Со скрытностью у преследователя дела обстояли из рук вон плохо. Шаги были неровными, суетливыми. Иван мог бы поклясться, что в тишине сада даже услышал тихое ругательство шёпотом, когда незнакомец умудрился зацепить рукавом коварный куст диких роз.

Решив не устраивать переполох на открытой аллее, Иван плавно перестроил маршрут и направился в сторону заброшенной, заросшей плющом оранжереи. На ходу он аккуратно опустил руку в карман куртки и нащупал титановый ободок. Токарев аккуратно надел перстень.

В ту же секунду по руке выше запястья плеснуло странным чувством. Под металлом кожа сначала зачесалась, а затем фалангу прошило короткой, покалывающей волной диэлектрического холода, будто палец на секунду сунули в оголенный провод под слабым током. Кристалл отозвался — в глубине пальца, прямо в кости, запульсировала едва уловимая, живая вибрация. В ушах тонко, на грани восприятия, звякнул чистый, ультразвуковой аккорд, перешедший в мягкое, почти осязаемое тепло. Контур замкнулся. Иван сжал и разжал кулак, привыкая к артефакту, который теперь ощущался как продолжение его собственного тела. «Прохладно? Хм. Обычно этот негодник жжётся.» — мелкой мушкой закружилась мысль. Иван решил вернуться к ней позже, и на всякий случай сконцентрировался на своей ментальной защите. Как показала практика, бережёного Бог бережет.

Вовремя.

Невидимая удавка сжалась на горле, перекрывая кислород. «Что?? Опять?!» В ушах зашумело, однако сознание оставалось кристально чистым. Механик внутри Ивана зафиксировал: напор по факту несильный. Давление так себе, прерывистое, будто у нападающего за спиной пар из котла стравливает во все щели. После вписавшейся в его щит машины этот скрытый в кустах умелец казался ребёнком с игрушечным пистолетом.

Токарев сделал шаг вперёд, без труда преодолевая ментальное давление, и сосредоточился на источнике. Перстень подсказал, помог почувствовать направление атаки.

Артефакт отозвался на намерения Ивана, выдав монотонный диэлектрический гул, который мгновенно погасил свист в ушах. Лазурь на пальце стала нагреваться, но не обжигала, как в прошлые разы. В голове весело тренькнул каскад из нескольких чистых нот, словно артефакт сам подначивал мастера врезать как следует.

Иван не стал ждать. Поймав точку, откуда шло воздействие, он ментально ухватился за этот невидимый рычаг и со всей дури перенаправил вектор силы в обратную сторону, выплескивая накопленную энергию прямо по следу.

Воздух хлопнул, рванув вихрем палую листву с гравия. Нападающего, трусливо прятавшегося в зарослях, накрыло его же собственной отдачей, умноженной на кинетический таран перстня. Это было похоже на гидравлический удар в заклинившей трубе — вся сила со свистом прилетела ему обратно в лоб.

Из кустов раздался болезненный стон. Скрывавшийся там недотёпа не удержался на ногах. Ломая ветки декоративного кустарника и с грохотом опрокинув вазон, кто-то с размаху повалился прямо на гравийную дорожку.

Иван развернулся и скрестил руки на груди, готовый наконец узнать, что за гадина на него охотилась.

Перед ним на траве сидел Павел Оболенский собственной персоной. Молодой граф выглядел жалко: из его левой ноздри тонкой струйкой текла неоново-голубая кровь, пачкая дорогой воротник. Оболенский судорожно хватал ртом воздух, пытался прийти в себя и безуспешно отряхивал испачканные в земле светлые брюки. При этом с большой опаской смотрел на замершего перед ним механика.

— Ты!…Как?! Ты… — Оболенский закашлялся, судорожно прижимая к носу тыльную сторону ладони. Неоново-голубая капля сорвалась с его подбородка и бесшумно впиталась в сочную зелень травы, оставив блеклый светящийся след.

— Слышь, Пашка, больно ты разговорчивый. Это я сейчас с тебя спрашивать буду.

