Nullius in verba.

Девиз Лондонского королевского общества, 1662

Урал, при Златоустовских заводах, лето 1824 года.

Испытывали на дальнем краю заводской земли, за отвалами, где военная приёмка держала свою площадку. Открытое место, земляной вал, врытые столбы, деревянный испытательный короб, набитый песком, чтобы принимать пули. Сюда из года в год свозили с горных заводов орудийную оковку, снарядное железо, всякое изделие, требовавшее военного глаза.

К этой-то отлаженной машине Кавелин через Горный департамент и приладил своё дело, добившись закрытого освидетельствования опытной серии «по усовершенствованию артиллерийских металлов».

Распоряжался приёмкой Бикбулатов — главный артиллерийский приёмщик уральских заводов, немолодой, тяжёлый, с лицом человека, который за жизнь перещупал столько казённого железа, что перестал ждать от металла сюрпризов. Он приехал с бумагой сверху, с полковником Ракитиным, которого знал по ведомству, и сразу изложил Кавелину условия своей работы, коротко и без околичностей.

— Мне надобно знать три вещи: что принимать, чем пробовать и кто подпишет, ежели на пробе кого убьёт. Дайте мне это, и я вам всё освидетельствую по форме, хоть золото, хоть чёртово копыто.

Кавелин передал ему необходимые бумаги и больше в порядок самой пробы не вмешивался. Бекетов держался у стола с образцами и уже в который раз проверял бумажные ярлыки на пластинах, хотя Анна давно сверила номера с журналом.

Павел Петрович стоял рядом с ведомостью в руках и молчал. Сама Анна устроилась чуть в стороне, где можно было писать и видеть одновременно пластину, станок и земляной вал. Ракитин остался с военными у ружья.

Для первой пробы он выбрал ружейный огонь: простой опыт, в котором заряд, расстояние и положение оружия можно было всякий раз повторить одинаково. Ружьё для всех проб взяли одно — обыкновенное армейское, которое после заряжания всякий раз укладывали в тяжёлый станок и выставляли по тем же упорам, чтобы рука стрелка больше ничего в опыте не решала.

Порох всякий раз отмеряли одной меркой, пули отливали из одной формы, а расстояние до пластины заранее отбили и внесли в протокол. Прежде для сравнения поставили обыкновенную стальную пластину той же толщины. Пуля оставила в ней глубокую вмятину, вытянув металл на изнанке, — именно такого результата Бикбулатов и ожидал.

После контрольной стали Бикбулатов подошёл к столу с опытными образцами. Под холстом лежали четыре одинаковые с виду пластины, каждая со своим номером и бумажным ярлыком; две относились к одному изготовлению, две — к другому. Приёмщик сверил номера с ведомостью, затем перевернул оба листа, проверяя подписи и даты. Только после этого велел нести первую.

Первую пластину поставили на место контрольной и затянули крепления. Бикбулатов проверил каждый винт собственными руками, затем вернулся к станку, осмотрел упоры и заставил служителя ещё раз показать, по какой метке выставляется ружьё после заряжания. Порох он тоже отмерил сам. Лишь тогда отошёл за проведённую на земле черту.

На площадке стало тише. За отвалами по-прежнему работал завод, оттуда доносились глухие удары железа и тянуло угольным дымом, но здесь никто уже не разговаривал.

Александр Павлович перестал трогать ярлыки на столе. Анна держала карандаш над первой свободной строкой протокола. Кавелин стоял чуть поодаль от остальных, сцепив руки за спиной.

Ракитин не отрывал глаз от пластины; ладонь у бедра сжалась в кулак. По его знаку служитель натянул шнур. Выстрел ударил между отвалами тяжело и резко.

Почти следом от пластины пришёл тонкий стеклянный звон, слишком чистый среди грохота железа и ружейного выстрела, и Яков Михайлович невольно дёрнул головой. Над серой поверхностью поднялась лёгкая дымка. Металл быстро потемнел.

Потом приёмщик первым перешёл черту и направился к мишени. В центре пластины темнело пятно, однако привычной вмятины он не увидел. Провёл пальцами возле него, тут же отдёрнул руку от жара, наклонился и осмотрел металл сбоку. Пробоины тоже не было.

Яков Михайлович заглянул за щит. Пули там не оказалось. Он сперва осмотрел землю непосредственно за пластиной, потом вернулся к станку, взялся обеими руками за ружьё и сильно дёрнул на себя. Тяжёлая рама даже не шелохнулась.

