Сумерки сгущались над рабочей окраиной, когда потрёпанный «Пазик», надсадно завыв стёртыми колодками, замер у обочины и с хрипом выплюнул из своего душного нутра Ивана вместе с угрюмой, пахнущей перегаром и потом толпой заводчан. Холод тут же пробрался под расстёгнутую куртку. Вечерний воздух пах бензиновой гарью, озоновой сыростью недавнего дождя и мокрым асфальтом.

Иван заставил себя выпрямиться, хотя внутри, ворочалась острая, колющая боль, а левое плечо горело так, словно к нему прижали раскалённое железо. Повязки под курткой отяжелели, присыхая к телу, и каждый шаг теперь превращался в испытание. Иван покрепче перехватил ремень старой спортивной сумки. В её чреве покоился нелепый контраст эпох: драгоценный фолиант и свитки с тайными знаниями из академической библиотеки лежали вперемешку с осточертевшей за день казённой формой студента. Глупые брюки Иван просто скомкал, лишь мигом позже осознав, что ему же их и придётся гладить.

Вокруг, сколько хватало глаз, тянулась унылая анфилада серых панельных коробок. Хрущёвки смотрели слепыми провалами окон. Над головой флегматично мигал фонарь. Его мертвенный оранжевый свет то выхватывал из сумерек край бетонного козырька, то снова погружал остановку в густую тень. У кофейного павильона, выпустив в промозглый воздух сизые клубы дыма, молча стояли двое мужчин в засаленных робах. Это был обычный, понятный мир тяжёлого труда и маленьких бытовых трагедий, где никто не кичился цветом своей крови.

Иван зацепился взглядом за знакомый ларек у остановки, сплошь облепленный обрывками мокнущих объявлений и старых афиш. По ту сторону засиженного мухами пластикового окошка виднелся полноватый силуэт тёти Анаит. Пожилая армянка, мельком глянув из-под накинутого на плечи вязаного платка на бледное лицо Токарева и его наспех запахнутую куртку, понимающе вздохнула. Её рука привычным движением нажала на кнопку старой, натужно гудящей кофемашины. Иван поздоровался и протянул помятую пятисотку. Женщина забрала купюру, а на стойку вскоре опустился картонный стаканчик, от которого в сырой вечерний воздух повалил густой пар. Следом веером легли несколько сотенных и горсть звякающих монет. Напиток пах пережжёнными дешёвыми зёрнами и отдавал горькой, бьющей в нос кислинкой, но сейчас Ивану была нужна именно эта приземлённая гадость, способная вернуть к реальности.

— Держи, Вань джан. Опять допоздна бился с чьей-то колымагой? Совсем себя не бережёшь, исхудал весь, — негромко, с мягким певучим акцентом проворчала тётя Анаит, подвигая сдачу.

— Вроде того, тёть Анаит, — ответил механик, сгребая деньги в карман джинсов. Ему хотелось просто закрыть глаза и заглушить этот бесконечный, давящий в голове гул.

Иван неспешно побрёл по щербатому тротуару, согревая ладони о стакан. Справа, за покосившимся забором, тихо догорал закат на золотых куполах старой кирпичной церквушки. Над улицей пронёсся перезвон колоколов, возвещающих о завершении вечерней службы. Звук на пару мгновений заглушил тяжёлые думы. Птицы разом сорвались с проводов и с сухим шелестом разлетелись в разные стороны, растворяясь в вечернем небе. Иван замер, провожая их взглядом, чувствуя, как этот простой, веками не менявшийся ритм района постепенно возвращает ему равновесие.

На углу пятиэтажки на облезлой картонке сидел старик. Его одежда давно превратилась в бесформенную ветошь. Прохожие огибали фигуру на асфальте: кто-то утыкался в экран смартфона, кто-то прятал лицо в воротник, ускоряя шаг при виде протянутого пластикового стаканчика.

Иван замедлил шаг и замер. Глубокий вдох отозвался резким уколом — пришлось затаить дыхание, пережидая, пока волна боли утихнет, оставив после себя лишь глухое нытье. Запустив пальцы в карман, он нащупал сдачу, которую выдала ему тётя Анаит. Бумажки с тихим шелестом опустились на дно пластиковой тары.

