Иван сидел на краю кушетки, обнаженный до пояса, отрешенно покачивая ногой в такт нарастающей тревоге. Холод медицинского крыла приятно остужал разгоряченную кожу, но свежие швы при каждом вздохе неприятно саднили. На соседнем стуле сиротливо примостилась его спортивная сумка; сквозь полураскрытую молнию проглядывал корешок библиотечного фолианта.

Мысли путались, увязая в липком недоумении. «Если этот бугай готов был размазать меня прямо на лекции, к чему теперь это внезапное радушие?» — Иван тщетно пытался сложить осколки мозаики. В Григории не проглядывало ни капли той ледяной чопорности и высокомерия, которые он с первого взгляда распознал в Родионе. Впрочем, как и в большинстве остальных обитателей этого элитарного серпентария.

Никифор — пожилой лекарь с выправкой потомственного слуги — работал в молча и профессионально. Его пальцы, хранившие резкий аромат спирта и горьких трав, раз за разом ныряли в серебряную пиалу, зачерпывая прохладный заживляющий гель, и бережно касались краев порезов. Затем он принялся накладывать эластичный бинт на левое плечо, слой за слоем фиксируя израненные мышцы.

Иван бесцельно блуждал взглядом по комнате, пока не наткнулся на массивный бронзовый барельеф: три рудоискательные лозы над молотом. Чуть ниже, под кованым основанием щита, въелась в металл угольно-черная латынь: «Acta non verba» — «Дела, а не слова». Герб Демидовых. Иван понял: здоровяк притащил его не в общую больницу, а в закрытое крыло своей семьи.

Григорий неподвижно застыл у окна, заложив руки за спину. Он уже успел сменить экипировку на чистую футболку, а фехтовальный жилет небрежно бросил на стул. Нахмурившись, Демидов буравил взглядом безупречные парковые аллеи.

— Ты хоть понимаешь, во что ввязался, Токарев? — он резко развернулся к Ивану. — Прошло всего полдня. Полдня! А ты уже успел нажить врагов в лице Юсуповой, Оболенского и Долгорукова. Это самоубийство.

— Значит, взаймы они у меня просить точно не станут, — хмыкнул Иван, даже не повернув головы.

Никифор в этот момент туго затянул повязку на его плече. Иван скривился, пальцы на секунду впились в кожаную обивку кушетки, но лицо вернуло привычное непроницаемое выражение.

Демидов взглянул Ивану прямо в глаза — тяжело, пронзительно, словно пытаясь пробить его вечную броню иронии.

— Тебе смешно? Если ты случайно попадёшь в клетку к медведю, ты станешь тыкать в него палкой? А ты… ты даже не палкой тыкаешь. Ты сейчас буквально кладёшь руки ему в пасть, предварительно обмазавшись вареньем. Такие образы тебе понятны?

Иван лениво, с подчеркнутой размеренностью откинулся назад, опершись на локти.

— Знаете, ваша светлость, в моём автосервисе тоже водятся клиенты, которые считают, что если у них дорогая машина, то законы физики им не писаны. Граф Долгоруков бесспорно искуснее меня в фехтовании. Но он совершил серьёзную техническую ошибку. А я просто указал ему на это. Причём совершенно бесплатно! Или он бы предпочёл глупо умереть на какой-нибудь дуэли?

В наступившей тишине Никифор аккуратно завязал последний узел на белоснежном бинте. Он бесшумно отступил на шаг и почтительно поклонился Григорию, давая понять, что медицинский ритуал завершен. Демидов едва заметным движением головы кивнул старому слуге, но своего тяжёлого взгляда от Ивана так и не отвёл. Он скрестил мощные руки на груди, и в его суровых интонациях — вопреки всей клановой спеси этого места — явственно проступило искреннее желание уберечь этого безрассудного парня от неминуемой катастрофы.

— Здесь другие законы, Иван. И другие правила. Дворяне не бьют в ответ разводным ключом. Они ударят по репутации, по близким. Тебя раздавят так, что ты даже не поймёшь, откуда прилетело. Если ты действительно хочешь выжить в этой Академии — тебе придётся научиться играть по нашим правилам.