Бикбулатов выпрямился и ещё раз посмотрел вдоль ствола, на пластину и дальше, в земляной вал.

— Ищите!

Теперь двинулись почти все. Служители пошли вдоль вала, разгребая сапогами старый свинец и комья земли; Аносов, прихватив мерную верёвку, направился по линии выстрела. Кавелин сперва остался на месте, потом тоже подошёл. Один Бекетов не тронулся от стола с образцами и следил за поисками, прижав обе ладони к его краю.

Пулю нашёл один из служителей почти в двух аршинах левее линии. Бикбулатов оказался возле него первым.

— Не трогать!

Он присел прямо на землю, осмотрел входное отверстие, затем велел принести лопатку и сам снял несколько пластов вокруг канала. Пуля сидела глубоко. Земля перед ней была свежей и плотной; сомнений, что свинец вошёл сюда только что, уже не оставалось.

Яков Михайлович извлёк пулю, очистил её большим пальцем и подержал на ладони. Потом поднял глаза на станок.

— Два аршина семь вершков, — произнёс Аносов за его спиной.

Бикбулатов резко обернулся.

— От оси?

— От оси.

Павел Петрович ещё раз проверил верёвку. Анна стояла рядом с раскрытым протоколом; карандаш оставался у неё в пальцах, но строка после выстрела так и была пустой.

Кавелин взял пулю у приёмщика. До этой минуты он ни разу не вмешался в испытание, а теперь долго рассматривал смятый свинец, потом повернулся к целой пластине. В донесениях Бекетова и Анны слова о том, что пуля после встречи с металлом уходила с линии выстрела, занимали несколько строк и на бумаге ещё поддавались рассудку. Два аршина земли между осью ствола и найденным свинцом рассудку уже не поддавались. Он передал пулю Якову Михайловичу.

— Сила осталась, — Бикбулатов повертел пулю в пальцах и посмотрел на отверстие в валу. — Вошла глубоко.

Он снова перевёл взгляд на станок.

— А ушла в сторону… Ружьё стояло прямо.

Последние слова прозвучали уже не вопросом. Яков Михайлович быстрым шагом направился к установке и ещё раз проверил упоры, теперь уже один за другим, дёргая каждый с такой силой, что тяжёлая рама глухо отзывалась на креплениях. Все крепления были целы.

Ракитин подошёл к пластине. До этого он распоряжался испытанием с нескольких шагов и ни разу к ней не прикоснулся. Теперь он осмотрел тёмное пятно вблизи и посмотрел через край пластины на земляной вал. Бекетов всё-таки оторвался от стола.

— Алексей Петрович…

Полковник посмотрел вдоль линии выстрела, потом перевёл взгляд на пулю в руке Бикбулатова и наконец на целую пластину.

— Повторить.

Второй выстрел готовили уже без прежней деловитой суеты. Бикбулатов осмотрел новую пулю, дождался, пока зарядят ружьё, проверил мерку с остатком пороха и только после этого вернулся к пластине. Теперь за каждым движением Бикбулатова следили молча; даже Бекетов, которому молчание обычно давалось хуже всех остальных, стоял у стола и не пытался заполнить его ни замечанием, ни шуткой.

Когда ружьё ударило между отвалами, никто уже не вздрогнул от самого выстрела. Ждали другого. Почти сразу донёсся знакомый стеклянный звон, над пластиной поднялась серая дымка, рядом с первым тёмным пятном медленно проступило второе. К валу направились прежде, чем Ракитин успел что-либо приказать.

Вторую пулю нашли быстрее, но она опять оказалась в стороне от расчётной линии, причём ближе к ней и выше первого следа. Бикбулатов молча наблюдал, как Аносов натянул мерную верёвку, назвал расстояние, затем забрал её у него и промерил сам. После первого измерения он повторил всё ещё раз, уже начиная от самого станка, проверяя каждую отметку. Получилось то же число.

Бикбулатов остался у вала, глядя на два отверстия в земле, разнесённые в стороны от одной и той же оси.

— Значит, постоянного увода тоже нет?

Аносов присел возле второго следа, сверился с записью Анны и поднялся, отряхивая колено.

— Если оно есть, Яков Михайлович, мы его пока не нашли. В лаборатории получалось так же.