— Держи, отец, — едва слышно из-за шума проехавшей мимо машины, произнёс он.

Старик поднял голову. Движение получилось неожиданно плавным. Из-под седых бровей на Ивана посмотрели ясные, поразительно живые глаза. Никакой мутной пелены или униженной просящей тоски. Только спокойствие человека, которому больше нечего бояться.

— Спасибо, парень… — Старик хрипло закашлялся, оценивающе разглядывая его бледное лицо и проступающие сквозь одежду повязки. — Но, кажется, тебе самому эти бумажки нужнее. Тебя нехило потрепало, я гляжу.

Силы стремительно покидали Ивана. Ноги налились свинцом, и он, не заботясь о чистоте одежды, тяжело опустился на корточки прямо рядом с картонной подстилкой. Стаканчик кофе в его руке приятно согревал пальцы.

— Хуже, отец, — Иван отпил глоток горького пойла. — Меня сегодня пытались убедить, что жизнь расписана по табелю о рангах.

Старик грустно улыбнулся.

— А-а… Неприкасаемые, — он покачал головой. — Знакомая история. Всегда думают, что если они сверху, то и полёт будет вечный. А на самом деле — обычная гравитация. Чем выше заберёшься, тем больнее падать.

Иван заинтересованно прищурился. Профессиональное чутьё механика, привыкшее улавливать малейший фальшивый стук мотора или микронный люфт шестерни, сейчас взвыло сиреной. Перед ним сидел далеко не обычный бродяга. Слишком правильной, академически чистой была артикуляция. Слова ложились ровно, без уличного мусора, выдавая привычку десятилетиями выстраивать формулы вслух.

— Физик? — спросил он, всматриваясь в глубокие морщины собеседника.

— Бывший преподаватель сопромата, — старик издал сухой, надсадный смешок. — Хотя как бывший. В таком деле бывших не бывает, м? Судьба или нет…

Старик замолчал, глядя на догорающие в сумерках золотые купола старой церквушки.

— Тридцать лет назад я проектировал опоры для Парящего моста. Того самого, слышал, наверное?

— Ого, конечно слышал! — искренне удивился Иван. Он помнил эти кадры торжественного открытия: белоснежная арка, зависшая над рекой без видимой опоры, толпы людей и духовой оркестр. Удивление мгновенно сменилось сочувствием к пожилому профессору. Как всё закончилось с тем мостом, Иван тоже прекрасно помнил из учебников по истории катастроф.

— Я трижды пересчитывал нагрузки. Сталь требовала дополнительного пилона у третьей секции, иначе микротрещины накапливались бы экспоненциально. Усталость конструкции и неминуемое обрушение через два-три года эксплуатации. Но Апраксин мой пилон вычеркнул. Кричал, что дворянская архитектура должна парить. Вопреки физике! Сказал, что бетонное основание оскорбляет эстетику левитации. Вычеркнул опору золотым «Паркером», — горько усмехнулся профессор.

— И пошли трещины? — аккуратно поддержал беседу Иван, уже зная ответ.

— Именно. Через год центральная балка деформировалась и просела. Апраксин, конечно, ошибиться не мог. Вину свалили на «некомпетентного простолюдина», то есть на меня. Лишили кафедры, звания, квартиры в академическом доме. Они не умеют признавать ошибки, парень. А я-то… Если давить на одну точку слишком долго, конструкция сломается. Любой металл устаёт.

Слова старого профессора упали в сознание Ивана. Конструкция. Именно ей он сегодня и был. Конструкцией, которую безжалостно засунули под чудовищный гидравлический пресс дворянского мира. Иван физически чувствовал, как внутри него, на самом пределе прочности, жалобно звенят невидимые рессоры. Сил сопротивляться почти не осталось. Ещё пара ударов — и его просто расплющит. Но одновременно с липким чувством усталости в груди закипало злое упрямство. Сдаваться он не собирался. В его мастерской даже самые закисшие гайки в конце концов уступали правильному рычагу.

