Пролетела осень, и в центр пришла зима. Голографический лес оставался все таким же зеленым, а вот деревья около спортплощадки стояли голыми. При каждом шаге под ногами хрустела сухая листва.

– Прости, пожалуйста, что я пришла одна на такой важный этап…

Хана смущенно провела рукой по волосам. Я улыбнулся, покачав головой. Обмениваясь голограммами, мы стали ближе друг к другу. Постепенно я начал лучше узнавать их, воспринимая как отдельных личностей, и стал называть их по именам.

В этот раз Хэорым не смог прийти из-за гриппа. Если у претендента была повышенная температура, его не пускали в центр, чтобы избежать распространения инфекции. Центр следовал четким санитарным нормам. Хэорыму отказали в визитах, пока он полностью не поправится. Чхве предложила перенести ТОН, но я решил встретиться только с Ханой. К счастью, она с радостью приняла мое приглашение.

Сегодня мы встречались наедине. И наконец-то могли поговорить откровенно, без присутствия Питов, обсудив то, что раньше было невозможно. Было немного странно шагать рядом с Ханой. Я шел слева от нее, и она перевесила сумку с левого плеча на правое. В лицо дул холодный ветер, но внутри царило оживление.

– Как ваши дела?

Хана широко улыбнулась.

– Хотела что-нибудь написать, но это оказалось непросто. Ведь теперь у меня намного больше идей. Я люблю писать, читать книги, но поскольку это все же моя профессия, то постоянно испытываю стресс. Я уже давно выкладываю разные истории в своем блоге, и вот несколько недель назад со мной связался редактор. Предложил опубликовать мои тексты…

– Ого, серьезно? Я вас поздравляю!

– Признаться честно, мне страшно.

– Уверен, что у вас все получится.

Я не знал, что за жизнь была у Ханы до нашей встречи. Мог лишь догадываться, основываясь на тех небольших крупицах информации, которыми она делилась. Интересно, если я прочитаю эти истории, стану ли лучше ее понимать?

– Ты уже думал над именем?

Я вопросительно посмотрел на нее.

– Ну, после того, как покинешь центр, тебе будет нужно новое имя…

– А, да!

Перед тем как покинуть центры ДН, воспитанники сами подбирали себе имена, стремясь к уникальности и благозвучию. Если выбор все же падал на традиционное имя, то обязательными были иероглифы с хорошим значением. Выходя во внешний мир, Ян, Окт, Ной и Юн переставали существовать. Разумеется, номер тоже исчезал. Дети из центров напоминали новорожденных, которым только что перерезали пуповину, – они получали имя и делали шаг навстречу новому миру, пытаясь научиться дышать самостоятельно.

– Я завидую тебе.

– Почему?

Хана посмотрела на голограмму леса, возвышающуюся вдали.

– Ты сам можешь выбрать имя. Это совсем другое ощущение. Я вот не люблю свое. В детстве меня постоянно дразнили. На уроках физкультуры многие хихикали и кричали: «Тебе хана!»

Мы не придавали особого значения своим именам, это ведь было просто указание на месяц, когда ты попал в центр. Если так подумать, то люди во внешнем мире делали то же самое – давали имена своим детям, а те вынуждены были носить их всю жизнь, даже если они им не нравились. Забавно… Имя никак не было связано с мнением того, кто его носил.

– На первой встрече вы сказали, что, когда готовились к ТОНу, все время думали о матери. Размышляли о том, смогли бы сами провести ее тестирование. Можно спросить, откуда у вас такие мысли?

Хана погрустнела, и ее взгляд упал на белую землю под ногами. Если бы она хотела скрыть свои мысли, то не заговорила бы об этом первой. И мне стало интересно, почему она все же решилась.

– Мама всегда находилась рядом. Можно сказать, была моими руками и ногами. До девяти лет даже носила меня в ванную. Я была болезненным ребенком, мама ужасно за меня волновалась и заставляла делать все, что полезно для здоровья. Например, отправила на балет, чтобы у меня была хорошая осанка. Она не упускала ни одной возможности, которая могла бы способствовать моему оздоровлению.

Интересно, каково было иметь такую мать? Она делала все для дочери, но Хана не выглядела счастливой, когда говорила об этом.

– Мама заставила меня получить лучшее образование. Я росла без забот. Конечно, о каких заботах может идти речь, если еще до того, как я пыталась думать, мне уже говорили, что я должна делать, чем заниматься, что надевать, как выступать. Мамино будущее было моим будущим.

Кажется, я понял, о чем говорила Хана. Мать привязала к ней ниточки и дергала за них, будто дочь была марионеткой.

– Разумеется, я считала, что так мама проявляет свою любовь. Даже когда на улице накрапывал мелкий дождик, она отвозила меня в школу на машине. Конечно же, одноклассники завидовали мне. Но вскоре я поняла всю суть ее любви.

