Род человеческий ничего не потерял.

Я опустилась на колени: воспитание, которое дала мне моя дальновидная мать, требовало, чтобы колени подгнулись. Обычная девушка должна быть уничтожена этой сценой. Каменная крошка грубо впилась в кожy через тонкую ткань платья.

Сказочник продолжал свое дело, стоя ко мне спиной. Через некоторое время он повернулся. Все. С Аллой и Яковом — все. Я вас не знала. И, честно говоря, мне не жаль. Прощайте.

***

В фуршетном зале, где Таня представила меня Сказочнику, давно погасили свет. Высокие круглые столики притулились вдоль стен под чехлами. Как зеркала в доме покойника.

Под тусклой голубоватой, как будто кварцевой, ночной подсветкой мы с Аллой стояли вдвоем. Она держала рот восторженно приоткрытым.

Когда я конструировала в своем подсознании ее копию, я лишила ее этой привычки. Выражение дебильности, которое этот рот–полумесяц придавал ее лицу, стало бы меня отвлекать и раздражать.

Но сейчас мне нужно было поговорить с оригиналом. Как должен звучать ее голос, я точно не знала, слышала его на той вечеринке как определенные ноты в общем гомоне. Так что голосом я ее наделю произвольным.

— Привет.— Алла сжимала бокал красного вина в крупноватой кисти. Рубины кольца ловили кварцевый свет идеальными гранями.— Ты Мария Соболева, да? Я читала твои книги, по-моему, очень круто...

— Спасибо,— ответила я ровным тоном. Я предстала перед ней не в том полупрозрачном текучем платье, которое надела, чтобы привлечь внимание Сказочника. С Аллой я разговаривала в своем мягком зеленом домашнем костюме, Женькином подарке. Ненакрашенная и естественно-лохматая.

—А я тоже пишу, знаешь? Вот в журнал отправила три рассказа. Такие очень крутые. Про следователя, который ищет маньяка. Я, правда, ничего в этом не понимаю. Но Яков... это мой будущий муж! Яков познакомит меня с одним пожилым бывшим следователем...— Алла напрашивалась на ответный комплимент. Глупый рот немного раскачивался вместе с головой. Как у собачки на приборной панели.

Я беззлобно усмехнулась и подняла руку ладонью вверх: стоп. Видение замолчало и застыло, полуоткрыв рот. Фух. Так-то лучше.

— Я благодарю тебя, Алла. За то, что ты позволила мне сблизиться с тем, кто мне подходит. Ты умерла из-за меня. Из-за моей интуитивной неприязни к тебе. Ты раздражала меня с первого взгляда. Потому что подсвечивала худшее, что есть во мне. Я считала себя глупой и делала все, что в моих силах, чтобы поумнеть. А твой полуоткрытый рот — это венец скудоумия. Я испугалась, что я на тебя похожа. Так сильно, что захотела твоей смерти. Я знала, о чем ты пишешь, я читала один твой рассказ. Я возненавидела тебя за твою некомпе-тентность. И за твою смелость. И за твою детскую непосредственность. И за любовь к жизни. И за свою трусость. И за свое потерянное время. Потому что я потратила много лет, чтобы стать компетентной в том, о чем я пишу. Потому что я боялась, что люди залезут мне под кожу. Потому что я не любила жизнь, я любила смерть. И даже вдыхала в три раза реже, чем все, когда могла. Ты — карикатура. Ты — кривое зеркало, в котором я увидела свое отражение. И я разбила это зеркало. Потому что мне было больно и страшно увидеть себя такой. Ты умерла потому, что показала мне меня. Прости меня, Алла, и спасибо тебе. Я больше не боюсь.

Алла на удивление осознанно посмотрела мне в лицо и закрыла рот. Выражение ее глаз стало серьезным, и все лицо будто подсветилось изнутри.

— Я много лет болела,— вдруг сказала она,— у меня повреждение мозга. У тебя тоже. Только твое скорее ментальное, а мое — механическое. Поэтому мы немного похожи. Мы всегда либо очень радуемся, встретив похожих, либо очень злимся. Смотря на какой похожей черте делать акцент. Я тебя раздражала, пока ты не приняла свое «повреждение мозга».

— Да,— кивнула я, испытывая огромное облегчение где-то за грудиной,— прости, но мне не жаль тебя.

— Я понимаю,— улыбнулась Алла, делая глоток вина,— просто твой организм на это не рассчитан. Я не злюсь. Это было бы как злиться, что ты не голубоглазая блондинка. Я тоже благодарю тебя.

— За что?

— Я,— Алла помедлила, подбирая слова,— как это говорят? «Слепая ветвь». У меня не было будущего. Яков пользовался мной, как куклой. Я сбежала с ним, только чтобы не оставаться с тираничной матерью. Здоровье у меня очень слабое. Ты, кстати, догадалась об этом, когда прошла в паре метров от меня. Тебе показалось, что от меня пахнет болезнью. А еще что я пью много вина каждый день. Запиваю им антидепрессанты. И в этом ты была права. Вы со Сказочником прошли через этот зал, как два хищника. И выбрали самых слабых. Тех, кто вам мешал.