— А если конструкция не хочет ломаться? — медленно, прощупывая каждую мысль, спросил Иван. — Если деталь сопротивляется давлению?

— Тогда нужно что-то менять, — старик охотно подхватил метафору, и в его потухшем взгляде на секунду вспыхнул профессиональный азарт. — Перераспределять нагрузку. Менять вектор приложения силы. Одиночная деталь под прессом всегда превратится в лепёшку. Вектор давления нельзя встречать лбом — нужно искать обходные пути. Использовать рёбра жесткости или просто уйти с линии удара.

В мыслях Ивана забрезжил тусклый, спасительный огонёк.

— Знаешь, может, и правда у меня есть шанс, — на его измученном лице проступила живая улыбка. — Спасибо за лекцию, отец. Настоящую лекцию.

— Да не за что, — отозвался старик, плотнее запахивая ветхую куртку от вечерней сырости. — Как говорится, одна голова — хорошо. А две…

Слабый огонёк в сознании Ивана взорвался ослепительным солнцем. Пазл сошёлся.

— Никич! — озарённо выдохнул Иван.

Как он мог быть таким идиотом? Поддался на угрозы Орлова, решил поиграть в тайны. Ника. Его Никич. Девчонка, которая паяет сложнейшие платы на коленке и обладает живым, въедливым умом. Человек, которому он никогда раньше не боялся звонить в три часа ночи просто потому, что зашёл в тупик. Но сегодня, придавленный тяжестью тайных знаний и страхом перед канцелярской машиной, он почему-то решил тащить этот груз один. Словно просьба о помощи сделает его уязвимым. Он знал, что Ника приложила бы его паяльником за такие мысли. И не разговаривала бы потом дня три.

Забыв про ноющие раны и свинцовую тяжесть в ногах, он пружинисто вскочил.

— Спасибо, отец! — крикнул он уже на ходу.

Смятый картонный стаканчик полетел по идеальной параболе точно в жерло ржавой урны. Разогретые профессором мысли наконец сложились в рабочую схему. Отыскав глазами пульсирующую зелёную точку парковочного маяка за поворотом, он сорвался с места, переходя на быстрый шаг. Замок на колесе прокатного самоката щёлкнул, принимая оплату, и уже через минуту Ваня мчался сквозь сгущающиеся сумерки на предельной скорости.

Встречный ветер хлестал по лицу, выдувая остатки ментального шума и страха перед Орловым. Он срезал путь, закладывая резкие виражи по растрескавшемуся асфальту мимо глухих рядов гаражей и тёмных пустырей, заставленных ржавыми «Жигулями». Узкий луч фары выхватывал из темноты облупившуюся кирпичную кладку промзон, гнутую арматуру заборов и смазанные силуэты припаркованных машин. Скорость прошила тело адреналиновой иглой, возвращая привычную рабочую концентрацию. Теперь он точно знал, куда едет.

* * *

В мастерской Ники царил уютный хаос. Воздух здесь был густым и тёплым, пахнущим канифолью и остывшим пластиком. Повсюду тянулись металлические стеллажи, забитые до отказа коробками с радиокомпонентами, мотками МГТФ и банками из-под кофе, полными россыпи транзисторов. Между ними змеились разноцветные шлейфы проводов. На столах громоздились разобранные платы, одна из которых была зажата в тиски «третьей руки».

Ника спала прямо на рабочем месте. Голова с растрёпанными рыжими волосами, собранными в небрежный пучок, покоилась на клавиатуре ноутбука. Тонкие волоски, выбившиеся из причёски, липли к испачканной сажей щеке, плотно прижатой к пластику корпуса. Из-под распахнутого, пропахшего флюсом ворота грубой зелёной штормовки виднелся край застиранной тёмной футболки. На шее, лениво сместившись в сторону, болтались пластиковые защитные очки с замутнёнными стёклами. Пальцы правой руки всё ещё хранили безвольное, чисто механическое усилие, сжимая рифлёную рукоять остывшего паяльника, а сама ладонь тяжело свисала до самого пола, едва не касаясь разбросанных по линолеуму обрезков изоляции.

