АКТ II

«Кто начинает с уверенности, закончит сомнениями.

Кто начинает с сомнения, закончит уверенностью».

Фрэнсис Бэкон. «О достоинстве и приумножении наук»

Златоуст, конец декабря 1817 года.

Дорога до Златоуста доконала в Аносове последние остатки почтения к дорожным трудностям, воспитанного столичными книгами о путешествиях. Три недели прошли в санях, на станциях, среди тулупов, гнилого сена на ночлегах и чая, отдающего дымом; за окнами тянулись версты, версты.

Россия из карты, знакомой по Горному корпусу, превращалась в нечто такое, чему на карте места не хватало. Он выехал практикантом с петербургским представлением о заводах. Приехал человеком, у которого болела поясница и который твёрдо усвоил, что заводы стоят далеко.

Златоуст открылся под вечер, из-за очередного увала: заводской пруд, схваченный льдом, плотина, чёрные корпуса цехов, дым, встающий столбами в морозном воздухе. Кругом поднимались горы, лесистые, синие, придвинутые к самому заводу, отчего казалось, что завод лежит на дне каменной чаши.

Аносов смотрел на это из саней и думал не о величии уральской промышленности, о котором полагалось думать выпускнику Корпуса, а о том, что здесь, должно быть, чертовски рано темнеет и чертовски долгая зима.

Павел Петрович был определён практикантом на казённые заводы — на самую нижнюю ступень заводской службы, ниже которой оставался разве что ученик, — и обольщаться на свой счёт причин не имел. Медаль осталась в Петербурге вместе с торжественным выпуском. Здесь начинался единственный экзамен, которого в Корпусе не сдают, — на пригодность. Больше всего его занимала оружейная фабрика: клинковая сталь интересовала Аносова куда сильнее хозяйственных ведомостей и заводских дрязг.

Аносов ожидал обыкновенного: руд, домен, оружейных цехов, заводского хозяйства и долгих месяцев, в которые молодого практиканта будут проверять на всём.

На второй день среди обыкновенных назначений и подорожных его ждало распоряжение, которого Аносов никак не ожидал. Два дня в неделю практиканту Аносову надлежало состоять при опытных работах оружейной части и исполнять поручения Александра Павловича Бекетова.

Фамилия была не то чтобы редкая, и в первую минуту Аносов сказал себе, что мало ли на свете Бекетовых. Но память — штука независимая от рассудка: первым вернулся едкий, стелющийся по подвалу дым. Потом зимняя ночь, собственный кашель, тяжёлое тело надышавшегося товарища на плече и безумная уверенность семнадцатилетнего кадета, что можно ещё раз полезть внутрь за чертежами и успеть. А следом вспомнился немолодой чиновник в шинели, который присел рядом, посветил фонарём в стену и негромко сказал: «Хорошо смотрели».

Того чиновника звали, как он узнал много позже, Пётр Алексеевич Кавелин. А металлурга, чьи опыты после пожара закрыли и перевели неизвестно куда, звали Бекетов.

Аносов сложил распоряжение и посмотрел в замёрзшее окно. Дым Горного корпуса всё-таки не остался в Петербурге: работа Бекетова продолжалась и теперь снова оказалась перед ним, только уже за две тысячи вёрст от Петербурга. Зачем именно практиканту требовалось явиться к Бекетову, в распоряжении не значилось.

* * *

Экспериментальное помещение стояло на отшибе от главных цехов, за оружейной фабрикой, в приземистом каменном строении, к которому вела отдельная, расчищенная от снега дорожка. У двери сидел сторож и, прежде чем пустить, сверился с бумагой.

Внутри было тепло, сумрачно, и стоял тот особый воздух, который Аносов узнал бы с закрытыми глазами: угар, окалина, горячий металл, что-то кисловатое, и поверх всего застоялый запах многих месяцев работы в закрытом помещении.

По правой стене тянулись полки с толстыми журналами. На корешках были выведены 1815, 1816 и 1817 годы; по толщине журналов было видно, что записи вели плотно, день в день. Под ними стояли ящики с образцами — десятки малых ячеек, каждая с биркой. Аносов, скользнув по ним взглядом, оценил не содержимое, а порядок: так раскладывает не тот, кто ищет наудачу, а тот, кто ищет годами и научился не терять найденного.

Печь в дальнем конце явно пережила не одну переделку: кладка отличалась по цвету, на своде темнела заплата, под был выложен заново. Мехи у печи тоже латали не раз: старая кожа была вся в заплатах, местами положенных одна поверх другой. В углу, на особой подставке, стоял потёртый кожаный футляр, слишком дорогой для этого уральского помещения.