Слово «суть» звучало как-то странно. Разве любовь сама по себе не является основой всего? Странно было представить, что для материнской любви нужны какие-то основания или причины.

– Суть?

Хана усмехнулась:

– Мама выросла в бедной семье, поэтому практически ничего не имела и многого не могла себе позволить. Она одевала меня в пышные платья и милые туфельки с пряжками не потому, что хотела сделать меня принцессой, – голос Ханы стал холоднее, – а потому что с помощью меня удовлетворяла собственные желания.

К моему удивлению, лицо Ханы исказилось от жалости. Я молча продолжал идти рядом с ней. Холодный ветер дул прямо в лицо. И вдруг до меня дошло – Хана не испытывала к матери ненависть, она жалела ее.

Мне было известно, что существуют люди, которые исполняют нереализованные мечты через своих детей. Но это были их цели, их мечты. Вот и мать Ханы стремилась к лучшему образованию, к лучшей жизни, но это была ее мечта. Дочь росла совсем другим человеком, со своими собственными надеждами.

Внезапно, словно очнувшись от своих размышлений, Хана позволила себе легкую усмешку:

– Летели годы, наступил переходный возраст, и я стала спрашивать себя – а действительно ли мне нравится ходить с мамой на концерты, посещать занятия на курсах, куда она меня записала, заниматься с ней спортом? Возможно, мое истинное удовольствие заключается в чтении и уединенных мечтах? В какой-то момент тень матери, возвышающаяся за спиной, стала давить. А слова «ради тебя», слетающие с ее губ, – угнетать. Мама хотела, чтобы я стала дипломатом. Мечтала, что дочь будет ездить в разные страны, где она сама никогда не бывала. Тогда я осознала, почему с самого раннего детства мать заставляла меня учить иностранные языки. Я была заменой, которая исполняла ее мечты.

Похоже, многие дети жили, чтобы осуществлять мечты своих родителей, и даже не догадывались об этом. Мне вдруг вспомнились слова Ханы: «Я верила, что создала сама себя, а оказалось, что стала такой, когда не понимала, что происходит… А что со мной было до этого?»

На обретение собственного «я» требуется много времени. Порой мы обнаруживаем, что на нашу личность повлияли не внутренние убеждения и переживания, а внешние обстоятельства и люди. В этом мы с Ханой были похожи. Вполне возможно, что многие черты, которые определяют меня, сформировались в рамках особой системы, известной как центр ДН. Повторюсь – чтобы по-настоящему понять себя, требуется много времени и сил. Примерно столько же, сколько нужно, чтобы узнать незнакомца.

– Немало времени понадобилось, чтобы сепарироваться от матери. Разумеется, она считала меня предательницей. Но пусть она посвятила всю свою жизнь мне, пусть делала все ради меня – пришло осознание того, что больше я в ней не нуждаюсь. Наступил тот возраст, когда я начала жить своей жизнью и стала независимой. Все случилось естественно. Правда, я вдруг поняла одну вещь…

– Какую?

– Не только мне нужна была независимость – психологическая и экономическая, мать сама нуждалась в этом.

Мне казалось, что понятие независимости использовалось по отношению к детям, которые покинули родительский дом и начали жить самостоятельно. Но, возможно, как и сказала Хана, родителям тоже была нужна независимость. Чтобы радоваться самостоятельности ребенка, а не чувствовать себя преданным…

Я снова пошел вперед. Хана сохраняла прежнюю дистанцию между нами. Возможно, семья – это люди, которые наблюдают за тобой на расстоянии. А оно дарит нам возможность наблюдать, но лишает возможности общаться. Точно такая же дистанция существует между чувствами родителей и детей. Они видят друг друга, но не способны на диалог. Услышав историю Ханы, я смог понять и ее мать, и мне было жалко эту женщину. Она ведь хотела, чтобы дочь стала дипломатом и увидела мир, но забыла о главном… Даже если бы Хана не отличалась идеальной осанкой или не владела иностранными языками в совершенстве, матери следовало бы радоваться уже тому, что ее дочь счастлива.

– На уроке физики мы проходили трение. Это сила, возникающая при соприкосновении двух тел и препятствующая их относительному движению…

– Прости, я не очень сильна в физике. – Хана подняла руки вверх, показывая, что сдается.

– Мне кажется, между чувствами людей порой тоже возникает трение. Особенно если вы близки, как члены семьи, которые постоянно сталкиваются друг с другом.

– Тогда, если знать закон трения, можно снизить возможность столкновения? – поинтересовалась Хана.

