После одного такого похода начмед уже порвал травматологам три истории болезни, закатил истерику и велел все переделывать.

С тех пор заведующий травматологией приставал только к нему — Александру Николаевичу Белякову, заведующему реанимацией. А сам, небось, спал и видел, когда спит пациентку реабилитологам, не без оснований полагая, что его не обидят подарками при выписке.

Ведь реанимацию не обидели при переводе Карасевой к травматологам. Настолько сильно не обидели, что и сам Александр Николаевич наконец доделал на кухне ремонт и установил во всей квартире полы с подогревом.

А то, что «жених» или молодой человек пациентки Карасевой, кажется, закрутил роман с Маринкой, медсестрой-анестезисткой, это не его ума дело.

Да и, в конце концов, он его чисто как мужчина понимал: все-таки у подруги переломан таз, а этот Константин, который бывший психиатр, мужик молодой. Ну что ж, это жизнь.

Глава 25 ПО СЛЕДУ ЗВЕРЯ

Мария

Этим утром на моем пальце появилось кольцо — широкое, но плоское, с утопленными в белое золото болотно-зелеными изумрудами и странными рыжими бриллиантами. Это хорошо, что у него не было выступающих частей, я бы точно за что-нибудь зацепилась с непривычки и вывихнула палец. Я перестала чувствовать это кольцо почти сразу. Оно было как кусок драгоценной змеи­ной чешуи, проросшей сквозь мою кожу. Сказочник надел его на меня просто — как будто налил чашку чая. Поцеловал руку. И сообщил, что я с ним насовсем. Что такое «насовсем»? До моей смерти?

Неважно.

Теперь мы сидели в гостиной на диване, спиной к спине. Мне было хорошо — от него шло живое тепло. Он быстро печатал на своем ноутбуке. Новую книгу. Та, которую он дописывал на момент нашего знакомства, лежала распечатанной на листах А4 у меня на коленях. В магазинах она появится месяца через полтора. А мне оставалось только читать. Писать я сейчас не могла.

Поток, из которого я черпала, как будто заблокировали. Так что большую часть времени я просто слонялась по дому без дела.

Возможно, я просто слишком интенсивно работала в предыдущие недели и вымоталась. А может, дело было в беременности. А еще я думала про Женку. Понятно, на что обижаюсь я. Но на что обижается она? Я разблокировала телефон подруги следующим же вечером и подождала еще пару дней. После чего позвонила сама. Бесполезно.

— Ты хочешь о чем-то меня спросить, моя маленькая? — Сказочник прекратил печатать, отставил ноутбук и повернулся. Я по-прежнему сидела спиной к нему. Его руки легли на мою талию, затем на живот. Он гладил меня, и через ткань халата я ощущала небольшие электрические разряды под его пальцами. Совсем не больно, даже приятно.

Я не хотела спрашивать об этом. Особенно у него. Но понимала, что иначе узнать не получится. Женя встречалась с Костиком. А я не была особо близка с другими Женькиными друзьями. И попытки с ними связаться едва ли прошли бы незамеченными.

— Нет,— я собрала листки, сжала специальной прищепкой и отложила на столик,— я не знаю… До Женьки не могу дозвониться.

Его руки на мгновенье застыли на моем теле. А потом снова пришли в движение. Мне почему-то это не понравилось.

— Женя заболела,— ровным тоном сообщил Сказочник.

Я дернулась. Но он удержал меня на месте. Я попыталась повернуться лицом, чтобы прочитать в его глазах хоть что-то.

Насколько все плохо? Это из-за меня? Я звонила ей из своей квартиры, пока он был в душе. Он каким-то образом услышал наш разговор?!

— Я ничего с ней не делал. Я был с тобой постоянно, помнишь? А тебе нельзя нервничать,— Сказочник говорил гипнотически, размеренно. Его голос обволакивал меня облачным коконом.

Я перевела дыхание и медленно кивнула. Он ослабил хватку, и я наконец повернулась.

— Ты с ней пообщаешься, когда будет можно. Она сейчас лечится, телефоном там пользоваться не положено. Но Костик к ней ездит. Он будет держать нас в курсе. Тебе инфекцию нечего цеплять, ты беременна.

Он говорил спокойно, он гладил меня, мягко обнимал. Обдавал теплым дыханием.

«За что?!» — Где-то глубоко во мне глухо вскрикивал как будто бы мой голос то ли из-под покрытой снегом земли, то ли из-под воды, схваченной толстой коркой льда.

**

Прошло почти два месяца с тех пор, как Сказочник перенес меня на руках через порог своего дома. Я тогда беззвучно обливалась слезами, и все мои мысли сводились к одному — как спастись.

Теперь мне приходилось прилагать усилия, чтобы об этом вспомнить. Но я пообещала себе не забывать, поэтому каждое утро, оставшись на некоторое время одна, смотрела на себя в зеркало и проговаривала всю эту историю вслух.

