«Ну что, Манечка-лапочка, позвонила своему любимому Сказочнику? Не ответил? И не ответил! Он когда оклемается — поздно будет. И для тебя, и для зародыша вашего...»

«Костя, это из-за тебя Женя разбилась?» — прозвучал глухо и как-то слишком отстраненно голос Машки.

Для женщины, которой так угрожали, это было удивительно.

«Из-за тебя разбилась», — передразнил ее Костя, коверкал слова, и расхохотался. Это было похоже на клекот рассерженной или раненой птицы.

Олег кивком сделал знак Димону. Они быстро, без лишнего шума понеслись на пролет ниже, преодолевая по две-три ступеньки в одно движение. Олег бережно нес телефон в вытянутой руке.

Теперь стало точно не до несчастной крикливой тетки перед кабинетом.

***

Ночью, накануне внезапного расстройства поведения Костика, Женька разомкнула отечные синие веки.

Настенные часы остановились — секундная стрелка нервно дергалась в пределах одного деления.

Вип-палата травматологического отделения легонько покачивалась в тумане от принятых Женькой лекарств. Ну а как иначе переносить эту непроходящую боль?

Вип — одно название. Вид палата имела вполне казенный, и стареющий евроремонт не спасал положения. От оконной ниши к потолку тянулась трещинка. Плоский телевизор на стене весь исцарапан. На пульте от кондиционера полукружия ржавого налета опоясывали кнопки.

Ржавого, как... Господи, как же Женька ненавидела этот цвет! Но он заставил ее во всех подробностях вспомнить почти канувший в небытие сон.

Ей снилась Олеська. Со своей частично скальпированной головой. В мокром купальнике мертвая младшая сестренка ходила по берегу черной реки и раскачивала на руках голубой кулек. Кулек хныкал, а Олеська пела ему.

Потом нежная ткань раскрылась и свалилась к Олеськиным иссиня-белым ногам. Содержимое кулька оказалось рыжевато-зеленым зубастым ящером с перепончатыми крыльями, которые в раскрытом виде были больше самой Олеськи. А глаза? Эти мерзкие ржаво-коричневые глаза!

Чудовище переползло Олеське на плечи, оставляя маленькие, но глубокие раны от когтей. Из ран выливалась вода. Мертвая Олеська заливисто смеялась и счастливо прикрывала глаза, как будто ящер ее щекочет. Пыталась нежно коснуться треугольной чешуйчатой головы.

Потом Олеська вдруг стала Машкой, а из ран вместо воды полилась толчками живая темная кровь. Оно подставило свою мерзкую окаменелую пасть, а Маша с материнской нежностью коснулась ее губами.

Перед тем как категорическое неприятие происходящего вытолкнуло Женю в наполненную болью реальность, она услышала какие-то слова.

— Я так решила,— сказала ей Маша.

«Вот же маленькая дурочка», — подумала Женька и потянулась к мятно-зеленой пластиковой прикроватной тумбе. Еле зацепила дрожащими кончиками пальцев смартфон. Лишь бы не свалился!

К тому моменту, как телефон уверенно лег в руку, зрение окончательно прояснилось.

Маша писала ей постоянно. Присылала фотографии. Даже парочка с ее Сказочником затесалась. Но навещать не приходила. Это было очень странно.

Женьку не покидало ощущение, что она упускает что-то важное, то, что в корне меняет дело и объясняет все нестыковки в поведении мелкой.

Она знает! Но не может вспомнить! Вход во дворец памяти закрыт. Его загораживает скульптура женщины со змеями на голове.

Через несколько минут напряженного изучения лица Машки, Жене заломило виски. К фоновой боли добавился еще один слой.

Женя издала глухой стон и выпустила из ватных пальцев телефон. В коридоре завозилась постовая медсестра — значит услышала.

Это все было неважно. Женька прикрыла глаза. По ту сторону век из тьмы щелкнули острые зубы ржаво-рыжего ящера. Женя поняла.

У Маши было отечное, слишком уж округлое рассеянное лицо. Маша на экране смотрела на подругу то ли из легкого наркотического угара, то ли из другого мира. Маша слышала космос и звезды.

Маша ждала ребенка от монстра.

***

Костик был как сомнамбула. С тех пор как мы заехали во двор его дома, он смотрел мимо меня. Казалось, не обращал внимания. Я набрала номер Сказочника. Завибрировало у Костика в кармане. Что ж, вполне ожидаемо — он забрал телефон.

Прежде чем проверить, что со Сказочником, я позвонила Олегу. В другое время это была бы Женька. Но она, как я надеялась временно, — вышла из уравнения. Я была наслышана об их трепетной университетской дружбе, Олег частенько показывался с букетом Женькиных любимых кустовых белых роз на ее день рождения или Восьмое марта. А главное, Олег был следователем. И каждый раз, когда я на него смотрела, понимала, что передо мной сидит охотничья собака, по нелепости запертая в человеческом теле. Я надеялась, что все сделала правильно. Но исходящий звонок Олегу на всякий случай удалила из памяти смартфона.