Иван зашагал вперед. Его ботинки захрустели по гравию аллеи. Оболенский от этого звука вздрогнул, его глаза панически округлились, и он, нелепо перебирая руками и цепляясь за пожухлые стебли, попытался отползти к деревцу и обхватить ствол. Пальцы молодого графа судорожно впились в березовую кору, словно ища у природы защиты от безродного автомеханика.

— А ну не двигайся, — сказал Иван.

Оболенский застыл. Он замер в нелепой, изломанной позе, прижавшись щекой к стволу, и даже дышать, казалось, перестал. Лишь нижняя губа у него мелко подрагивала от коктейля из злости, бессилия и уязвленной гордости.

— Что? Мало тебе? И так унизил перед всеми. Диля мне больше не отвечает. Никому до меня дела нет.

Голос графа сорвался на совсем уж жалкий, подростковый фальцет. Он выглядел брошенным щенком, которого сначала поманили дорогой костью, а затем выставили на мороз.

— Ой бедненький! Уж простите, сиятельный вы наш, но как-то мне тебя не жалко после двух покушений. Ты чего руки распускаешь?!

Павел промолчал. Он лишь сильнее вжал голову в плечи, уставившись на свои испачканные грязью туфли. Сказать ему было решительно нечего.

— Дай угадаю. Перед Диларой хотел выпендриться.

— Перед княжной Юсуповой… — слабо огрызнулся Оболенский, даже в таком положении пытаясь цепляться за правила великосветского тона.

— Не суть! И как, выпендрился?

Граф лишь мрачно промолчал. Ответ здесь был очевиден.

Иван подошел ближе, Оболенский вжался от страха в ствол так сильно, словно надеялся слиться с деревом воедино. Он зажмурился, ожидая, что сейчас в его сиятельную челюсть прилетит увесистый кулак пролетариата.

— Да не боись ты, не буду я тебя бить.

Оболенский шмыгнул, осторожно приоткрыв один глаз и недоверчиво уставившись на Токарева.

— Послушай, граф — начал Иван.

— О Боже, ваш этикет… — простонал Оболенский, кривясь то ли от боли в разбитом носу, то ли от того, как коряво в устах простолюдина звучал дворянский титул.

— Да очнись, ты, пацанчик! Не до этикета. На траве лежишь в собственных соплях. София! София, скорее сюда! — театрально прокричал Иван, приставив ладони к губам и повернувшись в сторону главного корпуса.

— Не надо, не до Софию, прошу! — Оболенский едва не подпрыгнул на месте, растеряв последние остатки самообладания. Самый жуткий кошмар в его жизни — оказаться на страницах «Элита. Топ» в виде поверженного, размазывающего сопли неудачника — едва не стал реальностью.

— Тогда варежку закрой и слушай.

Оболенский кивнул. Быстро и послушно.

— Из-за кого твоя семья попала в долги?

Оболенский молчал. Иван сверху вниз смотрел на него, и в этом взгляде обычного парня с рабочей окраины было куда больше веса и силы, чем во всех родовых регалиях Павла.

— Отвечай. — приказал Иван.

— Из-за меня. — подчинился граф.

— Верно. Этот пост даже у нас в автосервисе смаковали. — Иван хмыкнул, вспоминая, как коллега под пиво зачитывал им вслух подробности разорения старинного рода. — И казалось бы, при всём, вот этом! — Иван показал рукой на Оболенского, обводя пальцем его испачканный мундир и дрожащие колени. — Рядом с тобой я первым делом вижу охренительную красотку! Скажи мне, Паша, вот ей заняться нечем, как с тобой таскаться?

— Но она же…издевалась надо мной. — картина мира никак не сходилась в скудном разуме Оболенского.

— А ты думал про неё потом весь день? — подтолкнул его в нужное русло Иван.

— Ну да… — Оболенский растерянно моргнул, и на его лице отразилась глубокая, почти детская озадаченность.

— Про наряды мнение твоё спрашивала?

— Спрашивала. — Оболенский кивнул, вспоминая как Диля любит наряжаться. И все её любимые аксессуары, которые он успел выучить наизусть.

— А ты в них разбираешься? — Иван снисходительно развёл руками, подозревая, что уже знает ответ.