– Да, вот только теория часто не совпадает с реальностью…

Мы одновременно засмеялись. Налетел порыв ветра, взъерошив наши волосы. Улыбка Ханы стала расслабленной, будто она вновь убедилась в том, что поступила правильно, выбрав стезю писательницы.

– Вам будет непросто жить с таким взрослым подростком.

– Ты прав, будет нелегко.

Хана повела плечами и сунула руки в карманы.

– Мы обсуждали с Хэорымом – смогут ли такие незрелые люди, как мы, стать хорошими родителями? Уверенности нет. Возможно, мы станем для тебя настоящим разочарованием.

– Ну, или я для вас.

Хана рассмеялась.

– Мы размышляли, какими должны быть родители семнадцатилетнего юноши. И вдруг пришли к мысли – а должны ли мы вести себя как родители? Разве мы не можем стать твоими друзьями? Для подростков друзья куда важнее. Ведь им можно рассказать о том, о чем родителям не скажешь. Со всеми близкими подругами я познакомилась в школе. Мы были беззаботными подростками, которые болтали и смеялись над всякой чепухой. Сейчас мы прекрасно знаем друг друга. Стоит лишь взглянуть на выражение лица, и становится понятно, что случилось у каждого в жизни. А тогда наши отношения были полны неловкости. С течением времени мы запомнили имена друг друга, стали встречаться за пределами школы. Конечно, были и ссоры, и разочарования. Хотели даже прекратить общение, но в итоге стали друзьями, которые знают друг о друге все.

Хана повернулась ко мне.

– Жизнь в семье полна не только радостей, но и разочарований. Ты тоже это поймешь. Но со временем все изменится. Мы сблизимся – будем понимать по голосу или выражению лица, есть ли у тебя проблемы. Но для этого потребуется много времени. Как у меня с друзьями. Как у нас с Хэорымом.

– Вы оба хотите меня усыновить?

Хана тут же кивнула. Откуда-то донеслось пение птиц.

– Иначе бы меня здесь не было. А ты, Ян, хочешь ли закончить тестирование и начать совместное проживание здесь, в центре?

Если после третьего этапа мы попробуем жить вместе, то это значит, что я действительно покину центр и перееду в дом к Хане и Хэорыму. А из моих документов исчезнет запись о центре ДН. Однако…

– Прошу прощения, но сегодня последняя наша встреча. Я не согласен на дальнейшее совместное проживание.

Хана смотрела на меня потрясенно. Не знаю, что именно ее удивило – сам отказ или то, что я сказал обо всем лично, а не через Пита. Но мне хотелось попрощаться как следует. Возможно, именно ради этого я и пришел…

Хана горько улыбнулась:

– Конечно, такой смышленый юноша, как ты, вряд ли захочет довериться родителям вроде нас…

– Нет, вы самые идеальные претенденты из всех, кого я встречал. Это правда. Поэтому мне захотелось лично рассказать вам о своих чувствах, а не прощаться через Пита.

«Тогда почему?» – читалось в глазах Ханы.

– Я пока не готов покинуть центр. Мне еще многому предстоит здесь научиться. Простите, что не сказал об этом раньше. Я хотел продолжать наши встречи, потому что мне было интересно узнать вас ближе. Поверьте, целью было вовсе не желание посмеяться.

Я опустил голову.

– На самом деле во время наших встреч я много думала. Мы даже не дошли до финального тестирования, а уже стало понятно, какими недостатками обладаем и что нам нужно в себе исправить. Эти размышления были серьезными, как и мысли о том, следует ли нам расширять нашу семью. Мне кажется, встречи с тобой многому нас научили, заставили заглянуть в самих себя. Так что, думаю, это мы должны говорить спасибо.

Хана подмигнула мне. Как я и думал, она все поняла. Чхве была неправа насчет них – и Хана, и Хэорым были зрелыми, надежными и стабильными в своих эмоциях. Каждый раз, когда я с ними встречался, понимал, насколько сложно устроено общество, напоминающее большую семью.

– Как хорошо, что я его захватила. – Хана достала что-то из сумки. – В этот раз ведь разрешены подарки?

Я посмотрел на рамку, которую она держала, и увидел себя улыбающегося на портрете работы Хэорыма.

– Муж очень просил тебе передать. И еще… Не знаю, разрешено ли такое… – Хана нервно оглянулась по сторонам и прошептала тихо: – На обороте рисунка Хэорым записал наши номера и адрес.

Если ребенок отказывался от претендентов, обмен контактами был запрещен. Нельзя было давать ни номер телефона, ни имейл, ни адрес.

– Я смогу найти вас после выпуска из центра?

– Разумеется! Мы станем твоими друзьями. – Она заговорщически улыбнулась. – Более близкими, чем родители.

Я прижал к груди рисунок Хэорыма. Казалось, что от рамки шло тепло.