Иван дотянулся до стула, взял серую футболку и с тихим кряхтением попытался натянуть её через голову. Свежие швы на плече отозвались резкой болью. Плотная ткань застряла на уровне шеи. Иван замер на секунду, борясь с непослушным трикотажем, но упрямо пропихнул руки в рукава. Никифор в полной тишине собирал окровавленные салфетки и инструменты, готовый в любой момент покинуть кабинет.

Взгляд Ивана похолодел. Он аккуратно, стараясь не тревожить израненную плоть, расправил ворот футболки, осторожно коснулся пальцами свежей повязки и посмотрел на притихшего аристократа.

— Благодарю за совет, ваша светлость, но я, если честно, не понимаю. Вы же так старательно уничтожали мой защитный амулет на лекции, зачем же сейчас даёте советы?

Лицо Демидова помрачнело, а кулаки сжались.

— Никифор, выйди, — приказал он.

Слуга склонил голову и исчез за дверью, мягко щелкнув замком. В кабинете стало слышно, как за окном шуршит под ветром листва.

— Покажи, — коротко бросил Григорий.

Иван пошарил в спортивной сумке и, выудив потемневший артефакт на цепочке, передал его Демидову. Григорий взял со стола тонкий пинцет. Он пристально рассмотрел корпус, затем развернул, изучая на просвет. Кончиком пинцета осторожно поддел витиеватую вязь на ободке.

— Так, Иван, — начал Гриша. — Может, ты не заметил, но Лазурью на протяжении веков пользуются только благородные, и неспроста. Амулет не должен был сработать. Никак. Может, ты бастард? Признавайся, кровь какая?

— Сам ты!.. — попытался обидеться Иван, но вовремя осекся, глядя, как сдвинулись брови Григория. — Простите, Ваше Сиятельство. Нет. Вы же видели, обычная у меня кровь. Вторая положительная.

В горле пересохло, и Иван сглотнул. Какая-то глупая надежда на то, что амулет можно починить и он снова, поперек всех законов и правил, примет удар на себя, ещё теплилась внутри. «Но если сам Демидов, который знает о Лазури всё, говорит, что это так не работает… Вернись на землю, дружище.»

— Ладно, разберёмся. Куда больший вопрос у меня вызывает вот это, — Гриша развернул амулет под углом к солнечному лучу и кончиком пинцета указал на крошечные, едва заметные насечки на металле. — Кто-то намеренно испортил защитные руны. Вот здесь. Энергия просто не могла распределяться как нужно, отчего амулет начал перегреваться и мгновенно вышел из строя. Налицо явный саботаж. Кто выдал тебе эту поделку?

— Граф… Орлов, — спокойно ответил Иван, внимательно изучая срез повреждённой руны.

Пинцет в пальцах Гриши замер, а затем опустился на столешницу.

— О как! Такие серьёзные люди, и такие детские проколы. Хотя… — Демидов сделал паузу, прохаживаясь по кабинету. — Не мог он проколоться. Да и… зачем портить то, что в любом случае не сработало бы.

— Но… — Иван хотел акцентировать аномальную активность амулета. Но Гриша просто отмахнулся, закатив глаза.

— Токарев, могу лишь предположить, что кто-то искренне рассчитывает на твой скоропостижный конец.

Усталый вздох Ивана сказал всё. Он медленно потер виски, чувствуя, что день был слишком долгим, и ему срочно требуется горячий душ и не менее горячий чебурек.

— Обрадовали, так обрадовали, Ваше Сиятельство… — Иван выдал порцию своего сарказма. — Прямо от сердца отлегло. Что делать-то теперь?

— Во-первых, давай без чинов, — Григорий раздражённо отмахнулся ладонью. — Тошнит уже от всех этих «сиятельств». Во-вторых, атаковал тебя не я. Ментальное воздействие — вообще не моя специальность.

— Неужели… Елизавета? — Иван прищурился, вспоминая холодный взгляд Великой княжны в лектории.

— Может быть, — Григорий тяжело вздохнул. — Но не обязательно быть мощным менталистом, чтобы сломать такую побрякушку.

Демидов шагнул к угловому шкафу. Внутри, среди стекла колб, белела шкатулка. Григорий откинул крышку и выудил оттуда небольшой кристалл Лазури. Свет скользнул по его миниатюрным граням, заставив их мягко переливаться. Демидов вернулся к кушетке и положил голубой камушек в ладонь Ивана. Кожа парня мгновенно отозвалась на прикосновение идущей от кристалла прохладой.