Ракитин, до сих пор молча следивший за ними с площадки, повернулся к столу.

— Дайте пластину из второго изготовления.

Бекетов снял со стола следующий образец, сверил номер с ведомостью Аносова и передал его приёмщику. Пластину поставили на прежнее место; Бикбулатов снова проверил крепления и метку станка.

Третий выстрел встретили в полном молчании. После удара снова пришёл стеклянный звон, над серой поверхностью поднялась дымка, а за пластиной пули опять не оказалось. Искать начали сразу, расходясь в обе стороны от расчётной линии. На этот раз свинец нашли справа.

Бикбулатов дошёл до нового следа и остановился. Мерная верёвка на этот раз уходила от станка вправо, заметно пересекая линию, по которой две предыдущие пули должны были лететь точно так же.

Кавелин подошёл почти вплотную к валу и посмотрел вдоль натянутой верёвки к станку. Теперь перед ним были уже две пластины из разных изготовлений, три одинаково поставленных выстрела и три пули, каждая из которых оказалась в стороне от линии огня. После первого опыта он долго держал найденный свинец в руке; теперь даже к третьей пуле не потянулся.

— Столько лет мечтал, чтобы оно наконец получилось, — пробормотал Бекетов. — Теперь начинаю подозревать, что мечтал недостаточно осторожно.

Ракитин вернулся к первой пластине. После двух выстрелов на ней уже проступили повреждения, совсем иные, чем на контрольной стали. От края тёмного пятна расходились тонкие трещины, возле угла поверхность начала слоиться. Полковник провёл по ней ногтем, и маленькая чешуйка легко отделилась от металла.

— После двух выстрелов?

Аносов подошёл к столу и наклонился над пластиной.

— После первого такого не было. По крайней мере, заметного глазу. Второй уже начал разрушать поверхность.

Ракитин повернул образец к свету, всматриваясь в сетку трещин.

— Сколько ещё выдержит?

— Этот — не скажу. На стенде бывало по-разному. Сильнее удар — быстрее идёт разрушение. Да и две пластины одной серии пока ведут себя не совершенно одинаково.

— Значит, её действие расходуется вместе с самим металлом.

Аносов помедлил, подбирая точнее.

— Пожалуй, так будет вернее всего сказать.

Ракитин положил пластину обратно. Бикбулатов принёс третью пулю к столу и положил рядом с двумя предыдущими. Три смятых куска свинца выглядели совершенно обыкновенно, и оттого ещё сильнее не вязались с тем, что только что произошло. Яков Михайлович подтянул к себе ведомость, нашёл строку для результата и задержал перо над пустой строкой.

— И что прикажете мне сюда писать?

Ракитин подошёл с другой стороны стола и просмотрел записи Анны.

— Только то, что можете подтвердить.

Бикбулатов стукнул тупым концом пера возле пустой строки.

— Подтвердить могу, что ружьё трижды стояло прямо, а пули трижды оказались в стороне. Напишу это, поставлю подпись — и ваша тайна станет уже моей дуростью.

До сих пор молчавший Пётр Алексеевич протянул руку за ведомостью.

— Потому и не пишите ничего сверх измеренного.

Яков Михайлович поднял голову. Кавелин указал на записи Анны.

— Укажите, что положение станка перед каждым выстрелом проверялось, заряд оставался одинаковым, дистанция была известна, а места обнаружения всех трёх пуль промерены. Номера пластин у вас есть. Всё, чего вы своими руками не проверили, оставьте за пределами акта.

Ракитин кивнул.

— Именно так. И отдельно: причину отклонения установить не удалось.

Бикбулатов дважды перечитал запись, задержался на последней строке.

— Вот под этим я подпишусь.

Перо заскрипело по бумаге.

Ракитин взял первую пластину, на столе оставались ещё два нетронутых образца.

— Их пока не испытывать.

Бекетов вскинул голову.

— Алексей Петрович, мы же только начали.

— Вот именно.

Полковник положил повреждённую пластину рядом с пулями.

— До особого распоряжения эти две останутся целыми. Три выстрела на двух разных образцах дали один результат. Четвёртый нового нам ничего не скажет, только съест ещё одну пластину.

* * *

Освидетельствование заняло весь день и часть следующего. Бикбулатов уехал только после того, как собственноручно перечитал акт, сверил номера пластин и ещё раз проверил промеры. Бумага вышла сухая до жестокости: в ней осталось лишь то, что можно было подтвердить расстоянием, весом, номером и подписью. Причин она не называла.