— Да,— подхватила я Аллочкину мысль, обходя вокруг нее. Она замерла, как статуя с бокалом в руке. Ее темные волосы поползли в разные стороны. Она начала обретать сходство с Медузой. Со статуей в Костином дворе. С первой женой Сказочника.— Ты права. Я только сейчас поняла: объект нашей ненависти — всегда тот, кто нам мешает.

— Мы сами себе мешаем,— прошелестела Алла каменеющим ртом.

Я выдохнула с облегчением. И благодарностью.

И покинула банкетный зал, в центре которого рос постамент со скульптурой-Медузой.

Кварцевая подсветка моргнула на прощание и утонула в темноте.

Глава 33 ТРЕТИЙ СУДЬЯ

Женька сидела на диване в моей квартире. Вытянув загипсованную правую ногу на пуф, который стоял в прихожей в доме Сказочника. Подсознание забросило пусть в мою квартиру.

Я видела Женькино слегка запущенное за эти несколько дней в реанимации голое тело через полупрозрачную больничную сорочку. Из загипсованного таза, как экзоскелет, торчали спицы и металлические полукружья. В реальной жизни она, конечно, не смогла бы сесть на диван в этой конструкции.

Женька бездумно щелкала кнопки на пульте. Но плоский телевизор на стене показывал только серую рябь.

Я аккуратно присела на свой диван и повернулась к ней.

— Перед тобой я виновата больше всех,— начала я,— их я посекла одним ударом. Как серпом. Или косой. А тебя я мучила. Ломала. Тянула жилы. Ты была буфером между мной и этим миром.

Женя повернула ко мне желтовато-коричневое пят-нистое отекшее лицо, на котором вовсе отцветали кровоподтеки.

— Да,— просто сказала она.

— Я не чувствую вину,— честно призналась я.

— Но вина есть,— парировала переломанная Женька.

— Есть,— пожала плечами я.— Я дважды лишила тебя сестры и семьи. И лишила любви — Костика. Хоть и мнимой. И при случае лишу тебя ее снова. Ты раздражаешь меня сильнее всех остальных.

— Скажи почему? — бесстрастно поинтересовалась Женька.

Я призадумалась. Олеся — проба пера. Шумный раздражающий фактор. Зря мама пыталась вскрыть мою грудину, вычистить оттуда всех моих змей и ящериц. И набить душистыми цветами. Алла — глупая, смелая, кричащая о себе во все горло. Я боялась быть ею. А Женя?

— Ты,— протянула я,— ты — воин Света, Женя. Ты — мой естественный враг. Ты единственная из всех будешь стараться, чтобы меня и похожих на меня не было. Потому что мы не понимаем чужую боль. Ты будешь драться со мной до последнего вздоха. За одну только мою способность топить в ведре чужих младенцев. И плевать, что я не стану этого делать. Для тебя неприемлемо отсутствие у меня этих границ. Что я лишь осознанно выбираю никого не топить в ведре, но возможность такая у меня есть. И рука моя не дрогнет.

— Это все ты говоришь обо мне,— справедливо заметила Женя.— Но почему ты меня мучаешь?

— Я… Я хотела размыть твои границы. Добиться от тебя моих поступков. Получить доказательство того, что моя версия мироустройства приемлема.

— Но я никогда не смогу дать тебе доказательств, которых ты ждешь. Я воин Света.— Женя изгогнула в усмешке все еще красивые, почти зажившие губы.

— Я благодарю тебя, Женя. За то, что твои убеждения оказались такими крепкими. Благодаря, что ты осталась на своей, светлой стороне. Благодаря тебе я поняла, что не нуждаюсь в подтверждении того, что мой эмоциональный спектр — правильный. Он просто есть. Того, что я это знаю, мне вполне достаточно. Я могу опираться только на себя одну.

—А Сказочник? — На Женином отекшем лице насмешливо приподнялась одна бровь.

— Он партнер,— с улыбкой отозвалась я — он может быть, его может не быть. Я сама по себе. Но буду счастлива, если он будет со мной рядом.

— Люди должны прорастать друг в друга. Любить. Жертвовать,— пояснила Женя,— а вы со Сказочником — две холодные рептилии. Хотя нет,— хохотнула она,— ты холодная, а он горячая. Но все равно рептилии.

— Нас это устраивает, Женя. Меня это устраивает. Я не обязана соответствовать призме твоего мировоззрения. В конце концов, посмотри, воин Света, куда тебя привела твоя дорога. На реанимационную койку.

— А тебя? — не отступала Женя.— Твой возлюбленный рискнул твоей жизнью и жизнью твоего ребенка, чтобы выйти сухим из воды. И теперь ты тоже лежишь на какой-то больничной койке. С угрозой прерывания своей нечеловеческой беременности…

— Любопытно,— я аккуратно погладила Женьку по покрытому рыже-зеленым синяками плечу,— что на мое потомство твои благие намерения не распространяются. Да, в этом ты права, Женя. Но Сказочник — мой партнер. Мы равны. Я не требую от него поведения, на которое не способна сама. И он отвечает мне тем же. Мы оба рискнули. Это был наш выбор. Я мысленно прожила худший вариант развития событий. И знаешь, что выяснилось?