Резкий, зудящий треск вспорол тишину мастерской. Старенький смартфон, оставленный на самом краю стола, ожил, яростно завибрировал и пополз по гладкой поверхности, грозя вот-вот рухнуть на заваленный обрезками линолеум. Экран то вспыхивал, то гас, заливая бледное лицо спящей девушки синюшным светом.

Ника резко втянула ноздрями воздух и вскинула голову, словно вынырнула из глубокого колодца. Рыжий пучок окончательно развалился: медная прядь упала прямо на лоб, закрывая обзор. Остывший паяльник с тихим стуком выпал из ослабевших пальцев и остался лежать на полу. Девушка моргнула, пытаясь сбросить остатки сна, и уставилась на дисплей, где крупными, бьющими по глазам буквами пульсировало имя: «ТОКАРЕВ».

Она нащупала пальцами корпус аппарата и, борясь с дремотой, сдвинула зелёный кружок ответа.

— Алло, Вань… — Голос Ники прозвучал сипло, по-детски беззащитно. Она сладко, с хрустом в суставах зевнула и принялась яростно тереть свободной ладонью заспанные глаза. — Чего ты там?

На другом конце провода режущий уши свист ветра мешался с ритмичным перестуком. Колёса самоката подпрыгивали на каждой выбоине разбитого асфальта.

— Привет, братан! Не спишь ещё? — Иван почти кричал в микрофон, объезжая глубокую лужу. — Дело жизни и смерти. Мне нужна твоя голова. И твои паяльники.

Сон слетел с неё, точно сдёрнутая простыня. Ника резко вскочила со стула. Ножка скрежетнула по линолеуму, а локоть едва не опрокинул керамическую кружку, на дне которой застыл давно остывший кофе. Девушка заметалась по тесному пространству мастерской, щёлкнула тумблером настольной лампы, залившей комнату резким белым светом, и принялась широкими махами сгребать со стола в сторону хрупкие зелёные платы и россыпи микросхем, освобождая пятачок рабочей зоны.

— Опять во что-то ввязался, Токарев? И, кстати, звучишь ты паршиво, — она нахмурилась, улавливая в его голосе неестественную, рваную одышку и хриплые нотки, какие бывают у человека, сдерживающего стон. — Давай-давай, жду тебя. Ты далеко?

— Нет, я во всю мчу к тебе, — Иван до упора выжал акселератор, заставляя электромотор выдать захлёбывающийся максимум. — Буду минут через десять.

Ника щёлкнула тумблером старого пластикового чайника. Тот недовольно загудел, начиная согревать воду.

— Хорошо, давай. Дверь толкай, запирать не буду. Чайник уже поставила.

— Чайник? — в трубке раздался короткий смешок. — Мне бы чего пожрать.

— Найдём! Давай, шевелись. Жду.

Ника бросила телефон на стол и глубоко вздохнула, пытаясь унять волнение. Сердце заколотилось. Токарев никогда не звонил просто так, тем более в такой час. «Опять вляпался, ходячая катастрофа, — подумала она, потирая затёкшую шею. — И снова мне тебя выручать». Ника была на два года младше Вани, но в их маленьком союзе осколков разбитых семей прочно заняла роль старшей сестры. Ваня умел только идти напролом и держать удар. А зализывать раны и просчитывать ходы всегда приходилось ей. Куда бы он делся без её вечного ворчания?

Ника стянула с шеи пластиковые защитные очки, швырнула их на верстак — те глухо звякнули о металлическую линейку — и сразу направилась к кладовке. Мысли лихорадочно перебирали скудное содержимое аптечки: где-то между коробками с конденсаторами лежали рулоны широкого бинта, спирт для протирки плат и запечатанный флакон перекиси.

На ходу она махнула рукавом штормовки по лицу, размазывая по коже въевшуюся сажу, и жёстким движением перевязала растрёпанные медные волосы тугой резинкой. Время поджимало.

Ника торопливо заскользила в узких проходах между верстаками, наводя относительный порядок — просто сгребала локтями в стороны инструмент и обрезки изоляции. На очистившийся край стола опустились две фаянсовые кружки. Из микроволновки поплыл запах специй: среди хаоса из проводов и транзисторов примостились два пластиковых контейнера с дымящейся лапшой, заветренный бумажный пакет со вчерашним фастфудом и раскрытая, пускающая сладкий аромат пачка овсяного печенья. Самый роскошный ужин, на какой только была способна её мастерская в полночь.

