детектива, распутывающего серьезное дело. Я не выдержал и рассмеялся.

– Тебе не кажется, что он ездил в монастырь, куда-то в горы? Он выглядит более расслабленным, будто достиг просветления. – Ной почесал затылок. – Ну и слегка печальным. Не знаю, как точно это описать, но вокруг него как будто атмосфера изменилась. Кажется, он нашел себе женщину.

Ной был в своем репертуаре. Хотя в одном он оказался прав – Пак действительно выглядел спокойным и печальным. Конечно, мы не могли заглянуть в душу директору. Может, ему и самому было трудно понять настоящего себя. Ведь чтобы сделать это, требуется недюжинная смелость. Только вот смог ли Пак что-то обрести благодаря ей? Все то время, пока директора не было, в моей голове крутились его слова: «Ради себя. Все это ради себя».

Директор уехал, чтобы посвятить время себе. Несмотря на тяжелое детство, он сохранил свою целостность и не позволил травмирующим воспоминаниям сломить себя. Пак преодолел боль, нашел силы подарить любовь детям, которые тоже, как и он, нуждались в ней. И показал своему отцу, каким стал. «Ты издевался надо мной, слабым и маленьким, но я не раздавлю тебя, слабого и больного. Я рядом, пока ты умираешь, но не потому, что я твой сын. А для того, чтобы показать самому себе, что отличаюсь от тебя». Возможно, именно так Пак думал, но я не знал его настоящих мыслей, лишь надеялся, что директору не причинили еще большую боль.

Я положил руку на плечо Ноя.

– Ну ты даешь, конечно, начал с монастыря, а закончил женщиной…

– Да это же очевидно! Ты только представь, вот они идут с ней, вдруг слегка соприкасаются руками. И тут Пак заявляет… – Ной откашлялся: – Никакого физического контакта на первом свидании!

Я расхохотался. Не удивлюсь, если Пак действительно вел себя так.

– Интересно, а после встречи он спросит: «Ну что, на сколько баллов оценишь сегодняшнее свидание?»

Поболтав с Ноем еще немного, я вышел в коридор. За окном простиралось белое небо. Возможно, скоро пойдет снег. Я разблокировал смарт-часы и нажал на кнопку «Беседа с воспитателем». Экран замигал синим – моя заявка была принята.

Открыв дверь переговорной, я увидел Пака, кивнул ему и занял место напротив. На лице директора, как обычно, застыло трудночитаемое выражение.

– Будешь что-нибудь пить?

– Кофе со льдом.

Рука директора, потянувшаяся к кнопке, замерла.

– Не слишком холодно, чтобы пить кофе со льдом?

– В горле сильно пересохло.

Спустя несколько мгновений приехал робот-помощник и поставил на стол мой кофе и теплый чай.

– Если пересохло в горле, значит, нервничаешь, – заметил Пак, передавая мне чашку.

На удивление я был абсолютно спокоен, даже несмотря на то, что собирался сказать.

– Вы вернулись раньше времени.

Пак слабо улыбнулся:

– Звучит так, будто без меня было лучше. Обидно даже.

– Во время путешествий сильно устаешь. Может, было бы лучше вам отдохнуть еще какое-то время?

– Лучший мой отдых – работа в центре.

Конечно, как вам не поверить… Я отпил кофе. Из коридора донеслись веселые голоса детей, проходивших мимо переговорной. Директор никогда не оставит центр, пока здесь есть его воспитанники. Что заставляет его заботиться и защищать тех, кто однажды покинет это место навсегда? Интересно, ощущалось ли это как болезненное расставание с любимым человеком?

– Я слышал, что ты уже беседовал с Чхве. Зачем понадобился я?

– Звучит так, будто вы не рады меня видеть. Обидно даже.

Пак поднял руки вверх, признавая поражение.

– Я слышал, ты отказался от дальнейшего усыновления. Конечно, не могу сказать, что эти претенденты были идеальными, но ваша графа близости неуклонно росла, и ты ставил им высокие баллы за каждый этап. Кажется, ты еще ни разу не оценивал претендентов так высоко.