Ракитин задержался ещё на день. Теперь его занимало уже не само отклонение пули, а пределы материала: сколько ударов выдерживает пластина, одинаково ли разрушаются образцы одной серии, можно ли заранее определить момент отказа. Аносов отвечал осторожно, иногда прямо признавая, что ответа пока нет. Полковник принимал это без раздражения и задавал следующий вопрос.

Когда Бикбулатов уехал, а Ракитин наконец оставил площадку, Кавелин велел Бекетову, Аносову и Анне собраться в лаборатории. Пётр Алексеевич затворил дверь сам, хотя за ней стоял человек Рунова, и положил перед собой повреждённую пластину. Бекетов хотел уже что-то сказать, но не успел.

— Я видел, что она делает. Видел своими глазами. И вот что я вам скажу: я перестал понимать собственное дело. Я это дело начал. Я знаю его с первого дня. И, глядя на эту пластину, не понимаю, как мы от сороковой плавки, в петербургском подвале, дошли вот до этого. — Кавелин положил ладонь на стол. — Объясните мне. Как именно мы сюда пришли.

Бекетов сел напротив Кавелина, потёр обожжённой когда-то скулой о плечо, и заговорил тише обыкновенного.

— Пришли мы сюда, Пётр Алексеевич, через мою глупость, если по чести. — Он кивнул на Аносова. — Я довольно долго держал Павла Петровича при этой печи и требовал от него найти мою ошибку, не сказав ему половины дела. Гонял его искать, отчего металл не повторяется, а самого главного — что мы вообще ищем, чего добиваемся, что такое сороковая была на самом деле, — не открывал. Тайна, режим, велено молчать. Он отлаживал мне печь, ставил чистые опыты, заставлял разделять причины — и всё это вслепую. А я смотрел и был доволен собой, что уберёг тайну.

— И что переменилось? — спросил Кавелин.

— То переменилось, что в какой-то день мне самому стало очевидно: так работать нельзя. — Бекетов поднял глаза. — Павел Петрович мне честно сказал однажды — не жалуясь, а по делу: Александр Павлович, я могу отладить вам печь, могу сделать сравнение честным, но пока я не знаю, какого признака мы добиваемся, я половину работы делаю наугад. И он был прав. Я тогда… — Бекетов помолчал. — Я тогда открыл ему всё, Пётр Алексеевич, потому что иначе он был мне бесполезен со всем своим талантом.

Кавелин перевёл взгляд на Аносова.

— Почему не сообщили мне, Александр Павлович?

— Потому что вы бы запретили.

— Вероятно, — после паузы согласился Кавелин.

— А через год получили бы ещё десяток аккуратных журналов о том, почему сороковая опять не повторилась.

Пётр Алексеевич обратился к Аносову:

— Вы знали о приказе и всё-таки согласились? Объясните почему.

— Потому что без этого я уже не мог отвечать за выводы.

— Хорошо. Тайну вам открыли. Что изменилось после этого?

— До моего приезда главный вопрос был один: что именно дало сороковую. Какой материал оказался решающим и чем та плавка отличалась от остальных. Вопрос был правильный, только одного его оказалось мало. После клинка я перестал считать состав достаточным объяснением. Стало важно, откуда пришёл каждый материал, что с ним делали прежде и что происходило с металлом уже после печи.

— Англичане, — повторил Кавелин. — Что же вам дали англичане, в конце концов?

— Волластон заставил нас смотреть на весь путь вещества, а не на одну плавку.

— И что с ним делали после, — прибавил Аносов. — Это тоже. Металл, вынутый из печи, ещё не кончен. Как остужаешь, как куёшь — от этого он делается тем или этим. Один и тот же.

Дальше начались уже детали процесса. Кавелин потребовал пройти его без единого пропуска: Бекетов называл последовательность, Аносов уточнял условия, Анна дважды доставала журналы, когда память начинала расходиться с записью. Пётр Алексеевич переспрашивал редко, зато всякий раз возвращал их именно туда, где трое начинали пропускать подробности, за годы работы, ставшие для них очевидными.

Кавелин ещё раз посмотрел на лежавшую перед ним пластину.

— Значит, случайностью результат уже не объяснить. Процесс записан, два изготовления дали один результат, военная приёмка его подтвердила.