В тишину коридора ворвался резкий звук. Входная дверь со скрежетом распахнулась, впуская внутрь сквозняк и запах бензиновой гари.

Иван стоял в дверном проёме, тяжело привалившись плечом к косяку. Ника в один взгляд оценила его мертвенную бледность и неестественную осанку. Она вмиг подскочила к нему, обвила рукой спину и осторожно подхватила под локоть, помогая дойти до стула. Иван безвольно навалился на неё всей своей массой. Стоило ему опуститься на сиденье, как он резко, сквозь зубы зашипел: натянувшаяся ткань куртки дернула присохшие к телу бинты, потревожив швы.

— Едрить твои шестерёнки, Ваня! — выругалась Ника, испуганно разглядывая израненного механика. — Это что такое?! Тебя под комбайн затянуло?!

— Если бы, Никич, — прокряхтел парень, откидывая голову назад и пытаясь поймать ртом прохладный воздух мастерской. — Неприкасаемые. Сам граф Долгоруков решил проверить, какого цвета у меня потроха.

— Долгоруков?.. — эхом отозвалась она. — Ваня, ты с ума сошёл? Постой. Тебя уделал Леон? Ему вроде шесть.

— Родион меня уделал, — огрызнулся Иван. — Смейся-смейся, рыжая бестия!

Ника не стала спорить. Она тут же рванулась к стеллажу, едва не снеся коробку с диодами, и подняла уже бережно приготовленный ею пластиковый кейс аптечки.

— Как тебя вообще угораздило угодить к этим змеюкам-долгохрюкам… Снимай футболку живо. Мне нужно посмотреть, что там эти твои «сиятельства» накошмарили.

Иван мягко перехватил её запястье, останавливая.

— Стой. Врач меня уже заштопал. Швы целы, просто тянет. Жить буду, честное слово.

Ника замерла, всматриваясь в его усталые глаза. В её душе боролись злость на его упрямство и страх за его жизнь.

Ника замерла, так и не выпустив из рук раскрытый пластиковый кейс. Пальцы Ивана, сжимавшие ее запястье, были сухими и горячими, но держали крепко, с той самой упрямой уверенностью, которая ей так нравилась. И так её бесила. Она всматривалась в его осунувшееся лицо, в серые тени, залёгшие под глазами, и молчала. Внутри у неё все клокотало. Злость на его вечную привычку лезть на рожон, не думая о последствиях, отчаянно боролась со страхом за его жизнь.

Она медленно, с силой выдохнула через нос, заставляя себя успокоиться.

Ей невольно вспомнился их позапрошлый май. Тогда этот придурок тоже уверял, что «жить будет», пока она на полной скорости увозила его на мотоцикле. Спастись тогда удалось чудом. Они договорились встретиться на углу у парка, где Ника и ждала его, мысленно ругая за опоздание, когда мимо неё пробежала перепуганная девчонка-первокурсница. Ника перехватила её, чтобы узнать, что стряслось. И, стоило девахе всхлипнуть, что там, в подворотне, за неё вступился какой-то парень, как Ника сразу всё поняла.

На ходу выдернув из кофра разводной ключ, она влетела во двор юзом прямо в эпицентр бойни, где Ваня уже осел на землю. Ника не раздумывая шандарахнула вожака хулиганов, и вырвала ручку газа под аккомпанемент летящих в спину кирпичей, когда друг запрыгнул на заднее сиденье. И вот опять то же самое. Только теперь вместо дворовых парней против него ополчились столичные хищники с «голубой кровью», от которых на мотоцикле уже не уедешь.

— Дурак ты, Токарев. Не надоело шишки набивать? — она отложила аптечку и уселась напротив, подперев подбородок кулаками. — Ладно. Как ты с ними поцапался? И зачем приехал? Говори уже, пока я от любопытства не треснула.