Пак, конечно, понимал, зачем я к нему пришел – рассказать, почему отказался от тех кандидатов, которых сам же так высоко оценил. Поэтому директор ждал, что я начну говорить.

– Ян 301, это решение очень для тебя нехарактерно. В то же время только ты мог его принять.

Пак принялся постукивать по столу бледными длинными пальцами. Обычно это означало, что он погрузился в раздумья.

– Ты ведь очень вдумчивый юноша. Ты сразу понимаешь, что к чему, даже когда говорят что-то вроде бы безобидное. Следишь за своими словами. Как тебе известно, мало кто из ребят отказывается от претендентов на третьем этапе тестирования. Обычно дальше идет совместное проживание на территории центра. Раз ты дошел до последнего этапа тестирования, значит, встретил людей, заслуживающих твоего доверия. И вдруг такая перемена! Не думаю, что ты отказался из вредности. – Пак сверлил меня взглядом. – Есть какая-то причина, не связанная с претендентами, из-за которой ты сделал такой выбор?

Хорошо, я проиграл. Он видел меня насквозь. Подумав немного, я заговорил:

– Вы правы. Из всех претендентов эти люди понравились мне больше всего.

Пак спокойно смотрел на меня, ожидая продолжения.

– И я думаю, что мне понравилось бы с ними жить.

Я замолчал, и переговорную наполнила тишина. Капли конденсата с кружки капали на пол, образовав небольшую лужицу. Вспомнив Хану и Хэорыма, я горько улыбнулся.

Они могли стать родителями, которые будут общаться с ребенком не посредством приказов, а диалога. Не думаю, что в их семье пришлось бы страдать от трений и разногласий. Хана и Хэорым приложили бы все усилия, чтобы не повторить ошибки своих родителей, не причинить боль своему ребенку. Их готовность принять на себя родительские обязанности была очевидной.

– Но я не уверен, что смогу стать хорошим сыном…

– Ян, давай поговорим серьезно.

– Думаете, я шучу?

Пак поджал губы.

– Почему вы проверяете личностные качества только у будущих родителей? Почему не проверяете детей – готовы ли они жить вместе с ними? Вы ведь сами сказали – нужно отказаться от своих фантазий о том, что родители все знают и всегда будут опорой. Говорили, что прошли те времена, когда родители должны были жертвовать всем.

Я перевел дыхание.

– Согласен с тобой, но и те претенденты, что приходят с надеждой подарить ребенку любовь, они…

– Я не говорю, что претенденты, рассчитывающие на пособия, плохие. Мы ведь тоже ищем себе родителей, чтобы избежать дискриминации в обществе. Нам всем больше тринадцати, именно в этом возрасте происходит отдаление от родителей. Кто захочет себе папу и маму в такой нестабильный период? Так что «дети нации» ищут родителей, чтобы избавиться от клейма центра. Разумеется, есть ребята, которые искренне хотят себе родителей, как есть и взрослые, искренне мечтающие о ребенке.

В переговорной наступила тишина. Я посмотрел Паку в глаза и после небольшой паузы продолжил:

– Но не только мы живем потребностью друг в друге. Разве во внешнем мире семьи построены только на любви?

Пак ничего не ответил.

– Я слышал, что в один из центров за ребенком пришли его биологические родители. Если вдруг однажды здесь появятся люди, которые избавились от меня, и назовутся моими родителями… Я их возненавижу. Они ведь бросили меня. Больше десяти лет я был им не нужен. Думаю, что даже не захочу с ними встречаться.

За окном стемнело. Освещение в переговорной автоматически стало ярче, воздух потеплел. А чай, стоявший на столе, полностью остыл…

Сколько боли перенес Пак? Насколько тяжело ему было жить с травмами, которые скрывались глубоко внутри? Я посмотрел на его бледные большие ладони и сделал еще один глоток кофе. Холод пробрался внутрь.

– До того, как вы ушли в отпуск, никто из Питов не докладывал вам о моем поведении?

Конечно, даже такой человек, как Хван, не будет отвлекать человека перед отъездом, но мне хотелось убедиться. И действительно, Пак ничего не знал.

– Я писал объяснительную в комнате раскаяния.

Директор выглядел слегка удивленным. Он задумался, и я даже догадывался о чем.

