Я хотела вернуться в созданный им мир. Я хотела, чтобы Алла перестала мельтешить по моему маленькому детскому раю.

Мне было двенадцать. А она выглядела живой.

— Это потому, что я тупая, да? — Она затормозила посреди комнаты и резко повернулась ко мне.

Я просто хотела почитать и ничего такого не думала.

— Нет, признай. Я, по-твоему, не заслуживаю жить? Ты считаешь, что я хуже тебя, потому что я дура. Не такая талантливая, не такая трудолюбивая. А я, между прочим, тоже любила читать! А в детстве у меня была коллекция ужастиков Стайна.

Мне было плевать. И на ее праведный гнев, и на ее ужастики. И на ее извечное алое платье. И на... Стоп.

Вместо произведения ювелирного искусства, похожего на гроздь полупрозрачных граненых рубиновых клюковок, на ее пальце красовалось пластиковое детское кольцо с овальным красным глазком. Олеськино кольцо. То есть формально оно стало моим. Но я была его хозяйкой несколько секунд, не более...

Это вызвало внутри меня душную отдачу. По моему ментальному кокону прошла неприятная рябь.

Защита покачнулась, но устояла.

И вот тогда сквозь марево сна краем сознания я уловила разговор мамы и Сказочника:

— Мне не нравится, что она взглядом спрашивает на все твоего разрешения... Смотрит, как на хозяина.

— Может, так и должно быть? — В голосе Сказочника сквозила еле уловимая усмешка.

— Я не так ее воспитывала.— В мамином голосе зазвенел металл.

— У каждого свое счастье.

— Я бы подумала, что ты ее запугал. Если бы она с детства не таскалась всюду с твоими книгами. Я теперь и не знаю, кто из нас больше вложился в ее воспитание.— Мама примирительно хмыкнула.

Сказочник мне тоже представлялся улыбающимся.

— Никого другого она не будет любить,— обреченно выдохнула мама,— не дави на нее так.

— Она свободна,— отозвался Сказочник и поспешно добавил: — В разумных пределах. Но давай поговорим о вас с ней, Алиса. Ваша связь будет ослабевать. Она от тебя уйдет. Со мной ей не придется носить личину, к которой ты ее приучила, в которую она взросла...

Мамин тяжелый вздох.

— Хорошо,— его голос звучал спокойно и размеренно, мне слышалась в нем боль пополам с облегчением,— это как завести змею в качестве питомца. И всерьез рассчитывать на ее вечную любовь. Что она не укусит тебя и не съест. Я обожаю свою дочь. Но змее лучше быть с другими змеями. Это был мой выбор...

— Это и сейчас твой, Алиса.

— Я буду рада вас видеть иногда. Обоих. И ваших детей. Если...— Мама запнулась.

— Говори, Алиса.— Сказочник представлялся мне сейчас богом из Египетского пантеона. Тем, у которого была крокодилья голова. С этим неподвижным взглядом.

— Если кто-то из ваших детей... получится, ну... обычным,— осторожно начала мама.

— Ты будешь видеться с таким нашим ребенком чаще, Алиса. Не бойся, мы ему не навредим. Мы никогда не будем своими.

Это все начинало походить на какую-то фантасмогорию. Сказочник говорил о себе, как о существе, отличном от других представителей рода человеческого. А мама его поддерживала. Может, она что-то поняла про него? Поняла, что он психически больной, и теперь тянет время, ждет возвращения дяди Саши...

— «Эта женщина тебя вырастила,— напомнил голос Аллы,— эта женщина научила тебя вписываться, научила предугадывать, что человек может почувствовать. Научила так хорошо, что тебе кажется, будто ты сама это чувствуешь. Так ли это?»

***

Я встрепенулась, и остатки сна слетели. Пару часов спустя мы с мамой пошли гулять. И я смотрела на солнце.

— Солнышко.— Мама держала меня за руку.

— Мам, я хочу спросить у тебя про папу.

Мамино молчание в ответ было похоже на тишину перед первым ударом грома.

— Мам?..

— Конечно, что ты хочешь спросить?

— Тот человек, который был врачом и умер, когда мне было четырнадцать лет, он точно мой отец? — Я разглядывала солнце. Я воображала, будто солнц в небе все-таки три, и они просто выстроились в ряд друг за другом.

— А ты думаешь,— усмехнулась мама, поправляя темные очки,— что тебя принес дракон?

— Иногда,— честно ответила я.

— Нет, солнышко, это твой настоящий папа. Он тоже... э-э-э...как это сказать? Хорошо адаптировался, что ли. И он был великолепным хирургом. Его рука ни разу не дрогнула.

— Потому что он ничего не чувствовал?

— Он всегда знал, что полагалось чувствовать.

— Почему ты была с ним?

— Я не очень люблю людей, доченька. Твой папа мне подходил. Мне было хорошо, удобно. Он был как осколок льда. С тобой, как и со своими пациентами, он вел себя иначе. Прилагал усилия. Потому что знал: так лучше. Для твоей будущей адаптации. Только один раз он совершил ошибку. С тем пациентом, который все про него понял. Потом вернулся с «Сайгой» и выстрелил ему в лицо. С тех пор во всех стационарах начали ставить рамки металлоискателей...