Аносов смотрел на журналы, латанные мехи, старую и новую кладку печи, и пропущенные годы переставали быть простой цифрой. Пока он учился и сдавал экзамены, здесь жгли уголь, меняли кладку, исписывали страницы и раскладывали по ящикам очередные образцы. Он вошёл в работу, которая началась задолго до него и уже успела обзавестись собственными привычками.

— Практикант Аносов, надо полагать.

Голос донёсся от печи. Павел Петрович обернулся. Бекетов постарел. Он стал суше, в волосах появилась седина, которой Павел не помнил по Петербургу, а руки были в старых ожогах, порезах и свежей окалине.

Аносов представился по форме. Бекетов слушал, разглядывая его без церемонии, и, когда практикант кончил, сказал:

— Мы виделись.

— В Горном корпусе. Я был там воспитанником, в ночь пожара.

— В ночь пожара… Мальчишка с ломом, который нашёл трубу. Теперь вспомнил.

— Тебя тогда Кавелин отметил. Про острый глаз говорил. Я запомнил: Пётр Алексеевич людей хвалит реже, чем подписывает бумаги. Почти четыре года прошло. Вырос. И, говорят, с медалью.

— Здесь она ни к чему, — ответил Аносов.

— Верно. Обыкновенно практиканты начинают именно с неё, — сказал Бекетов и повернулся к печи.

За дальним столом сидела женщина, склонившись над журналом. Она только подняла глаза на вошедших и продолжила писать.

— Практикант приехал. Тот самый, — сказал Бекетов и полез в один из ящиков у стены. — Тридцать седьмая где?

— У окна. А вы опять ищете в двадцать шестой.

Бекетов бросил на неё взгляд, однако спорить не стал и пошёл к другому стеллажу.

— Анна Сергеевна.

Фамилии Бекетов не добавил. Анна Сергеевна оказалась молодой женщиной с усталым внимательным лицом и руками, на которых у основания пальцев остались чернильные следы. Она оглядела его без любопытства, задержавшись лишь на руках и мундире.

— Нынешний выпуск? Значит, новые печи застали.

— И старые тоже. На них ещё начинал.

— Это пригодится.

Пока Бекетов искал тридцать седьмую пробу, Аносов огляделся ещё раз — теперь уже глазом не гостя, а работника, которому здесь предстоит быть, — и взгляд его снова уперся в кожаный футляр на подставке в углу. Бекетов это заметил.

— Что смотришь?

— Работа дорогая. Для заводского образца слишком.

— Подойди.

Бекетов сам открыл футляр. На тёмном бархате лежал меч.

— Что скажешь о мече? Клинковой сталью ты ещё в Корпусе интересовался, насколько мне написали.

Работу Аносов оценил сразу. Отделка была дорогая и чистая, гравировка аккуратная, оправа тонкой работы. По манере он предположил английское происхождение, причём вещь была первостатейная. Но рассматривал её красоту недолго: вскоре уже изучал устройство меча.

Он взял меч — осторожно, за рукоять и клинок разом, как берут чужую ценную вещь, — и повернул к свету. Поверхность клинка шла неровным рисунком, который сперва напомнил Аносову восточные клинки. Булатом он это назвать не решился: рисунок был иной, да и происхождение металла он ещё не знал.

Ещё в Корпусе его занимал один простой вопрос: отчего два куска стали, прошедшие через огонь и молот, могут после работы оказаться настолько разными. Бекетов снял часть оправы, открыв узкий участок хвостовика. По потёртым креплениям было видно, что меч разбирали и прежде.

На открытом участке читались две разные сварки: одна соединяла хвостовик с клинком, другая, более старая, проходила через сам хвостовик. Составной хвостовик сам по себе Аносова не удивил: дорогого клинкового металла на скрытую часть оружия часто не тратят. Интереснее была вторая, более старая сварка внутри самого хвостовика: два куска металла соединили чисто, а последующей проковкой вытянули шов так, что снаружи он почти себя не выдавал.

— Хорошо сварено, — произнёс он скорее себе. — Клинок и хвостовик из разного металла, а после соединения их ещё проковали. Но интереснее другое: сам хвост тоже сварной. Этот кусок уже побывал в работе прежде, чем попал в меч.

— Почему вы решили, что хвостовик был сварен ещё прежде, чем его поставили на клинок? — спросила Анна Сергеевна.

Аносов повернулся к ней. Вопрос был задан спокойно, однако теперь она смотрела уже на меч, а не на него.

— Потому что эта граница старше той, которой его соединяли с клинком. После неё металл снова грели и проковывали: след старой сварки вытянут уже вместе со всем хвостовиком. Значит, сюда пошла какая-то прежняя проба или заготовка.