– Ты попал туда, потому что проявил к кому-то агрессию? Или… – Пак медленно перевел взгляд, до того прикованный к столу, на меня. – Ты проявил агрессию к кому-то, чтобы попасть туда?

Учитывая то, как это было произнесено, мне даже не нужно было отвечать. Директор сделал глоток чая, с громким стуком поставил чашку обратно на стол и тяжело выдохнул.

– Если последнее, то…

Пак будто бы общался со мной взглядом. Кажется, он что-то понял.

– Простите. Я понимаю, что плохо поступил.

Удивительно, но спокойная реакция директора меня огорчила. Конечно, не в его характере было кричать или строго отчитывать, но Пак мог сделать вид, что разочарован мной, а не горько улыбаться в ответ.

Он чувствовал себя лучше, потому что кто-то узнал о его скрытой боли? Или, может, ощущал облегчение от того, что отпустил отца? Разумеется, я не мог до конца понять чувства Пака. Это было невозможно. Но сердцем я чувствовал, почему директор решил оставаться рядом с отцом в его последние минуты. Если бы Пак отвернулся от него, то превратился в такого же человека, как и его отец. А оставшись рядом, директор наконец-то смог стать свободным.

– И еще… Я не уверен, что готов снова пытаться создать крепкие узы.

– Что ты имеешь в виду?

Я посмотрел Паку прямо в глаза.

– Отказываюсь от всех дальнейших тестирований. Пожалуйста, с этого момента больше не ищите мне родителей.

– Ты что такое говоришь? – Пак вскочил с места, совершенно ошарашенный.

Да, я знал, сколько усилий приложил Пак, чтобы найти мне родителей. Я был благодарен, и мне было стыдно за такие слова.

– Вот это скорость! Вы так резко вскочили… – Я улыбнулся.

– А за тобой по-другому не поспеваешь!

Ого, неужели Пак умеет шутить?

– Ян 301, – сказал он, глядя на вечерний пейзаж за окном. – Мне как взрослому стыдно говорить о таком, но в мире до сих пор сохраняется социальное деление, до сих пор есть сильная дискриминация. Те, у кого власть, давят слабых. Наслаждаются своими привилегиями. И я имею в виду не только больших начальников, но и тех, у кого есть хоть какая-то власть. Слабые сами по себе, они давят тех, у кого сил еще меньше. Это проявляется в неприязни как к приехавшим на заработки иностранцам, так и к местным, готовым выполнять самую тяжелую работу, от которой другие отказываются. Люди, выросшие с биологическими родителями, испытывают неприязнь к тем, кто находился на попечении государства. Ты очень смышленый и обаятельный мальчик, с легкостью понравишься любому, кто тебя встретит. Но стоит только упомянуть, что ты вырос в центре ДН, – люди будут смотреть на тебя совершенно иначе. Сам знаешь, с каким давлением и дискриминацией в обществе сталкиваются воспитанники, которые так и не смогли найти себе родителей.

Как и сказал Пак, притеснения в обществе существовали всегда. Но общество развивается, постепенно преодолевает дискриминацию и несправедливость…

– Люди с неприязнью относятся к воспитанникам центров ДН. И то, что мы скрываем свое происхождение, никак это не изменит.

Пак кивнул, показывая, что согласен с моими словами.

– Но система, которая построена на том, чтобы пристроить вас в хорошие семьи, не так уж плоха. Вы должны узнать, что такое общество, а для этого необходима ограда, защищающая вас.

– Потому что если овечка сбежит за ограду, ее сразу сожрут волки?

Пак ничего не ответил.

– А вы не думали, что, возможно, за оградой трава вкуснее?

Директор тяжело вздохнул, и я продолжил:

– Единственные люди, которые могут прекратить дискриминацию в отношении воспитанников центров, – это мы сами.