Женя вопросительно приподняла брови.

— Выяснилось, что хуже, чем стоять на месте, чем не идти на его зов... Хуже, чем оставаться нераскрывшимся бутоном, нет вообще ничего. Это и есть смерть. Заранее. Если я не иду своим путем, я просто доживаю время на этой земле. Если так, то я уже не-жива. Я свой выбор сделала. И для меня ничье одобрение больше не является болезненно важным. Придется признать: такова моя норма. Как и температура моего тела.

— У тебя вместо сердца осколок льда, Маша.

— Ты злишься не поэтому. А потому, что сразу этого не поняла. И вливала в меня столько лет то, что предназначалось другой. Предназначалось Олеське. А твоя любовь скатывалась с меня, как вода со змеиной чешуи. И продолжала пребывать в твоем сердце. И давить тебя. Потому что ты себя так и не простила за Олеську. Потому что ты можешь чувствовать вину, а я не могу. Как сказала мне одна мудрая женщина, злиться на меня за это — все равно что злиться, что я не блондинка с голубыми глазами.

Женька вновь усмехнулась.

—Я не прекращу бороться с вами. С теми, у кого вместо сердца осколок льда, как у тебя. Или уголек, как у твоего Сказочника. Помни об этом.

— Спасибо, Женя. За всю любовь, которую ты мне отдала, хотя мне и нечего дать тебе взамен. Она прекрасна. Она для меня диковина: как костяные бусы дикаря для зажиточного путешественника. Спасибо, что я прожила целых четырнадцать лет так, как будто у меня есть старшая сестра. Мне не за что тебя прощать. А твое прощение мне не нужно. Но если ты вдруг сможешь отпустить, мне будет приятно.

Женя отрицательно качнула головой и снова уставилась на серую рябь телевизионного экрана.

***

Я открыла глаза и внимательно изучила дутые червеобразные лампы на потолке моей палаты. Затем прозрачно-серый зимний день за окном.

—Я люблю тебя, Маша,— шептун мне в самое ухо Сказочник. Он все еще лежал на диване, придвинувшись вплотную к моей кровати. Так что положить голову на мою подушку труда ему не составило.— Не совсем так, как тебя учила мама-Алиса. То, что я так с вами поступил, не значит, что не люблю. Просто так было лучше для нашего будущего.

— Я знаю,— прошептала я.

Он хотел еще что-то сказать, но, изучив меня внимательным взглядом, передумал, умиротворенно прикрыл глаза. И просто продолжил отдавать мне свое тепло.

Глава 34 В СЕМЬЮ

Белый «Фольксваген Туарег» заехал во двор, скрипя гравием. Дом был, как картинка. Гуталиново-черный коттедж обступали заросли широких кустистых туй. Матовый декоративный дракончик на крыше ловил солнечные блики золотистыми боками. Отсюда было слышно шум бурной реки, что протекала за домом. Женя откладывала этот визит сколько могла, но не приехать на день рождения Машиного сына она не смогла.

С трудом верилось, что ему уже исполнился год.

Женя толком не видела Машу — ту самую Машу — с того дня, как собирала ее на злощастную вечеринку, где она познакомилась со Сказочником. На вечеринку, с которой ее Маша так никогда и не вернулась.

Как Олеська с той реки. Опять Женя недоглядела. Черт. Женя немного развернула правую ногу. Колкий жар пробил от пятки до самого бедра. Боль отрезвляла.

Женя припарковалась позади незнакомого нежно-зеленого спортивного седана. Это кого-то из гостей, иначе стояла бы в гараже. Но Маша сказала, что никого чужого не будет...

Пока Женя размышляла, водительская дверь впереди стоящего автомобиля открылась, и из салона выскользнула женщина в воздушном летнем платье с орнаментом из водяных лилий. В струящихся темных волосах серебрилась редкая седина.

Русалка приблизилась и деликатно постучала бледным тонким пальчиком в стекло. Когда Женя открыла водительскую дверь, она с запозданием опознала в русалке Алису Сергеевну. Машину мать.

Женя вновь скользнула взглядом по автомобилю нестандартной расцветки, между делом отметила, что он явно не по средствам врачу скорой помощи, вышедшему на пенсию. Подарок зятя? Конечно, да.

— Не хмурься, Женька,— улыбнулась Алиса Серге-евна,— он не обязан нравиться тебе или мне. Он должен нравиться только Маше.

Лучики тонких добрых морщинок-нитей рассекли кожу в уголках глаз Алисы Сергеевны. Ее улыбка сулила Жене спасение от одиночества. Тихую гавань. Она была очень похожа на Машу, только поплотнее и волосы прямые — русалочьи.

Женя немного скованно выбралась из машины, и они обнялись.

Женя обожала Машину мать. После смерти Олеськи ее собственные родители заметно охладели к старшей дочери. Старались не показать виду, что винят ее. Но Женя это чувствовала. По одному тому, как ее мать поджимала губы.