— Держи, на замену. Попробуй сам что-ли. К артефакторам тебя точно никогда не пустят. Да и… Прости, но я ума не приложу, на что в тебе эта Лазурь откликнулась. Нонсенс. Больше ничем не могу помочь.

Иван опустил взгляд на раскрытые пальцы, где слабо подрагивало голубоватое свечение. Силовой кристалл. Токарев не раз слышал о таких. Лазурь добывали в уральских шахтах, и большая часть этих рудников принадлежала как раз семье Демидовых. Он не раз замечал похожие кристаллы в массивных перстнях и вычурных кулонах знати, да и в его сгоревшем амулете изначально торчал точно такой же накопитель, только поменьше.

Но гораздо важнее было другое. В фолианте, который сейчас покоился на дне его спортивной сумки, автор то и дело ссылался на энергетический потенциал этих минералов. Графики, формулы, сложные расчёты стабильности контуров — всё упиралось в энергоёмкость уральских кристаллов. В инженерной логике Ивана этот камень мгновенно перестал быть драгоценностью и превратился в аккумулятор. Сверхмощный, компактный, невероятно важный источник энергии, который приводил в действие всю эту дворянскую хренотень. Это была ключевая деталь, топливный элемент в сложной цепи, принципы работы которой ему ещё только предстояло понять.

Иван сжал кулак и уверенно убрал силовой кристалл в карман джинсов.

— И на том спасибо, Гриш. Вижу, хороший ты человек. Будешь в городе — угощу пельменями.

Григорий лукаво сощурился.

— Со сметаной?

— А то! — Иван и Гриша крепко пожали друг другу руки, окончательно запечатав этот странный, но надежный мужской уговор.

* * *

Библиотекарь с наслаждением пил чай из фарфоровой чашки, громко прихлёбывая. Он бережно удерживал её за изящную ручку двумя пальцами, высоко отставив мизинец. После очередного глотка старик прикрыл глаза, тихонько цыкнул языком и аккуратно опустил чашку на узорчатое блюдце, приготовившись к знакомству с овсяным печеньем.

Дверь приоткрылась. В библиотеку, слегка прихрамывая, зашёл Иван, суровый и усталый. На плече висела спортивная сумка, из-под расстёгнутого жакета проступали бинты и следы крови. Каждое движение отзывалось болью, но он упрямо шагал к стойке.

Библиотекарь замер с чашкой у рта, ошеломлённо разглядывая потрёпанный вид вошедшего. Пенсне съехало на самый кончик носа.

— Молодой человек, вы будто под артобстрел попали.

Иван опустил сумку на пол и невозмутимо ответил:

— Хуже. Кусты роз у вас совсем дикие. Отец, будь добр, выдай мне всё, что есть по геометрии ядер и проводимости силовых кристаллов. Самый хардкор.

Библиотекарь неторопливо поставил чашку. От его недавней доброжелательности не осталось и следа. Он подался вперёд и заговорил тихим, предельно серьезным тоном:

— Кристаллография — закрытый сектор, молодой человек. Вы понимаете, о чём просите? Лазурь — это основа родовой силы. Одно неверное движение с полярностью, и от вас останется только воронка в три метра.

«Полярность кристалла?..»

Ваня замер. Внутренний инженер, буксовавший последнее время, мгновенно выдал чёткий импульс.

«Так вот оно что. Вот где закоротило. Надо будет перечитать внимательнее».

Иван почувствовал, как внутри разгорается азарт.

— У меня на работе баллоны с ацетиленом варятся каждый день, так что воронками не удивишь. Ладно, скажу так: мне завтра либо мозги выжгут, либо на дуэли порежут. Либо ещё что. Так что принеси мне книгу, шеф. Время поджимает.

«Ох и упрямец», — подумал библиотекарь.

Последовал тяжелый вздох. Библиотекарь качнул головой и перевел взгляд на связку ключей. Нарушать правила не хотелось, но, в конце концов, за жажду знаний в этой Академии ещё никого не наказывали.

* * *

Вечерняя Москва уходила к самому горизонту, мерцая холодными точками неоновых вывесок. На открытую террасу пентхауса медленно опускались сумерки, стирая резкие тени. Свежий ветер, шедший с высоты, доносил снизу лишь едва различимый рокот проспектов.