* * *

Ледяная вода из старого медного крана помогла Ивану окончательно прийти в себя. Переодевшись в чистую сухую толстовку, которую Ника заботливо выудила из глубин своего шкафа, он почувствовал, как мышцы спины наконец-то начинают расслабляться. Здесь, в пропахшем канифолью полуподвале, Ваня чувствовал себя по-настоящему дома — гораздо больше, чем в своей унылой пустой однушке. Каждый стеллаж, каждая коробка со старыми транзисторами и даже тихий стрёкот кулера на ноутбуке казались ему родными.

Напряжение, весь день державшее Ивана в тисках, наконец начало отпускать. Они принялись за ужин, прямо из пластиковых контейнеров вылавливая вилками китайскую лапшу. Ника сидела напротив; она то и дело пододвигала к нему пачку печенья, ворчливо сетуя, что ему позарез нужны быстрые углеводы, и следила, чтобы он съел всё до последней крошки. Иван неторопливо отпивал горячий, крепкий чай, чувствуя, как с каждым глотком по телу разливается благословенное тепло.

В эти полчаса они не говорили о делах. Опасные тайны, титулы и окровавленные бинты словно остались там, за входной дверью, в холодном ночном городе. Здесь, под уютный шумок закипающего на повторе чайника, они лениво подкалывали друг друга, вспоминали нелепые байки, смеялись над какими-то глупостями, упрямо выталкивая из мыслей высокомерных сиятельств.

* * *

Ника задумчиво перелистывала пожелтевшие страницы раскрытого фолианта. Переплёт тихо поскрипывал под её пальцами. Вокруг массивного тома веером раскинулись хрупкие старые свитки — выцветшие схемы плетения силовых линий и пометки на полях о природе кристаллических матриц.

Чуть в стороне, прямо на краю стола поверх сложенной бархатной салфетки, сиротливо примостились два главных героя этого безумного дня.

Амулет, выданный графом Орловым Ивану, сейчас вызывал лишь сочувствие. Оправа пошла уродливыми сизыми пятнами от резкого перепада температур. Артефакт выглядел мёртвым, выжженным изнутри.

Рядом с ним покоился кристалл Гриши Демидова. Идеально гладкий, голубой кристалл, который казался совершенно безобидным на фоне искалеченного дворянского украшения. Кристалл едва заметно пульсировал ровным внутренним светом, словно дышал в такт медленному сердцебиению спящей машины. Ника перевела взгляд с мёртвого металла на живой камень, затем снова уткнулась в схему древнего контура. Её мозг уже пытался выстроить мост между этими двумя полюсами.

— Понимаешь, Ник? — Иван медленно вёл пальцем по пожелтевшему чертежу. — Они называют это священным искусством и правом крови. Столько тумана напустили. А на самом деле здесь обычная физика.

Иван аккуратно взял со стола покалеченный амулет Орлова. Стараясь не тревожить ноющее плечо, он поддел пинцетом завернувшийся внутрь край оправы. Металл поддался с тихим, едва слышным щелчком.

— Вся суть в источнике энергии и проводнике. Вот здесь, на защитном контуре, был намеренный дефект сборки. Насечки на рунах нанесли так, чтобы при нагрузке энергия не рассеивалась, а закольцовывалась внутрь. Система перегрелась, и амулет сдох. Это же прямое нарушение инструкции по эксплуатации.

Ника молча потянулась к столу. Она перехватила пинцетом лазурный камень Демидова и подняла его на уровень глаз, пристально, сквозь прищур рассматривая идеальные грани под светом настольной лампы. Глубина кристалла на мгновение вспыхнула, отразившись в её зрачках. Страх и усталость в её лице окончательно растворились, уступая место чистому азарту настоящего инженера, перед которым положили чертовски сложную, но безумно интересную головоломку.

— То есть, если мы воспроизведём эти руны на новой плате, но уберём дефект… Сделаем дорожки ровными…

— То эта побрякушка должна будет выдержать ментальный прессинг, — Иван улыбнулся, зафиксировав план действий. — Попробуем пересобрать схему?

Ника решительно притянула к себе кружку, сделала большой глоток и опустила её на деревянную столешницу.

— Ща мы их систему хакнем!