Я ответила взгляд от солнца и попыталась разглядеть что-то за стеклами маминых очков.

— Мам, тебе больно?

— Больно, доченька. Твой папа — любовь всей моей жизни. И мне больно. Каждый день больно.— Мама не плакала. Даже не всхлипывала. Ее тоска представлялась мне бесконечной и ледяной.

— А почему ты за дядю Сашу замуж вышла?

— А ты не понимаешь? — едва заметно улыбнулась мама.

— Внешне похож. Почти одно лицо. И все?..

— Все, доча. Нет, еще запах похож и жесты. Фенотипическая копия. Лучшее из того, что было.— Мама хмыкнула.— Давай уже возвращаться. А то твой любимый занервничает.

Мне всегда нравилось, когда мама начинала рассуждать о людях, как о функциях. Дядя Саша просто заменял ей отца по ряду формальных признаков. Мама говорила мне об этом легко и спокойно. И в такие моменты я чувствовала себя чуть менее одиноко, чем обычно.

***

— Расскажи мне еще какую-нибудь жесть о своем детстве,— попросила Женя Костика и скорчила умоляющую рожицу,— у тебя истории шикарные.

Они прогуливались по заснеженной проселочной дороге. Солнце отражалось от ослепительного снега и, казалось, било прямо в мозг. Но в компании Костика даже это не особо Женьку огорчало.

— Ну что,— Костя поправил меховой ворот дубленки одной рукой, а другой приобнял Женьку за плечи,— про родителей рассказал... Про то, как поджег столовую в лагере, рассказал... Петарда в школьном туалете — это вообще скучно. У всех было…

— У меня не было! — запротестовала Женька, вывернулась из-под его руки и пробежала немного вперед, разбрызгивая носками бескаблучных сапожек пушистый снег.

—Ка-а-ак же скучно ты жила-а... — протянул Костик и остановился, глядя на ослепительное зимнее солнце.

Он был похож на разрумянившегося пятилетнего малыша. Короткие кудряшки, выглядывающие из-под шерстяной светло-серой шапки. Румяные щеки. Женя мысленно дорисовала ему в одной руке синий пластиковый совочек, а в другой — едко-зеленое детское ведерко. И прыснула.

— Ты чего?... — обиженно протянул Костик.

Женька подскочила к нему. Он коротко чмокнул ее в губы. Она не могла перестать улыбаться.

— А я рассказывал тебе, как Вла-а-дик,— Костя вернул руку Жене на плечо,— обещал утопить меня в речке Софке?

Улыбка наконец сползла с ее лица. Только упоминание Сказочника и могло разрушить эту сказку. Зачем он это сделал? Она же была так счастлива.

Костик явно не обратил на это внимания. Ну да. Он же убийца момента. «В нужном месте, в нужное время».

— Так вот, когда мне было пять…

Костик волок Женю по заснеженной поляне, про-являя чудеса душевной черствости. Каждый раз, когда она была готова растаять, случалось нечто подобное. И она снова становилась Снежной королевой, у которой в горле застряли какие-то слова.

— Так что случилось с его женой? Ты мне так и не рассказал.— Женя довольно бесцеремонно прервала его историю. Ее задело, что Костик испортил ей настроение и даже не заметил этого.

Теперь уже его лицо изменилось. Взгляд стал каким-то затравленным, он убрал руку с Жениного плеча и спрятал ее в карман. Затем длинно тяжело выдохнул. Посмотрел на образовавшееся облачко пара.

— На самом деле, Женя,— заговорил он серьезно и сдержанно, от привычных кривляний не осталось и следа,— она прозрела в какой-то момент. Увидела, что он… не самый лучший из людей. А через время влюбилась в другого. И забеременела. Для Влада это всегда был больной вопрос. Так он всех за это наказал. И ее. И другого. И…

Костик смотрел на Женю очень тяжелым взглядом, в какой-то момент даже показалось — с ненавистью.

— Владик тогда сказал, что этот новый возлюбленный его жены теперь может смотреть на нее вечно, раз уж у них такая большая любовь. Сказал, что она теперь вышла из времени. И будет смотреть из безвременья на своего любовника. И сердце его станет скользким и холодным, как зимняя кожа. И что все они станут речными камнями… — Он замолчал.— Вот такое высокохудожественное напутствие, веришь? Потом он и из этого какую-то свою «утиную историю» сделал. Маразматик творческий…— Костик рассмеялся. Он уже говорил как обычно. Только глаза у него еще некоторое время смотрели прохладно.

В Женькиной груди шевельнулось нехорошее предчувствие. Ей что-то смутно вспомнилось из творчества Игоря Масонова… Очередной коротенький рассказ.

«Медуза».