— Да не очень… — граф шмыгнул носом.

— Два плюс два сложишь?

В тишине сада было слышно лишь, как шуршит опадающая листва под лёгким ветерком. До Оболенского медленно, со скрипом, но всё же доходила простая и страшная истина.

Да, он не был гением флирта и не умел красиво изгаляться, как столичные щёголи. Но он ведь правда замечал всё. Замечал, когда она меняла причёску или надевала те самые серьги с каплевидными изумрудами. Всегда делал ей комплименты — пусть порой коряво, пусть ляпал первое, что придет в голову, лишь бы увидеть, как чуть дёрнется уголок её губ. Он из кожи вон лез, чтобы рассмешить её, пусть даже своими дурацкими шутками, над которыми потом сам же и краснел.

Он помнил каждую мелкую дату. Помнил день, когда они впервые нормально поговорили, и всегда, абсолютно всегда писал ей первым. Утром, вечером — просто чтобы сбить этот вечный девичий холод.

Диля никогда не показывала эмоций. Она держала лицо, подкалывала его, крутила им как хотела, и Паша привык думать, что для неё это просто игра.

А сейчас… сейчас от этого её молчания, от неотвеченных сообщений и тишины в чате у графа леденело всё внутри. Он не просто запутался — он её терял. И впервые в жизни понятия не имел, как всё исправить.

— Сложил… — тихо, почти беззвучно пробормотал Оболенский, и его плечи бессильно опустились.

— Мой тебе совет, Оболенский. Начни брать ответственность за свои поступки. В своём позоре виноват лишь ты один.

Иван развернулся. С запутавшимся в чужих интригах пацаном ему больше говорить было не о чем. Он пошёл прочь по дорожке, направляясь к выходу из сада.

— А можно вас попросить, Иван? — раздалось сзади. Голос Павла прозвучал совсем тихо, без прежней спеси, почти умоляюще.

— О чём? — вполоборота спросил Иван, остановившись.

— Не рассказывайте об этом никому.

Иван взглянул на замершего у березы графа, который сейчас выглядел обычным испуганным мальчишкой, и едва заметно кивнул.

— Это будет наша общая тайна.

* * *

Павел предпринял попытку взять себя в руки. Медленно, преодолевая слабость в коленях, он поднялся на ноги, кое-как отряхнул испачканные брюки и постарался переключить сознание на что-то хорошее. Но позитивные мысли не шли. Образ Дилары мёртвым грузом давил на сердце. Да он и сам прекрасно понимал, что кругом виноват перед ней. Он её предал, променял на лживые обещания Софии. Оболенский горько усмехнулся: нынешнее положение было его заслуженным наказанием. Да что там говорить, за свою глупость и слепоту он заслуживал гораздо большей, куда более жестокой кары.

Павел брёл по пустынной галерее МВМА полностью поглощенный мрачным самобичеванием. Когда коридор резко вильнул в сторону, граф даже не заметил, как со всего размаху налетел на глухую стену.

Нет, это была не кирпичная кладка. Паша врезался лбом в чью-то широкую, монолитную спину.

— Имя и титул, — внезапно пророкотал над его головой голос Дариночки.

Оболенский испуганно отшатнулся. Кожа покрылась мурашками. Парень отчетливо почувствовал: если Токарев пару минут назад проявил к нему снисхождение и просто отпустил с миром, то вот сейчас, в лице этой уральской валькирии, он столкнулся с настоящим, матёрым хищником. Инстинкт самосохранения внутри Павла истерично закричал, что отвечать здесь нужно строго по форме, без малейших задержек.

— Граф Павел Оболенский, ваше сиятельство! — он изо всех сил попытался придать своему дрожащему голосу хоть немного мужской твердости и уверенности, но тщетно. Получился лишь растерянный, писклявый лепет.

Дарина медленно наклонила к нему голову и принялась пристально осматривать стоявшее перед ней измазанное в дорожной грязи, подсохшей лазурной крови и соплях лохматое нечто. На суровом лице Базилевской не отразилось ни капли брезгливости — лишь профессиональный азарт.