Хрусталь принял рубиновое вино. Кристиан замер на мгновение, вдыхая тонкий шлейф аромата из бокала; шелк его рубашки податливо следовал за контурами плеч.

Напротив, в глубоком кресле, замерла Елизавета. Окутавший её пиджак Кристиана согревал кожу, но внутри всё равно застыла стужа. Она задумчиво рассматривала светящиеся башни Сити, которые казались ей чужими и бездушными великанами. Внутри неё всё ещё эхом отзывались события дня. Этот странный парень из народа не выходил из головы. Его упрямый взгляд и необъяснимая смелость вызывали уважение. Однако Лиза боялась себе признаться в этом. Особенно в присутствии Кристиана.

Бокалы заняли свое место на столике. Кристиан бесшумно зашёл Лизе со спины и мягко опустил руки на её плечи. Пальцы принялись за аккуратный, размеренный массаж, пытаясь избавить ее от сковавшего шею напряжения. Склонившись, он обдал её ухо теплым дыханием.

— Ты сегодня просто великолепна, любимая, — прошептал он. — Весь вечер ловлю себя на мысли, как же мне с тобой повезло. Ты у меня самая красивая.

Елизавета даже не сделала попытки расслабиться или откинуться назад.

— Спасибо, Кристиан. Ты тоже выглядишь безупречно. Как и всегда, — ответила она ровно, не поворачивая головы.

Пальцы Кристиана на секунду замерли. Под мягкой тканью пиджака он безошибочно уловил, как напряглась её спина. Шереметьев едва заметно поджал губы — этот холодный, дежурный тон полоснул по самолюбию. Скользнув вдоль кресла, он присел на корточки напротив Лизы и протянул ей бокал. Взгляд мужчины стал проницательнее, а улыбка — суше. Романтическая идиллия стремительно таяла.

— Кстати, слышала новости? — Кристиан сменил тон на вкрадчивый. — Долгоруков заперся в своём поместье. Отец вызвал к нему лучшего целителя из Питера, чтоб даже царапинки не осталось. Но я считаю, что голубое пятно на жилете теперь не отстирать ни одним титулом. Какое эпичное падение.

— Родион глуп, — ответила она ровно. — Он привык, что перед его фамилией падают ниц. А тот простолюдин просто не умеет читать табель о рангах. Он видит движение клинка, а не герб на эфесе.

С губ Кристиана сорвался циничный смешок, после чего он сделал аккуратный глоток. Мысли невесты больше не были для него загадкой.

— И всё же Токареву, или как там его, очень повезло. Если бы не ты, Ректору пришлось бы вызывать труповозку для плебеев.

Елизавета замерла. Сердце пропустило удар. Она неторопливо, стараясь сохранить внешнее самообладание, вернула бокал на столик.

Кристиан подался вперед. Воздух мгновенно уплотнился, становясь чужим и вязким. Порывы ветра оборвались на полуслове, а гул далёких проспектов разом погас, будто мир вокруг них принудительно выключили. Границы реальности сжались до краёв бетонной площадки. Голос Кристиана потерял привычное направление — он зазвучал отовсюду и одновременно изнутри ее собственной головы, оседая тяжёлой вибрацией. Это была чистая, неприкрытая демонстрация силы.

— Я ведь всё почувствовал, Елизавета. На долю секунды. Ты перехватила ментальную петлю. Зачем? Кто-то в лектории плавил пацану мозги, а ты выставила щит. Решила поиграть в благотворительность? Спасаешь сирых и убогих?

Хрустальные бокалы на столике жалобно задрожали, издавая тонкий звон. Елизавета медленно развернулась лицом к Кристиану, превозмогая бьющие по барабанным перепонкам волны. Терпение лопнуло. Её зрачки резко вспыхнули голубым светом, высвобождая мощный поток ментальной энергии.

Кристиан зажмурился. Отдача от ментального удара вышла настолько жёсткой, что его голова мотнулась назад, а лицо перекосило от боли. Напряжение в воздухе лопнуло. Схватив со стола бокал, Кристиан сделал поспешный глоток, маскируя дрожь и пытаясь восстановить дыхание.

Звуки вечерней Москвы мгновенно вернулись: зашумели машины, ворвался ветер. Но взгляд Лизы остался холодным, истинно царским. В этот момент она была настоящей Романовой.