Кажется, мы гуляли совсем недолго, а на самом деле прошло уже два часа. Действительно, если тебе интересен человек, не замечаешь, как летит время…

Выражение лица Чхве не поддавалось описанию – сложная смесь беспокойства и надежды.

– Понравилась ли вам прогулка? – спросила она.

– Да. – Хана подмигнула мне.

– А тебе, Ян 301?

– И мне. – Я улыбнулся Хане.

– Тогда… – Воспитательница подошла к нам.

Настала пора прощаться. Мы с Ханой посмотрели друг на друга.

– О дальнейшем расписании я сообщу чуть позже, – добавила Чхве. – До свидания!

Хана кивнула, но, словно не обратив внимания на слова воспитательницы, продолжала стоять на месте и внимательно рассматривать мое лицо. Ее взгляд, полный тепла, говорил о том, что она будет долго помнить меня. Чхве громко прокашлялась, и Хана, наконец, пришла в себя.

– Я… Могу обнять тебя на прощание? – спросила она.

Я опустил руки с зажатой в них рамкой, и Хана крепко прижала меня к себе. Я чувствовал, как сильно бьется ее сердце.

– Мы будем ждать тебя, друг.

Я кивнул. До этого момента еще никто из претендентов не обнимал меня, потому что мы никогда не доходили до момента, когда это разрешалось. Хана стала единственным взрослым, кто разделил со мной прогулку и подарил объятия. Точнее, другом…

Она бросила прощальный взгляд, полный сожалений, и покинула центр. Чхве с интересом разглядывала меня.

– Впервые вижу тебя таким.

– Каким?

– Радостным. Ты еще никогда так не улыбался. Это первые претенденты, которые смогли достучаться до твоего сердца.

Я посмотрел на портрет, лежащий на столе передо мной. Наверное, Хэорым потратил на него немало времени. Думаю, дело было не в его таланте к рисованию, а в упорстве. Умение идти до конца тоже своего рода талант. Наверное, именно благодаря упорству родные люди продолжают быть рядом друг с другом, несмотря на травмы и конфликты. Именно оно скрывается за яркой оградой под названием «семья».

Кажется, Чхве уже искала информацию о свободных помещениях для проживания с претендентами на территории центра.

– На данный момент десять детей находятся в процессе совместного проживания с претендентами. Когда бы ты хотел…

– Я отказываюсь.

Чхве потрясенно посмотрела на меня.

– Что? Подожди, я, наверное, ослышалась. Или мои глаза меня обманули и это не ты счастливо улыбался, когда пришел?

– И со слухом, и со зрением у вас все в порядке.

– Она сказала тебе что-то странное?

– Нет, прогулка прошла идеально. Как я и сказал, все было прекрасно.

– Тогда в чем проблема?

– Ни в чем. Они хорошие люди. Жаль, конечно, что в этот раз мне не удалось встретиться со вторым претендентом…

Чхве нахмурилась, потирая шею:

– Ты думаешь, у меня куча свободного времени?

После того как Пак уехал, Чхве крутилась как белка в колесе – ни одной свободной минуты за весь день. Она следила за здоровьем воспитанников, проверяла документы претендентов, договаривалась о датах тестирований и записывала голограммы детей. Само собой, она была не единственной, кто был поглощен делами, – все Питы работали на износ. И я прекрасно понимал, что в такой ситуации лучше не отшучиваться.

– Больше мне нечего сказать.

На лице Чхве застыло непонимание.

– Ян 301, которого я знаю, всегда говорит то, что у него на уме. Никогда не отделывается пустыми фразами просто из вежливости. Я все слышала. Она сказала тебе: «Мы будем ждать тебя, друг», и ты кивнул в ответ. Что это было?

– Правда.

Брови Чхве поползли вверх.

– Какая именно?

– Возможно, в будущем они действительно станут моими друзьями. Более близкими людьми, чем родители. Вы так не думаете?

– Ян 301…

– Да?

Чхве тяжело вздохнула:

– Мне известно о тебе много всего: когда ты здесь появился, твой рост, вес и даже плотность костной ткани. Знаю, чем ты занимаешься в выходные, с кем дружишь. Могу даже найти названия книг, которые ты прочитал, но…

Может, она и о том, что я говорю во сне, тоже в курсе? Страшно даже представить…

– Но на самом деле я ничего о тебе не знаю.

– Мне кажется, я и сам себя не знаю.

Все так, временами мне было трудно разобраться в себе…

– Видимо, ты решил дать мне больше времени. – Чхве улыбнулась. – Чтобы я узнала тебя лучше.

– Я тоже хочу в себе разобраться.

Кивнув ей, я прижал портрет к груди. Мой ТОН подошел к концу. Снова чувствовалось тепло, исходящее от рамки, как будто кто-то меня обнимал.