— Похоже, вы упали, — веско констатировала она, выпрямляясь во весь свой внушительный рост. — Вам нужно больше кушать и усердно тренироваться. Я лично займусь вашей физической подготовкой.

Не дав Павлу опомниться, Дариночка протянула Оболенскому свою дамскую сумочку. Точнее, это была не сумочка, а какая-то безразмерная сумища.

Ничего не понимающий граф чисто на автомате перехватил кожаные ремни. В ту же секунду его руки резко дернулись вниз. Не ожидавший такого веса Оболенский буквально согнулся в три погибели, его суставы жалобно хрустнули, а из груди вырвался обречённый, натужный кряк. Сумка едва не пригвоздила Павла к мраморному полу.

А Дариночка, даже не обернувшись на его кряхтение, уже уверенно вышагивала дальше по коридору.

— Не отставайте, граф. Мы начинаем тренировки прямо сейчас.

Павел, пошатываясь и волоча неподъемную ношу, покорно поплёлся за ней. Спорить, качать права или ссылаться на этикет было бесполезно — парень отчётливо понимал, что любые его возражения этой уральской горой приняты не будут.

— Ваше сиятельство, позвольте поинтересоваться… а что у вас в сумке? — из последних сил выдавил из себя взмыленный Оболенский, перехватывая ремни поудобнее.

— Гантели, — честно призналась Дарина.

* * *

Ночь опускалась на побережье Белого моря мягко и неизбежно, постепенно растворяя остатки алеющего заката в глубоких, прохладных сумерках. Ветер все ещё гнал волны, разбивая их о прибрежные камни и поднимая в воздух мелкую водяную морось, но двое мужчин, шедших у самой кромки воды, словно не замечали стихии. Стужа была их фамильным правом, привычной частью их существа

Лев остановился, повернувшись лицом к темнеющей воде. Ветер трепал полы его длинного светлого пальто, но сам мужчина стоял неподвижно, словно одна из скал. Аксель замер рядом. На самом краю горизонта, над безбрежной гладью, догорала последняя, тонкая золотая полоса. Она казалась символом чего-то бесконечно далекого и прекрасного.

Аксель наклонился, зачерпнул горсть мелкой, обточенной водой гальки. Он выбрал один — плоский, почти идеально круглый голыш, отливающий глубокой синевой в последних лучах.

— Я всё время пытаюсь поймать ту секунду, отец, — негромко произнес Аксель. Рокот прибоя забирал часть звуков, но парень говорил спокойно, не пытаясь перекричать море. — Тот самый момент в туннеле, когда будущее разделилось. Мой дар подсвечивал десятки траекторий. Я видел, как отрикошетит пуля, как ляжет осколок, как поведет себя паровая магистраль… Я чувствовал каждый миллиметр этого бетонного мешка. Но я не увидел главного. Почему?

Пальцы княжича отработанным движением нашли идеальный угол наклона. Голыш коснулся свинцовой ряби под самым удачным градусом, проскользил по поверхности трижды, четырежды, пять раз, оставляя за собой расходящиеся круги, и лишь потом с тихим бульканьем ушел на дно.

— Слишком тяжелый? — спросил Лев, не поворачивая головы.

— Нет, слишком поздно отпустил, — глухо ответил Аксель.

Светлый Князь не шелохнулся. Он продолжал всматриваться в тёмную морскую глубь, где медленно растворялись последние отсветы уходящего дня.

В такт рокоту прибоя в его голове разворачивалась грандиозная партитура их родовой судьбы. Медленная, давящая, как тектонический сдвиг. Вибрирующий гул. Неотвратимость грядущего шторма. Каждый накат волны на гранитный берег отзывался в его мыслях глухим ударом литавр. Они стояли на самом краю.

Сердце щемило от того, какую непосильную ношу прямо сейчас вынуждены принимать его дети. И в этой прохладной тишине Лев Александрович пытался найти те самые слова, которые помогут его сыну не сломаться.

— Прорицание — это не всемогущество, Аксель. Это лишь способность видеть намерения человеческой воли. А воля способна менять всё в одно мгновение. В тот миг чья-то чужая воля оказалась сильнее твоего расчёта.