— Тогда пора вспомнить, ради чего всё это начиналось. Если металл выдерживает ружейный удар лучше контрольной стали, следующая проба очевидна.

Бекетов уже открыл рот, но Кавелин договорил:

— Нужен ствол.

— Нет, — отозвался Аносов.

Кавелин удивлённо посмотрел на него.

— Что — нет?

— Ствол из него не выйдет, Пётр Алексеевич, — пожав плечами, сказал Аносов. — Верней, выйдет, да не тот, что вам надобен.

— Объяснитесь. — Кавелин смотрел на него без раздражения, но и без готовности принять «нет» на веру. — Я держал в руках пластину, которую пуля не берёт. Что мешает обратить её в ствол, из которого эта же пуля полетит?

— То и мешает. — Аносов подошёл к столу, взял со стола карандаш, но чертить не стал — держал его, как держат указку. — Что делает ствол, Пётр Алексеевич? Он собирает всё действие пороха в одну сторону. Вдоль канала, к дулу. Порох вспыхнул, газ рванулся во все стороны разом — а ствол не пускает его никуда, кроме как вперёд, за пулей. В том вся его служба: собрать силу и направить.

— Так.

— А этот металл ведёт себя иначе. На площадке вы сами видели: ружьё стояло по оси, заряд был один, пуля сохранила силу — в вал вошла глубоко, — а направления не сохранила. Почему, я вам не объясню. Но три опыта подряд дали именно это.

— Теперь поставьте тот же металл вокруг заряда. Обычный ствол обязан удержать действие пороха и направить пулю к дулу. А здесь мы заранее знаем только одно: при сильном воздействии металл способен нарушить направление. Что произойдёт внутри ствола, предсказать я не возьмусь. И именно поэтому стрелять из такого орудия я бы человеку не позволил.

Кавелин посмотрел на Аносова, потом на пластину.

— Вы это проверили? — спросил он наконец. — Или рассуждаете?

Бекетов покосился на Аносова.

— Проверили, — Аносов кивнул. — Александр Павлович проверил.

— Что значит — проверил?

— Это значит, — сказал Бекетов, не выдержав, — что как только человек получает в руки металл, который так чудно ведёт себя под ударом, первая же разумная мысль, Пётр Алексеевич, — устроить внутри него взрыв.

— Господи, — тяжело вздохнул Кавелин.

— Совершенно безопасный! — поправил Бекетов. — Павел Петрович был против, я запротоколировал его протест, Анна Сергеевна записала всё до последней крупицы. Я сделал короткий пробный ствол малого калибра, закрепил его на тяжёлом станке и поставил в казённой части вставку из нашего металла. Малый калибр, малая навеска, обыкновенный свинцовый шарик. И пальнул.

Кавелин ждал.

— И?

— И порох сгорел, как ему положено. Хлопнуло. Ствол цел — я, Пётр Алексеевич, всё же не самоубийца, что бы там ни думал Павел Петрович. Пошёл звон, пошла дымка. Пуля вышла. — Бекетов развёл руками. — А полетела не по оси. На первом опыте ушла в бок, в стенку испытательного короба. На втором — иначе ушла, в песок, далеко в сторону. Всякий раз по-новому. Металл не сделал ружьё сильней, Пётр Алексеевич. Он сделал его неуправляемым. Куда пуля денется — не угадать. Оружие, которое само решает, куда стрелять, — это, знаете ли, не оружие.

Кавелин посмотрел сначала на Бекетова, затем на Аносова. Александр Павлович на этот раз даже не улыбался, а Павел Петрович спокойно ждал следующего вопроса.

Пётр Алексеевич повернулся к Анне.

— Вы это видели?

Анна Сергеевна встала, подошла к шкафу и достала листы.

— Это правда, Пётр Алексеевич. Вот.

Она разложила листы по порядку: общий вид станка, положение ствола перед опытом, след после выстрела, место, где нашли шарик.

Кавелин сверил рисунки один за другим.

— Покажите, — произнёс он наконец. — Я хочу видеть сам.

Показали. Тот же малый ствол, тот же станок; Бекетов, донельзя довольный, сам зарядил, отошёл, дёрнул шнур. Выстрел получился коротким и сухим; почти следом пришёл знакомый стеклянный звон, над стволом поднялась лёгкая дымка, а свинцовый шарик, вылетев из дула, резко ушёл вправо и вверх и чиркнул по доске испытательного короба далеко от расчётной линии.