В это ясное зимнее утро я бодро хрустела по снежной проселочной дороге в направлении дома Костика. Думаю, Сказочник понимал, оставляя меня дома одну, что я могу так поступить. Пока он решал свои материальные вопросы (теперь, когда Яков мертв, никто не мог ему помешать стать совладельцем издательства), я отправилась на прогулку. Наверное, я смотрелась нелепо в дугой лыжной бело-зеленой куртке и белой шапке с огромным пушистым помпоном.

Каждый день беременность меняла меня все сильнее: запахи становились острее, фактуры материалов четче, а свет — ярче. А еще я начала быстро уставать. Так что шла я упорно, но особо не напрягаясь — мне было нельзя. И между делом задавалась вопросом: а откуда вообще здесь взялась более-менее утрамбованная дорожка? Кто ее, собственно, утаптывает? С такой-то плотностью живых обитателей.

Я забыла этот вопрос через мгновенье. Помимо обострившихся ощущений, была и другая особенность: я легко теряла мысль и перескакивала с темы на тему. Иногда сама себя начинала раздражать. Методично возвращалась на шаг назад и хватала убегающую мысль. Получалось не всегда, но часто. Не хотелось потерять себя и начать пускать слюни. А без самодисциплины именно так бы и случилось.

Врач, у которого я начала наблюдаться, объяснил мне это «обкрадыванием головного мозга» в пользу развивающегося плода. А я все равно была уверена: от того, как я буду себя вести, тоже многое зависит.

Вопреки сопротивлению организма, я начала писать новый роман. Пока получалось не очень.

Я надеялась, что Костик дома. Я не могла так оставить историю с Женей. Хотела услышать от него хотя бы какую-то версию. Врет он мне или нет, я постаралась бы догадаться.

В размышлениях я добралась до калитки, доходив-шей мне примерно до уровня груди. В отличие от дома Сказочника с его чугунными драконами, серебристая кованая калитка дома Костика была усеяна змеиным орнаментом.

—Не самая короткая дорога, малышка, можно было дойти и побыстрее,— раздался вкрадчивый полушепот из-за заснеженной изгороди.

Костик появился в поле моего зрения с небольшой задержкой — румяный, в небрежно распахнутой дубленке, без шапки. Паляший лазурные глаза со зрачками-точками на зимнее солнце. Мне показалось, Костик сегодня с похмелья... До сих пор было непонятно, как они с Женей могли сойтись. Она вовсе не жаловала алкоголиков.

— Костик, да прекрати меня уже так называть,— недовольно буркнула я, а потом не выдержала и улыбнулась этому нелепому большому ребенку,— и пусти меня ради бога в дом! Если не побоишься своего родственника.

Я не рассчитала своих сил, прогулка по морозу меня изрядно измотала. «Родственник дракона» улыбался мне светло и открыто.

— Побоюсь, Манечка. Но все равно пущу. Поговорим немного. Изольешь душу. Расскажешь, чем Владик тебя так допек, что ты в очередной раз сбежала… — Костик немного помолчал и продолжил задумчиво: — Что такого надо сделать женщине, которая не сбегает, получив тяжелым тупым предметом по голове, чтобы она тебя таки покинула?..

— Пошли,— коротко ответила я на его тираду. Знал бы Костик, что про «тяжелый тупой предмет» я уже успела напрочь позабыть, как будто это был проходной эпизод. Действительно, он мерк на фоне всего остального. Но откуда Костику было об этом знать? Сказочник точно не стал бы с ним делиться.

Щеки уже начинало щипать от холода. Костик потянул калитку на себя и сделал галантный жест рукой, сопроводив его легким полупоклоном. Я не отреагировала на кривляния, просто пошла быстрым шагом к дому, разбрасывая носами ботинок снег.

Костик, судя по хрусту, двинулся следом. Впрочем, он быстро меня нагнал.

Теперь в свете утреннего солнца я в очередной раз разглядывала Костика. Что было бы, если бы я познакомилась с ним раньше, чем со Сказочником? Пожалуй, я бы могла всерьез увлечься Костиком. С учетом семейного сходства, ведь могла идти о пяти-восьми годах моей «любви». Но этого не будет.

Я искренне улыбнулась ему.

— Костик, сколько тебе лет? — не удержалась я.

Мы уже дошли до задних дверей его коттеджа.

— Тридцать пять,— ответил он,— выгляжу старше, знаю. Прикладываюсь к бутылке после одного памятного случая. Не советую тебе, Маруся, решать свои проблемы ни алкоголем, ни наркотиками. Не конструктивно… — печально выдохнул Костя, преодолевая уличную каменную ступеньку и распахивая для меня двери.

Я решила оставить без внимания камень, с размаху запущенный в огород Сказочника. Костик не знал, что теперь-то мне уж точно назад пути не было. Я сделала шаг в темную прихожую и тут же развернулась к нему. Он этого не ожидал — его лицо застыло очень близко от моего.

— Мне надо с тобой поговорить. Про Женю. Пожалуйста! — Я испытывающе заглянула Костику в глаза.