— Потому что это было мерзко, Кристиан, — отчеканила она, и каждое слово падало как камень. — Душить человека, трусливо прячась, пока ректор вещает о праве крови — это не величие аристократии. Это крысиный заговор. Если Долгоруков или Юсупова хотят его уничтожить — пусть сделают это открыто. Романовы не участвуют в дешёвых бессмысленных казнях.

Несколько секунд Кристиан молчал, изучая её лицо. Обида внутри него вела глухую борьбу со страхом перед её силой.

— Дорогая, я вроде знаю тебя с семи лет, а ты всё так же наивна, — в голосе появилась опасная, зловещая мягкость. — Лиза, ты слишком идеализируешь наш круг. Империя построена на таких «крысиных заговорах». И если ты продолжишь подставлять шею за этого простолюдина, Совет этого не поймёт. Твой отец — тем более.

Слова Кристиана задели за живое. Лиза не подала виду. Она сбросила с плеч его пиджак. Оставшись в одном платье, она поднялась во весь рост и посмотрела на жениха сверху вниз.

— Мой отец сам подписал указ о его зачислении, — бросила она. — А я лишь слежу за тем, чтобы правила Академии соблюдались. Для всех.

Елизавета развернулась и уверенным шагом ушла внутрь пентхауса. Стеклянные двери с тихим стуком закрылись за её спиной.

Оставшись один на террасе, Кристиан медленно опустил бокал на столик. Прохладное стекло скользнуло по пальцам, оставляя влажный след. В груди пекло. Ментальный отпор Лизы оставил после себя мерзкую пульсацию в висках. И уязвлённое эго.

Это было чертовски несправедливо.

Взгляд Кристиана устремился на панораму вечернего города, где огни Москва-Сити врезались в темнеющее небо. Мир внизу казался огромным механизмом. В этом механизме у каждой детали было своё место. Иван Токарев нарушил этот порядок. Он ворвался в их безупречную жизнь, принеся хаос. И Елизавета, сама того не понимая, поддалась этому хаосу.

Лезть в чужую драку ради плебея — это не каприз. Это опасная трещина в самом фундаменте, на котором стоял их мир.

Кристиан накинул пиджак на руку. Обида внутри него начала остывать, превращаясь в решимость. Если Лиза не желает видеть очевидного, если её сердце закрыто для его доводов, значит, ему придётся действовать иначе. Он защитит её. Защитит весь их круг.

* * *

Небо над Академией наливалось густым закатным светом, окрашивая мраморные дорожки в густые тона багрянца и золота. В стороне от главных аллей, у дикого куста белого шиповника, застыл мольберт. За ним, устроившись на складном стульчике, с упоением творил Гриша Демидов. Его широкие плечи и мощный разворот груди казались слишком массивными для этого уединенного уголка. Однако, лицо было расслаблено, а в глазах — редкое умиротворение. Парковые тени постепенно удлинялись, пряча его от любопытных глаз сокурсников.

В левой руке Гриша держал палитру. Мастихином он взял мазок тёплой охры, добавил каплю кармина и смешал их, пытаясь поймать оттенок заходящего солнца на лепестках. Движения были аккуратными, почти невесомыми — удивительными для человека его комплекции. Здесь, наедине с природой, он чувствовал себя живым.

Он взял тонкую кисть. Замер, прищурился, поймал последний блик на бутоне. Он писал вдохновенно, растворяясь в творчестве. Мазок за мазком — лёгкие, уверенные движения. На холсте вырисовывалась живая картина, заставляя сердце биться чаще.

Григорий сделал ещё один плавный мазок, углубляя тень в сердцевине бутона…

ХРУСТЬ!

Короткий импульс в мышцах — и кисть с треском переломилась. Острая щепка пропорола холст, оставив рваный след на лепестках и размазав масло грязным потёком.

Усталый взор Демидова коснулся испорченной работы. Обломки кисти скользнули по пальцам вниз, затерявшись в зелени. К горлу подкатил неприятный ком. Он чувствовал, как его дар — как его проклятие — снова вырывается наружу, разрушая всё, к чему он прикасается.

Гриша закрыл глаза, чувствуя, как внутри все окончательно гаснет. Измазанные краской пальцы тяжело легли на лицо, заглушая вырвавшийся из груди стон. Надвигалась ночь, и в этой серой предвечерней мгле его массивная, замершая фигура казалась средоточием самой острой и неизлечимой тоски.