— Всё, — сказал Кавелин.

Бекетов не понял:

— Что — всё?

— С этой минуты круг больше не расширять, Александр Павлович. Бикбулатов и люди приёмки знают ровно то, что видели на площадке и что вошло в акт; больше они не получат ничего. Ни состава, ни происхождения, ни нового образца. Здесь же — только мы, Ракитин и люди Рунова по охране. До разговора с государем никаких самостоятельных опытов.

— Пётр Алексеевич, — начал было Бекетов, — но с научной точки…

— С научной точки зрения, Александр Павлович, вы гений, и я это давно знаю, — сказал Кавелин. — А с государственной вы человек, который только что показал мне вещь, способную переменить любую войну, и при этом норовит устроить в казённой части ещё один взрыв. Вставку под замок.

Бекетов посмотрел на него, крякнул и сдался.

— Теперь о деле, которого никакая тайна не отменит, — произнёс Пётр Алексеевич. — О сырье. Когда я доложу государю, что металл работает, он первым делом спросит не отчего. Он спросит, сколько таких пластин Россия способна получить за год.

Бекетов посмотрел на Аносова, и одного этого взгляда Кавелину хватило, чтобы ответ ему заранее не понравился.

— За год? — переспросил Александр Павлович.

— Именно.

Бекетов провёл ладонью по столу, собирая с дерева металлическую пыль, потом вздохнул, подошёл к шкафу и отпер верхнюю дверцу.

— Мой ответ вам совсем не понравится, Пётр Алексеевич.

— За одиннадцать лет я привык. Сколько?

Александр Павлович достал небольшой ларец и поставил перед Кавелиным. В отдельных гнёздах лежали три тёмные крупитчатые пробы; ещё одно место занимала старая бирка без образца. Пётр Алексеевич узнал литеру раньше, чем Бекетов повернул ярлык.

— В-1.

— Первая, третья и четвёртая. От второй осталась только запись: сама проба погибла в пожаре. Вернее, вот всё, что за эти годы приходило к нам под обозначением В-1.

Кавелин нахмурился.

— Александр Павлович, это мы выяснили ещё в Петербурге. Первая и вторая пробы шли по разным бумагам. Именно поэтому каждое следующее поступление я заставлял проводить отдельно.

— И правильно делали. Третью и четвёртую мы уже не принимали на веру.

Бекетов придвинул ларец к Аносову. Павел Петрович раскрыл журнал на заранее заложенной странице и повернул его к Кавелину.

— В Петербурге у вас было основание подозревать, что одинаковая литера скрывает разные пробы. Теперь это можно считать установленным опытами. Третью и четвёртую В-1 мы проверяли отдельно при тех же условиях, при которых работает первая. Те же весы, та же печь, одинаковая подготовка шихты, один шлих, один порядок дальнейшей обработки. Меняли только В-1. С первой получаем нужный ход. С третий и четвёртый металл выходит хороший, временами превосходный, но остаётся обычным.

Кавелин перевёл взгляд на серую пластину у края стола.

— Значит, то, что десять лет назад удалось получить из бумаг, вы теперь получили из печи.

— Именно. Откуда взялись четыре пробы и чем первая отличается от остальных, я вам по-прежнему не скажу. Зато теперь могу доказать другое: третья и четвёртая первую не заменяют.

Бекетов закрыл ларец, однако обратно в шкаф не убрал.

— И это ещё не вся дрянь.

— У вас сегодня удивительный дар к утешению, Александр Павлович.

— Одиннадцать лет упражнялся.

Он снова полез в шкаф и вынул маленькую коробку, обитую изнутри мягкой тканью. В ней лежал неровный тёмный кусок размером с крупный орех. Поверхность местами блестела, местами оставалась зернистой, словно мелкие зёрна спрессовали, а затем прихватили жаром.

Кавелин взял коробку, самого куска касаться не стал.

— Это что?

— Камень.

— Исчерпывающе.

— Название рабочее. Природа каталога к нему не приложила.

Анна Сергеевна оторвалась от записей.

— Его получают из тёмного тяжёлого остатка промывки, Пётр Алексеевич. Того самого, который начали отделять после опытов с платиновыми песками.

— Значит, всё-таки платина?

— Платина нужна, но одна пользы не даёт. Очищенное зерно улучшает металл: он лучше переносит жар, лучше идёт в дальнейшей работе. Полного действия, которое вы сегодня видели на площадке, чистая платина не даёт.