Он пожал плечами и медленно, странным нездешним движением протянул руку к моей голове. Точнее, в область над моей головой. Я успела испугаться и подумать невесть что. Но ровно на мгновенье.

Он схватил мою белую шапку за пушистый помпон и произнес нараспев: «НЛО-о-о!». И прыснул. Напряжение неожиданно откатилось волной, скорее всего, чтобы потом вернуться. Костик на несколько секунд заразил меня своей дурашливостью. Я не удержалась и тоже прыснула. Вот же идиот! Может, он не с похмелья, а накуренный? Или и то и другое? Хотя я бы унюхала — с моим-то новым сверхвосприятием.

Пахло же только свежестью, травяным мылом, табаком и кофе.

— Костик, блин!

— Хорошо-хорошо, Маня, все, что пожелаешь.— Он вернул мне стянутую шапку. Я бросила ее на узком деревянном столике, а теплую куртку пристроила на крючок в маленькой невзрачной прихожей. Это был просто какой-то хозяйственный переходник между задней дверью и настоящим домом. Место, где сбрасывают кож…

— Посидим на террасе? — предложил он. Я кивнула.

Застекленное помещение со столиком и плетеными стульями ровно в центре было похоже на сказочные театральные декорации. Через окна во всю стену виднелись бесконечные снежные поля. Здесь было тепло, но проветривать я бы не стала.

Костик принес кофе. Мне латте, себе черный. Передо мной поставил белую кружку в зеленый горох. Я этого не просила. Кофе мне был по-прежнему неприятен, хотя врачи пить его не запрещали. Даже от полшашки латте у меня бы сердце выскочило из груди, и от туалета я не смогла бы отойти дальше чем на пять метров. Такие вот бонусы моего особого состояния.

И это тоже была одна из тех вещей, о которых никак не мог знать Константин.

Но больше всего меня напрягла эта кружка. Было в ней что-то такое… Я никак не могла сформулировать. Она наводила на мысль, что все его кривляния, шутки и сострадание в глазах… напоказ, что ли. Просто кружка — это было чересчур. Она была ниточкой, за которую стоит только потянуть — кружево и распустится.

— Женька в аварию попала,— предвосхитил он мой вопрос,— ко мне ехала как раз. Ну и в кювет улетела.

Он произнес это спокойным, размеренным тоном.

— Это была случайность? — спросила я после паузы, стараясь говорить ему под стать.

— Как сказать… — пожал плечами Костя.— Сейчас ее уже перевели из реанимации в профильное отделение. Лечится.

— Ты ее не любил, да? — невпопад спросила я.— То есть… Это было для тебя преступление против своей природы?

— Любовь — тяжелое слово. Я, Маш, просто подчинялся. Я другую женщину люблю. Но с ней у меня ничего уже не получится. Она, цитируя Владика, «вышла из времени». Так что мне теперь, по большому счету, наплевать.

Несмотря на растущее недоверие к Косте, мне показалось, что он со мной искренен.

— Что же мне делать? — неожиданно для себя самой задала я вопрос в пространство, не обращаясь к нему и не ожидая никаких советов.

— Я тебе не советчик,— осторожно ответил Костя.— Ведь сам я в свое время не сделал ничего…

— Расскажешь, что произошло? — поинтересовалась я.

— Не думаю,— после секундной заминки ответил Костик,— не хочу лишать тебя шанса на выживание. Это только мой крест. А ты мне расскажешь?

Я отрицательно качнула головой.

— Костик,— помолчав, я набралась сил задать волновавший меня вопрос,— почему ты все-таки не остановился тогда на дороге? Ведь… Все могло сложиться иначе.

Я не до конца понимала, зачем я это говорю. Скорее всего, недоверие мое росло, и я тянула время, чтобы разобраться в своих ощущениях.

Костик напряженно замолчал, затем нехотя заговорил:

— Я хотел тебе помочь, правда, хотел. Но… Видишь ли, он говорил мне о тебе. За месяц до того случая, за неделю… Показывал твои фотографии. Я тебя узнал. Вот та женщина, которая его заинтересовала. Та женщина, насчет которой у него есть планы. Я знал, что убивать тебя он не хочет. А если вдруг захочет, я ему не соперник и не конкурент. Я не хотел бы вступать с ним ни в какую конфронтацию. Никогда. Ни в каком виде. Хотел бы, чтобы он забыл ко мне дорогу. Ведь это мой дом тоже. Земля, принадлежавшая нашему деду. Я просто не могу,— Костик перевел дыхание,— прости меня, Маша. Я лишь хочу спокойно дожить отпущенный мне срок и видеть его как можно реже. Но теперь я не могу спать по ночам. Я все думаю о тебе.

Голос Костика постепенно стих.

— Хочешь меня спасти, значит? — горько поинтересовалась я.

— Моральный долг;— вновь улыбнулся он;— спаситель рода человеческого борется во мне с деморализованным сломленным алкашом. Я ведь был врачом, знаешь… Только есть одна проблема.