— И за эту ошибку заплатила Ася? — Аксель сделал шаг вперед. Он снова нагнулся, выбирая камень поменьше, более шершавый. В его бледно-голубых глазах, обычно таких холодных и собранных, отразилась тихая, глубокая грусть. В ней не было злости, только незаживающая рана. — Мы вечно строим из себя высших существ. Делим людей на ранги. Мы тратим жизни на то, чтобы удержать эту неповоротливую Империю от краха. Но скажи мне прямо сейчас… ради чего? В чём ценность всего нашего величия, если мы не способны защитить девчонку, которая просто хотела жить и смеяться?

Белый Лев медленно повернулся к сыну. Закатная тень мягко подчеркнула его точёный профиль. Во взгляде не было привычной строгости советника престола, лишь бесконечная усталость человека, который пережил многих, но при этом сохранил способность сочувствовать.

— Ценность не в том, чтобы никогда не терять, сын. И не в том, чтобы сделать мир абсолютно безопасным. Это невозможно. Мир по своей природе хаотичен и изменчив. Он не подчиняется нашим желаниям.

— Тогда в чем? — Аксель горько, но едва заметно улыбнулся, глядя на свои ладони, омываемые соленым ветром. — В нашей памяти? В том, что я буду до конца дней помнить ее улыбку?

— В стержне, — веско, с тихой, внутренней силой ответил Белый Лев. — В том, с какими ценностями ты остаёшься, когда у тебя отнимают всё. Посмотри на этот прибой. Каждая волна бьет по скалам, крошит их, уносит песок вглубь. Но утёс стоит. Не потому, что он надеется победить океан. А потому, что его природа — быть камнем.

Старик посмотрел сыну прямо в глаза, и в его голосе зазвучала мягкая, отцовская теплота.

— Наша природа, Аксель, — защищать то, что нам дорого, даже если финал предрешён. Асия шла в тот бункер не ради приказов Тайной Канцелярии и не ради имперских амбиций Романовых. Она шла туда, потому что не могла иначе. В ней жил этот свет. Она отдала его, чтобы спасти ребят. И этот её искренний выбор — единственное настоящее, что вообще есть в нашей суетливой вселенной.

Ветер плавно пронесся над пляжем, унося серую пену с волн куда-то в темноту. Аксель молчал, впитывая слова отца. Бушевавший внутри него пожар вины и одиночества стал чуточку тише. Аксель почувствовал чистое, прозрачное и невыносимо горькое, но все же облегчение. Будто музыка, которая долго гремела в голове, наконец разрешилась в одну чистую, финальную ноту. Отец был прав.

Княжич размахнулся. Новый камень устремился вдаль и коснулся воды: шесть прыжков, семь, восемь… Вода перед ним вскипала короткими белыми вспышками. На восьмом ударе голыш нырнул глубоко и больше не показался. — Восемь, — констатировал Лев. — Хороший бросок.

Ветер постепенно унимался, превращаясь в ровное дыхание. Морская рябь сглаживалась, отражая бескрайнюю панораму засыпающего севера. Небо над самым горизонтом заиграло глубокими, живыми красками — золото окончательно уступило место густому чернильно-фиолетовому бархату, на котором одна за другой острыми ледяными иглами зажигались первые звезды.

Взгляд Акселя менялся. Тяжесть из груди никуда не делась, но теперь она ощущалась как понятная, осознанная часть его самого. Княжич глубоко вздохнул, и облачко пара растаяло в наступивших сумерках. Море мерно и спокойно катило волны на скалы под аккомпанемент угасающего дня.

— Ты думаешь, мы справимся с тем, что придет за нами? — негромко проронил Аксель.

— У нас нет выбора, сын, — Лев Александрович осторожно, но крепко сжал плечо сына. — Твоя мать верила в тебя. Ася верила в тебя. Теперь твоя очередь верить в то, что ты делаешь. Ради них. Ради Агаты.

Бескрайнее море. Почти потухшее небо. Аксель глубоко вдохнул ледяной, пахнущий солью и водорослями воздух, словно навсегда запоминая этот момент.