Аносов придвинул коробку ближе.

— В восемнадцатом мы взяли две части одного тяжёлого шлиха. Одну промыли почти дочиста, вторую оставили сырой. Александр Павлович приготовил обе шихты одинаково. Чистый образец вышел лучше на вид и совершенно обыкновенным под молотом. Грязный дал второй звон, а спустя несколько часов — холод.

— Вот тогда я и вспомнил сороковую, — сказал Бекетов. — После неё металл тоже оставался холодным. Звон я помнил всё это время, а холод тогда счёл ещё одной странностью и упустил.

— И вы вернулись к тяжёлому остатку? — спросил Кавелин.

— В конце концов. Сперва научились отделять ту часть тяжёлого остатка, которая повторялась в удачных пробах, собирать её отдельно и сгущать. Дальше несколько лет добросовестно портили результат, пытаясь понять, что с ней делать. Теперь получаем концентрат, который можно хранить и отмерять от плавки к плавке.

— Затравку, — добавил Аносов. — Камень сам по себе бесполезен. Нужны сырой шлих, правильная металлическая основа, платина и печь с установленным режимом. Затравка только помогает всему этому сойтись одинаково.

Пётр Алексеевич ещё раз посмотрел на невзрачный тёмный кусок.

— В сороковой, затравки не было, — напомнил Кавелин.

— В журнале её нет, — ответил Аносов. — Мы нашли способ получать нужный ход повторно. Но я не могу утверждать, что первая плавка шла тем же путём.

— Так задачу с сырьём вы всё-таки решили?

— Только ту её часть, которую можно решить здесь, — поправил Аносов. — С камнем разобрались, нужный шлих теперь отличаем от пустого, с платиной тоже всё ясно. Печь повторяет режим, и другой мастер уже получил тот же металл по нашим записям. Остаётся первая В-1.

Бекетов открыл ларец снова и вынул небольшой запечатанный свёрток.

— После сороковой у вас оставались две доли, — произнёс Пётр Алексеевич.

— Ровно две.

— Сколько осталось сейчас?

— Одна доля.

Кавелин поднял глаза.

— Половину израсходовали?

— За десять лет, прошу заметить, и далеко не сразу. Первые годы мы к остатку вообще не подходили. В восемнадцатом, когда Павел Петрович заставил нас разделять переменные, пришлось взять первую малую навеску. Потом были пороговые плавки: уменьшали её отдельно от всего остального и смотрели, в какой точке пропадает полный результат. На сравнительные и пороговые опыты всего ушло три четверти доли. На две нынешние полноценные плавки — ещё четверть, по одной восьмой на каждую.

Пётр Алексеевич перевёл взгляд на крошечный свёрток. Одна доля. После десяти лет работы всё огромное дело снова помещалось между двумя пальцами.

— Значит, одна восьмая на полноценную плавку — нынешний минимум?

Аносов слегка качнул головой.

— Не минимум вообще. Ту границу, которой я сейчас доверяю. Ниже одной восьмой результат становится нестабильным. На малых тиглях мы опускались ещё ниже, но обещать государю то, что через раз получается иначе, я не стану.

Кавелин кивнул и спросил, сколько уйдёт на большую пластину.

— Одна восьмая, — ответил Бекетов. — После неё останется семь восьмых.

— Из которых четверть трогать нельзя, — добавил Аносов. Он закрыл журнал и положил ладонь на обложку. — Две полные навески должны остаться контрольными. Если первая проба кончится совсем, мы потеряем даже возможность проверить собственные записи.

Бекетов посмотрел на него.

— Вы это уже запретили.

— Теперь повторяю при свидетелях.

Кавелин быстро пересчитал остаток.

— Значит, после государева опыта остаётся пять рабочих плавок.

— И это при условии, что ни одна не сорвётся, — подтвердил Аносов.

Бекетов придвинул к себе свёрток.

— На такой плавке мы получаем две малые пластины и немного металла для технологических проб. Большая пластина заберёт почти весь выход. Поэтому считать надо именно плавками, Пётр Алексеевич.

Только теперь Кавелин до конца понял масштаб их успеха. После одиннадцати лет работы Россия научилась повторять новый металл, но вся её будущая производительность умещалась в маленьком свёртке на столе.

— А в сороковую вы положили две доли сразу?