Это было слишком колко — слишком остро. Она нащупала что-то сопоставимое со своим горем. С Олеськиной раной-изнанкой на голове. Только Олеську похоронили, аккуратно зашив голову… А тут как будто чья-то чужая рана-изнанка все еще длится. Растянута во времени и зияет из-за каждой незаполненной минуты.

Предчувствие вмиг улетучилось, когда в Женьку полетел собранный Костиком снежок. Он выбил ее из серой вселенной, возвращая в добрую зимнюю сказку.

Женя подставила лицо слепящему солнцу и счастливо нырнула за Костей в игру. Было стыдно и страшно. Так что Женя лепила снежки с такой самоотдачей, с какой никогда не играла в детстве.

Глава 22 ЛИМОННЫЙ ДОМ: ТАТЬ И ТАТЬЯНА

Мария

Мы приехали в издательство около часа дня.

Сказочник припарковал свой внедорожник прямо перед главным зданием — изящным особняком в стиле барокко, выкрашенным зачем-то два года назад в дикий лимонный цвет. Татьяна Петровна — та самая, которой я была обязана скоропостижным знакомством со Сказочником,— стояла в расстегнутом синем пуховике, курила вейп и щурилась на яркое зимнее солнце.

— Дынька.— Сказочник то ли прокомментировал запах табака, то ли оскорбительно поприветствовал моего редактора.

Я прыснула.

— Лимончик,— парировала Таня.

Она смотрела на нас округлившимися глазами лишь несколько мгновений, затем понимающее хмыкнула, и уголки ее рта растянулись в саркастичной ухмылке. Такого зубра, как Татьяна, нельзя было смутить ерундой, типа очередного служебного романа. Она уже беззвучно семафорила в пространство: «Свежие сплетни!» Стоит нам уехать, и по зданию офиса пройдет информационное цунами. С этим уже ничего было не сделать.

А пока мы стояли на ступенях парадного крыльца «лимонного дома», Сказочник на ступеньку ниже меня, но все равно выше ростом. Его рука покоилась на моей талии.

— А я уж потеряла надежду,— продолжила буравить Сказочника сложным взглядом Таня,— главный тебя вчера ждал.

— Не получилось,— отмахнулся Сказочник.

— Он бесится,— предупредила Таня.

— Я сумею его успокоить.— Сказочник легонько приподнял, демонстрируя Татьяне, фирменный пакет, который держал в другой руке.— Пообщайтесь пока. Я зайду.

Рука Сказочника соскользнула с моей талии, и мы с Татьяной остались на ступеньках вдвоем. Я была не так крута, как он. Ее взгляд меня нервировал.

— Ну пошли.— Таня уже спрятала белую коробочку в карман и развернулась. Я без комментариев двинулась следом.

К моему ужасу, в маленьком, похожем на кладовку кабинетике она без преамбулы поставила передо мной кружку кофе. Это была традиция. Она даже закупала ванильные капсулы для своей микроскопической кофеварки специально для меня.

Единственным достоинством кабинета-кладовки было гигантское — почти во всю стену — окно. Вид на набережную. Так что во время заката кладовка окнами выходила на рай.

— Тань, я плохо сплю в последнее время. Я, наверно, не буду,— промямлила я, буравя взглядом то одну бумажку на ее столе, то другую.

Тут негде было даже глаза спрятать: ее стол, ее кресло и стул для посетителей. Остальное все — пыль перед величием видового окна на набережную. Частенько и посетители чувствовали себя в этом кабинете пылью. Как я в свой первый визит, например…

Татьяна как будто не удивлялась, молча убрала чашку в стол. Она имела странную привычку ставить напитки и супы в выдвинутый верхний ящик стола. Главный редактор до сих пор припоминает ей один случай: он зашел по делу и забыл по какому именно, увидев, как она льет кипяток из чайника в верхний ящик стола. С тех пор с легкой руки начальства к ней приклеилось любовное прозвище Таня-Бахчисарай. Она от этого, ясное дело, была не в восторге.

— Ты меня, конечно, шокировала скоростью своей работы,— Таня усмехнулась,— и скоростью сдачи книги тоже. У меня, естественно, ничего не готово еще, ты же позавчера отправила. Две главы только прочитала.

— Я понимаю,— быстро кивнула я в ответ. Я вообще не рассчитывала, что она проверяла почту. Мне просто некуда было деться. Прятаться от работодателя в кофейне, пока Сказочник встречается с главным, мне не позволили.

Повисла тишина. Таня шумно выдохнула и не выдержала.

— Ну? — вопросительно протянула она, показательно складывая руки на груди.— Ты мне расскажешь, или я должна тут треснуть от распирающей меня материнской заботы

— Треснуть? — тихо предложила я, вежливо улыбаясь.

— Да иди ты, шмакодявка, я тебя никому не известной подобрала,— пошла в шутливую атаку Таня.

— С тех пор мало что изменилось,— парировала я.

— Ах ты неблагодарная, кто дал тебе работу? — продолжила кривляться Таня.

— Ладно-ладно. Я рок-звезда, и это исключительно твоя заслуга.— Я примирительно подняла руки.