Я держала вызов так долго, как только могла. Хотя, думаю, Олег и без этого понял, где меня найти. По крайней мере, очень хотелось в это верить. Так или иначе, я собиралась держаться до последнего.

—Тебе кажется, что я плохой парень в этой истории…— Костик наконец-то обратился ко мне.

Я сидела в машине Сказочника, на переднем пассажирском сиденье. Дверь была нараспашку. Костя стоял ко мне спиной, привалившись грудью к постаменту, расположенному в центре двора. Он, судя по всему, пялился на свою жуткую скульптуру Горгоны. Засыпанная снегом, она выглядела особенно нелепо.

Он потянулся и залез на постамент. Стал руками водить по этой пародии на женскую фигуру, бережно стряхивая снег. Кажется, он что-то приговаривал. Теперь уже обращаясь к скульптуре. В какой-то момент мне даже показалось, что он всхлипнул и попытался обнять идола за шею.

Тогда я перестала его бояться. Точнее, умом продолжила опасаться, но удушающий страх отступил. Я больше не изображала спокойствие, проглатывая дрожь. Вдохнула приятный морозный воздух, положила руку на куртку, на уровне низа живота — это место обдавало меня пульсирующим теплом даже через одежду.

Тем временем Костик спрыгнул с постамента и без видимого перехода заистерил:

— Думаешь, ему тебя жалко? Ему тебя не жалко! И он тебя не любит! Он этого просто не умеет! Он хочет жить вечно, Манечка! И видит такую возможность в твоей репродуктивной системе. Он боль-ной!!! Так что уж не взыщи… Я собираюсь его под прервать. Полагаю, ты мне этого так просто не дашь сделать.

И этот человек с разбитым лицом еще называл кого-то больным! Да, действительно, они оба были не совсем в порядке. Но Сказочник управлял своим безумием: бывало, странно смотрел или говорил — как тогда, про соль земли из-под лица. Но не более того. А что касается Костика, то тут, скорее, безумие управляло им.

— Я постараюсь сделать так, чтобы ты не страдала,— пролепетал он совсем другим голосом. Как будто заговорил другой человек.— Ты сразу понравилась мне. Я никогда не хотел тебя обидеть. Я же не знал, что все так далеко зашло… Я был уверен, что у него не может быть детей. С Верой у него не было детей восемь лет. А у нас с ней сразу получилось…— Под конец голос Костика был едва различим, в нем послышались слезы.

Да какого черта? Почему я должна отдуваться за эту невнятную историю, которая случилась задолго до меня?!

— Очень научный подход Костик,— прохладно прервала его я, удивляясь собственному тону,— ты же врач. Хоть и бывший. Хоть и психиатр. А рассуждаешь, как бабка на скамейке. Думал он…

Костик опешил и уставился на меня. Сейчас он был похож на обиженного трехлетнего малыша, и я его безусловно пожалела бы, если б не одно но. Всего пару минут назад он собирался избавиться от меня. И от моего «зародыша». Чтобы отомстить человеку, который якобы меня не любит… Ах, так вот же оно!

— Ты только что заявил мне, что Сказочник меня не любит и не способен на любовь в принципе. Так что ему моя жизнь и мой ребенок? Найдет себе другую, и все,— я постаралась смягчить тон. Чтобы голос звучал спокойно и убедительно.

— А ты стала на него похожа,— протянул Костик, точнее, протянул его истерическая ипостась. Не та, что жалобно бормочет и обнимает статуи, а та, что хохочет и угрожает.— Такая прохладная и собранная. Такая умная… Такая…

Костик подошел ко мне странной походкой. Каким-то кукольным приставным шагом — так ходят, хорошенько приняв на грудь. Следующая стадия алкогольного опьянения — как правило, «падение лицом на грунт». Но он не упал. Он протянул руку к моему лицу и ласково погладил щеку. Я не пошевелилась и никак не отреагировала на это.

— Я бы тоже на его месте не удержался.— Он наклонился ко мне, как будто собирался поцеловать. Его лицо с разводами подсохшей крови оказалось совсем близко, от него пахнуло железом.— Особенно если бы увидел тебя в том платье… Это все равно что вообще без платья…

Я против воли удивленно приподняла брови.

— Посмотрел фото с того знаменательного мероприятия, где вы познакомились. В закрытой группе издательства,— пояснил Костя, продолжая поглаживать мое лицо. Теперь уже двумя руками. Едва касаясь, как будто хотел как можно лучше запомнить меня, в том числе на ощупь.

И вдруг резко отнял руки, кажется, разочарованный тем, что я никак не ответила на его прикосновения.

— Думаю, будет правильно, чтобы ты утонула! — бодро объявил Костя.— Зимой это сложновато. Но есть одно место, где речка-Софка не замерзает. И тело оттуда никуда не денется! Эдакая лагуна! Так что и сувенир для твоего монстра останется!