Бекетов поморщился.

— Две. Шестнадцать нынешних навесок, если пересчитать по нынешней норме. Можете не продолжать, Пётр Алексеевич, я и без того помню, сколько вещества тогда извёл.

— Зато получили сороковую.

— Только это меня и спасает от полного стыда.

— Тогда никто не знал, что две доли избыточны, — сказал Аносов. — Мы установили это только после серии малых опытов. Ниже определённой навески полный эффект исчезает. Возвращаем первую В-1 выше порога — возвращается и он. Берём третью или четвёртую при том же весе — ничего. Обычный хороший металл. Вот бы точно узнать, из чего она состоит. Тогда, возможно, мы поняли, чего именно нам не хватает.

Бекетов громко рассмеялся и махнул рукой.

— Пётр Алексеевич! Наш мастер клинков грезит В-1 на атомы разобрать и секрет узнать. Всё возможно, конечно! И на атомы разложить. Просто на невозможное нужно чуть больше времени.

Аносов без задержки парировал:

— Мы с вами, может, и не узнаем, Александр Павлович! Но вот лет через сто кто возьмётся предсказать, что будет?

Кавелин улыбнулся, решив не давать спору разгореться.

— Никто, Павел Петрович. Особенно после всего того, что я в своё время видел в Англии. И позволю разрешить ваш спор миром. Вы уже создали невозможное, и ушёл у вас на это не век, а всего одиннадцать лет. Что, впрочем, срок тоже немалый.

Кавелин придвинул свёрток первой В-1 ближе к камню.

— Тогда итог простой. Всё, кроме первой В-1, вы теперь способны воспроизвести.

— Именно так, — подтвердил Аносов.

— И после государевой пластины располагаем пятью рабочими плавками и двумя контрольными навесками.

— Если считать по нынешней норме — да.

Бекетов постучал пальцем по крышке ларца.

— Вот вам и вся российская промышленность нового металла, Пётр Алексеевич. Пять тиглей.

— Государь спросит, можно ли увеличить число.

— Можно. Если найдёте первую пробу.

Пётр Алексеевич отошёл от стола. Десять лет назад он уже поднимал академические описи, старые поступления, записи о Палласовой массе и оборванные реестры. Потом возвращался к ним ещё несколько раз. След уходил назад через чужие руки, переписанные обозначения и давно закрытые книги, пока бумага наконец переставала отвечать.

— Я искал её происхождение раньше. И ещё поищу. Но теперь хотя бы ясно, что именно требуется найти.

— Это уже вопрос не к нашей печи, — заметил Аносов.

— К сожалению, Павел Петрович, самые дорогие вопросы редко оказываются к печи.

На столе лежали четыре опытные пластины, тёмный камень и свёрток, в котором оставалась одна доля первой В-1. Государю предстояло показать металл, который Россия наконец научилась делать одинаково. Он подошёл к столу, собрал рисунки Анны, аккуратно сложил и вернул ей.

— Эти рисунки держите вместе с испытательным журналом, Анна Сергеевна. Отдельно от общей канцелярии. Они объясняют опыт быстрее любого словесного донесения. Вы одна умеете рисовать то, чего мы не умеем объяснить.

Перед тем как разойтись, Кавелин задержал Бекетова.

— Если государев маршрут пройдёт через Златоуст, готовьте пластины и все бумаги. Полковник Ракитин будет непременно — и как военный свидетель, и по старой памяти.

Бекетов поморщился.

— Опять спросит, где металл.

— Теперь уже нет, Александр Павлович. — Кавелин чуть усмехнулся. — Где металл, Александр Павлович, вы ему сегодня показали. А обычной вашей серией Ракитин доволен давно: оковку приёмка берёт без споров. Так что хоть здесь вы своё обещание ему выполнили.

Бекетов уже хотел отшутиться, но только поправил лежавший на столе ярлык и ничего не ответил.

Подтверждение государева маршрута пришло в конце лета, обыкновенной казённой бумагой, среди прочих распоряжений о подготовке заводов к высочайшему осмотру. Анна прочла её первой и отнесла Кавелину. В бумаге значился маршрут уральской поездки государя императора — заводы, рудники, дистанции. Отдельной строкой стоял день: 21 сентября — Златоустовская оружейная фабрика.

Кавелин прочёл и отложил бумагу.

— Двадцать первого. Что ж, успеем.