В обществе появляется все больше и больше «детей нации», но мало кто открыто говорит о том, что вырос в центре. Их усыновили, они стали законной частью общества, так зачем делать такое признание? И мы не можем их винить. Кто согласится оставить ровную широкую дорогу и пойти по узкой извилистой тропе? Но если все больше людей будут ходить по ней, то она тоже превратится в ровный путь. Нужно только убрать первый камень. Возможно, кто-то уже сделал это, чтобы следующие путники не оступились…

– Ян, когда тебе исполнится девятнадцать, ты должен будешь покинуть центр. Конечно, до этого тебя обучат многим навыкам, расскажут о разных профессиях. Но потом тебе придется добиваться всего своими силами.

Конечно, меня пугало будущее. Но уверенность в том, что если я буду упорно трудиться, то обязательно появится шанс себя проявить, не покидала. Я еще никогда не жил во внешнем мире, но разве это так страшно? Хочется многое попробовать и узнать настоящего себя.

– Пит, вы считаете меня непослушным ребенком. Но я не такой уж непослушный. И всегда следовал за вами. Я вас уважаю. – Смутившись, я все же продолжил: – И буду очень благодарен, если и вы будете уважать мои решения.

В глазах Пака отражался свет ламп. Кажется, директор пытался подобрать слова…

– Вы как-то сказали, что у меня слишком много мыслей, но это не значит, что они все связаны с переживаниями.

Я улыбнулся. Директор снова принялся постукивать пальцами по столу.

– У меня осталось еще много времени здесь. Никто не знает, что дальше случится. Даже вы, – сказал я.

Рука Пака замерла, и я продолжил:

– Незнание заставляет нас волноваться, заставляет проходить через то, о чем мы даже не задумывались.

Но оно несет в себе не только плохое. Благодаря ему можно научиться чему-то новому, замирая в ожидании. Да и сама жизнь – долгое путешествие, во время которого постоянно узнаешь новое и чувствуешь радость открытий.

Пак снова постучал пальцами по столу.

– Я… – начал он. – Я очень переживал за тебя. Ты думаешь о серьезных вещах. Так что я уже давно предполагал, что ты сделаешь именно такой выбор.

Именно Пак, а не кто-то другой предвидел мое решение. Я широко улыбнулся.

– И кажется, что усилия, которые мы с другими Питами приложили ради тебя, не были напрасны. – Пак подарил мне ответную улыбку.

– Могу я кое-что спросить у вас напоследок?

Директор внимательно слушал.

– Вы можете сказать, как вас зовут?

– Воспитатели центра не имеют права раскрывать свои личные данные. Кроме фамилии.

А я и забыл, насколько Пак принципиальный человек… Мне вдруг стало грустно.

– Тогда не буду вас больше отвлекать.

Я уже направился к двери, как вдруг в спину прилетел вопрос директора:

– Зачем тебе мое имя?

Я остановился и оглянулся. Глаза Пака, обрамленные ресницами, мерцали от скрытых эмоций. На самом деле было не так уж интересно, как зовут директора. Даже если я узнаю имя, наши отношения останутся прежними – Пак будет Паком, а я собой. Но сегодня он открылся с новой стороны. И мы как будто стали ближе.

– Да просто так. А что, обязательно должна быть причина?

Лицо Пака снова стало непроницаемым:

– Ян 301, мы находимся в центре ДН. А ты воспитанник этого центра.

Я приподнял брови, ожидая продолжения.

– Но однажды ты покинешь это место.

Я молчал.

– И я больше не буду ни твоим воспитателем, ни директором.

Разглядев на лице Пака слабую улыбку, я вышел из переговорной. Парочка ребят шла по направлению к траволаторам, о чем-то болтая. Возможно, они делают первые шаги на пути к ТОНу. Увидят голограммы, на которых запечатлены претенденты, изображающие чрезмерное дружелюбие. Кто-то из ребят скажет: «Они ничего. Я согласен на ТОН». А другой, возможно, произнесет: «Они мне не подходят. Простите».

Я огляделся вокруг, ощущая решимость сделать это место уникальным и раскрыть весь его потенциал. Возможно, именно здесь можно встретить новых родителей, и не важно, успешно ли пройдет тестирование. С каждым новым ТОНом мы заглядываем в собственное будущее. Уже совсем скоро Новый год. Я стану еще на один шаг ближе к внешнему миру.

Долговязый юноша, восемнадцатый день рождения которого должен был вот-вот наступить, быстро зашагал вверх по лестнице.