Бекетов подошёл ближе.

— А если в старой сварке оба металла почти одинаковы по составу?

— Тогда тем более надо смотреть, что с ними делали, Александр Павлович. Один состав ещё ничего не обещает. С булатом та же беда: можно подобрать, казалось бы, то же железо и получить совсем иной клинок, если иначе вести плавку, остужать металл или потом работать молотом.

Бекетов повернулся к Анне.

— Что скажете?

— Что в Корпусе его по крайней мере не испортили.

Бекетов хмыкнул.

— От вас это высокая похвала.

— Другой пока нет.

Бекетов забрал меч и уложил его обратно.

— С клинком пока хватит. Теперь посмотри на печь.

Он кивнул в дальний конец помещения.

— И не пытайся угадать, что я хочу услышать. Скажи, что сам видишь.

Аносов подошёл к печи и медленно обошёл её, словно незнакомую лошадь: сперва пригляделся со всех сторон и только потом начал трогать.

Печь была плавильная, тигельная, явно устроенная под особую работу. Аносов сразу увидел следы многочисленных переделок: внизу лежал старый кирпич, ближе к своду кладка была новее, у пода темнела совсем свежая заплата. Сам под перекладывали уже несколько раз.

Тигель сидел в гнезде, которое можно было менять по высоте, — Аносов приметил следы прежних его посадок, кольца копоти на разной глубине. С тягой было сложнее. Аносов присел возле поддувала, заглянул внутрь, прислушался к ходу воздуха и поднял глаза к вытяжке. По тому, как тяга менялась при порывах снаружи, было ясно, что ветер вмешивается в работу печи. Он выпрямился, обтёр руки.

— Работать можно? — спросил Бекетов.

— Работать можно, — сказал Аносов. — Сравнивать трудно.

— Это мы знаем. Тягу пишем, уголь пишем, посадку тигля тоже. Почему всё-таки трудно?

Аносов пожал плечами. Ему казалось, что он говорит очевидное.

— Потому что записать перемену мало. Её надо убрать. Пока одна плавка идёт при одной тяге, а следующая при другой, вы можете сколько угодно точно написать обе цифры, но сравнивать будете уже два разных опыта.

— И что ты предлагаешь? Перестроить всё заново?

— Нет. Сначала заставить то, что есть, повторять вчерашний режим. Ту же посадку тигля, ту же тягу, ту же подачу воздуха. Чтобы, меняя шихту, вы меняли только шихту.

Бекетов посмотрел на Анну. Та уже взяла перо, но писать почему-то не начала.

— Сколько тебе нужно? — спросил он.

Аносов ещё раз оглянулся на печь.

— Чтобы понять, что можно удержать постоянным? Неделя. Чтобы заставить её это делать — не знаю.

Бекетов усмехнулся.

— Вот теперь похоже на честный ответ. Начинай.

* * *

Златоуст, февраль 1818 года.

— Опять, — сказал Аносов мехам, без злобы, привычно, как говорят надоевшей, но необходимой скотине. — Ну что тебе стоит.

Правое крыло мехов западало на третьем-четвёртом качании, и западало не всегда, а по настроению, и это его настроение Аносов за минувшие недели изучил, кажется, лучше собственного. Он подтянул ремень, качнул, послушал. Дуло ровнее, пока что.

За полтора зимних месяца помещение переменилось. Тигель сидел теперь в одном, раз навсегда установленном гнезде, и старые кольца копоти на других глубинах Аносов заскоблил, чтобы не искушали. Положение мехов было отмечено зарубками; подачу воздуха вели по счёту. Теперь двое заводских служителей при мехах смотрели не на огонь, а на Аносова и качали в заданном ритме.

У стены появился новый чертёж, где нынешняя печь была изображена рядом со старой, петербургской, а различия между ними были обведены карандашом.

Петербургские чертежи он получил недели через три после приезда. Бекетов выложил перед ним связку старых листов. На листах были колосники, под, сечение вытяжного хода, расстояние до свода. Бекетов сказал только:

— Это петербургская. Пригодится — бери.

Аносов взял. Разложив старые листы рядом с нынешним чертежом, он впервые увидел, насколько далеко за три года ушла здешняя печь от петербургской. Каждая переделка решала свою беду: прогоревший свод, просевший под, ослабевшую тягу. По отдельности всё было разумно; вместе эти исправления постепенно сложились почти в другую печь.

В последние дни Бекетов перестал стоять у него за плечом. Павел Петрович заметил это, только проведя несколько плавок без привычной тени за спиной. Мастер занимался своим — шихтой, — и Аносову оставлял печь.