Он коротко, нервно хохотнул. Я поискала моральной поддержки в тепле, исходившем из моего живота. И почувствовала, как мои пальцы облизнул шершавый теплый язык невидимого пламени. Я, конечно, все себе придумала.

— Надеюсь, не надо тебе объяснять, что бежать не стоит?! Так хоть проведешь последний час жизни без боли и в компании своего приплода! А то ведь и по-другому может быть.

«Что за мудак?!» — Аллочка стояла неподалеку на нетронутом снегу, уперев руки в крутые бедра, скрытые под струящейся алой тканью. Она была воинственно-прекрасна. Если бы она досчитала до сорока — сорока пяти лет, то, скорее всего, порядочно разладилась бы вширь. Ее фигура явно была к этому склонна. Но она умерла в идеально аппетитных пропорциях.

— Вот уж согласна,— подтвердила я, без стеснения обращаясь к Алле. Какая разница, что он подумает? Может, его, как психиатра, заинтересует мое отклонение, и это поможет выиграть время? А потом появится Олег… Или сам Сказочник.

Стало вдруг тяжело и горько. Я не готова к тому, что больше никогда его не увижу. Не готова умереть, не родив его ребенка. Не готова умереть вообще! Мне же только двадцать шесть лет.

«К этому невозможно быть готовым,— пожала плечами Алла и кивнула на Костика,— но этот, пожалуй, даже хуже, чем тот. Просто импульсивный дерганый тупица… Может, он и ошибку сделает. Твой Сказочник не сделал бы ошибку. А этот может. Он как куколка на пальчик…»

— Как что? — не поняла я.

«Или марионетка», — задумчиво добавила Алла.

— Так у тебя крыша съехала в душной компании моего братца? — заинтересованно протянул Костик и снова рассмеялся.

Он отошел было на несколько шагов, но вновь вернулся к распахнутой машине и ко мне, сидевшей на прежнем месте. Я старалась ничем не выдать своих намерений, сидеть тихо, если разговаривать, то спокойно.

— Я хочу тебе что-то сказать, Маша! — Костик заглянул мне в глаза. — Хочу сказать, а слова клокочут в горле и задыхаются. И я говорю не то. А потом и делаю не то. Это не я....

Он подавился воздухом и в ужасе уставился на меня. Как будто это его тут кто-то обещал топить, а не меня. Костик еще несколько раз вхолостую открыл рот и схватился за горло. Потом перевел дыхание.

— Это он так сделал со мной. Он всегда так умел. Когда мне было девять, я утопил свою кошку. Я обожал ее! Но он заставил ее утопить — хотел посмотреть, как это работает. Послушаюсь ли я его. Я своей жизнью так и не жил, Маша... Один-единственный раз попытался, и вот что получил.— Костя кивнул на статую.

Он опустился на колени, в раскатанный колесами снег, и протянул ко мне руки.

— А меня-то ты зачем хочешь убить? — тихо выдохнула я вопрос и потянулась рукой к его голове, находившейся на уровне моих коленей, аккуратно погладила вьющиеся волосы, они оказались мягче и тоньше волос Сказочника. Какими-то более детскими.

— А это не я,— растерянно выдавил Костик, делая паузу перед каждым коротким словом и хватая себя за горло, как будто помогая себе выдавить слова волевым усилием. Что любопытно, когда он обещал мне смертные муки, его речь лилась без всякого сопротивления.

«Мы потом это обдумаем,— подсказала из-за его спины не мерзнущая в своем тонком алом одеянии Аллочка.— Я-не я, а прибить нас собирается. Давай не мешкай. Другого шанса не будет».

Я нащупала свободной рукой в кармане куртки зеркальце. Мне удалось избавиться его от рамы и тихонько раздавить, пока Костик разглагольствовал. Теперь я осторожно перехватила самый крупный остроугольный фрагмент. Конечно, я и сама порезалась, иначе что это такое теплое заливало мне ладонь? Однако боли я не чувствовала. Неважно.

Я все еще гладила его волосы, когда сделала другой рукой единственный выпад. И еле удержала равновесие. Я схватилась за детские русые кудри, и одновременно треугольник, блеснув на солнце, вошел в середину его правой щеки, да так и остался страшно и нелепо торчать из кожи. Костик потянулся к осколку, продолжая одной рукой держать себя за непокорное горло. А я собрала все свои моральные и физические силы и ударила его сапогом в лицо.

За выигранные мгновенья я захлопнула дверь, потянулась к водительскому креслу и разом все заблокировала.

«А это не я», — сказал он.

«Потом», — напомнила Алла.

— Что потом? — разозлилась я.— Я же с места не сдвинусь!

«Второй ключ. Сказочник положил его тебе в нагрудный карман, пока ты глючила...». — теперь Аллочка развалилась на пассажирском сиденье. А я уже вовсю орудовала на водительском, водя руками по нагрудному карману с такой истерической скоростью, как будто пыталась сбросить насекомое. Паука. Или многоножку. Открыла, нашла. Автомобиль ожил.