Анна давала Аносову только рабочие выписки: нумер опыта, уголь, режим, посадку тигля, время от растопки до слива и поведение металла после ковки. Некоторые графы из её журналов в выписки вовсе не попадали. Аносов замечал это, но вопросов пока не задавал.

Особенно часто в выписках попадался тяжёлый шлих золотых промывок. Одни партии доводили тщательно, промывая почти дочиста; другие оставались сырыми, с серыми и чёрными тяжёлыми крупинками.

И именно к этим, хуже промытым партиям Бекетов почему-то возвращался чаще.

— Александр Павлович, отчего на двадцать восьмой партии шлиха вы поставили четыре опыта, а на двадцать девятой только один? По выпискам режим почти тот же, уголь тот же, посадка та же. Только шлих в двадцать восьмой хуже промыт.

Бекетов, возившийся у стола с навесками, не поднял головы.

— Оттого что двадцать восьмая партия была интереснее.

— Чем?

— Пока считай, что была.

— Возьмём остаток одной партии и разделим надвое. Одну половину доведём, как вы делали прежде, другую оставим сырой. Обе проведём в один день через одну печь и один режим. Если разница останется, искать её придётся уже в самом шлихе.

Бекетов долго молчал и смотрел на выписки. Потом спросил Анну Сергеевну.

— Двадцать восьмая ещё осталась?

— Немного.

Бекетов провёл ладонью по лицу.

— Хватит на две?

— Если малые тигли.

Бекетов посмотрел на своего молодого практиканта и произнёс:

— Готовь, Павел Петрович. Разделим двадцать восьмую.

* * *

Эту пару плавок они вели вместе. Бекетов приготовил обе шихты сам и к печи принёс уже готовыми. Аносов знал только одно различие: тяжёлый шлих для первой навески был доведён почти дочиста, для второй оставлен сырым. Все остальные добавки Александр Павлович отмерил одинаково; одну из них, совсем малую, отвесил отдельно, а оставшийся свёрток сразу убрал обратно в запертый ящик.

Свою часть Аносов понимал хорошо: обе плавки должны пройти через печь настолько одинаково, насколько позволяли уголь, мехи и человеческие руки. Всё остальное оставалось делом Бекетова.

Когда подошло время вынимать первый тигель, Бекетов встал рядом. Аносов держал режим печи и следил за временем. Александр Павлович принимал расплав, следил за разливкой и сам вёл дальнейшую работу металла. После первого нагрева он взял молот, Аносов следил за числом ударов и временем между нагревами. Со второй плавкой повторили тот же порядок до мелочей: та же посадка, тот же жар, столько же времени в тигле, те же нагревы, то же число ударов и те же промежутки между ними.

Чистый образец вышел ровным и плотным, легко принял форму под молотом. Второй выглядел хуже: поверхность легла грубее, по краям остались мелкие неровности, окалина сходила пятнами.

Бекетов покривился, рассматривая второй образец, и отложил его. Чистый действительно выглядел лучше, и Аносов ждал соответствующего вывода.

Когда оба образца после ковки достаточно остыли, Александр Павлович ещё раз посмотрел на них, затем взял чистый и положил поперёк наковальни.

— Теперь посмотрим, чего стоит красота.

Он выбрал обычный кузнечный молот, качнул в руке и ударил. Чистый металл ответил звонко и привычно. На поверхности осталась обычная неглубокая вмятина. Второй удар лёг рядом и дал почти то же самое. Бекетов отложил контрольный образец и положил на его место второй.

Первый удар пришёлся в середину. Звон оказался выше, чем Аносов ожидал от такого невзрачного металла. След остался едва заметный, куда меньше, чем на контрольном образце. Звук ушёл в стены, истончился и почти исчез. А потом металл тихо ответил ещё раз. Аносов поднял голову. Молот уже висел неподвижно в руке Бекетова; в помещении никто больше ничего не трогал.

Александр Павлович медленно выпрямился и ударил снова, теперь ближе к краю. Металл выдержал. Первый звон погас быстрее, и после короткой паузы раздался второй — слабее, однако настолько похожий на первый, что Аносов посмотрел на молот в руке Бекетова.

После второго удара рядом проступила уже заметная неглубокая вмятина. Александр Павлович провёл по ней большим пальцем и третьего удара не нанёс. Образцы оставили рядом на одной железной плите, подальше от печи.

Через несколько часов Анна снова раскрыла журнал, а Бекетов подошёл к остывшим образцам. Он взял оба образца, по одному в каждую ладонь, подержал, затем поменял местами. Анна Сергеевна подняла голову от журнала и посмотрела на его руки.

— Александр Павлович?

Бекетов ещё раз сжал серый брусок в ладони.

— Холодный.