«Трое могут сохранить тайну, если двое из них мертвы».

Бенджамин Франклин.

«Альманах Бедного Ричарда»

Петербург, Горный корпус, утро после пожара.

За ночь мороз взялся всерьёз, и вода, которой пожарные заливали Корпус до третьего часа, к утру стала частью здания.

Ступени подвального спуска покрылись бугристым серым льдом; по стене от нижних окон до земли тянулись мутные от сажи потёки, внутри чернели вмёрзшие угольки.

Кавелин спустился, держась за обгорелый поручень, и ещё на середине лестницы его встретил запах мокрой извести, гари, калёного железа и сырой золы.

Пётр Алексеевич оглядел тёмные углы и лишь потом признался себе, что ищет Бекетова. Александра Павловича внизу видно не было, и это принесло неожиданное облегчение. Вчера, после второго часа ночи, его уводили от пожарища втроём, а уводимый торговался за каждую сажень.

У нижней площадки Кавелина перехватил Андрей Фёдорович Дерябин, директор Горного корпуса. Судя по мундиру, который успел высохнуть только на плечах, и по серой щетине на щеках, Дерябин домой после пожара не уезжал вовсе.

Вместо приветствия Дерябин указал на дальнюю часть подвала.

— Туда пока не ходите, Пётр Алексеевич. Над сводом ставят подпорки. Ближнюю часть разбираем, всё найденное несут наверх, в сборную.

Кавелин кивнул и посмотрел туда, где между людьми в сером утреннем свете чернела лопнувшая печь.

— Что пожарный?

— За ночь осмотрел оба места. Теперь уверен, что верхний огонь снизу не пришёл.

Кавелин повернулся к нему.

— Уверен?

— Настолько, насколько человек его ремесла вообще позволяет себе быть уверенным до разбора.

— Значит, очага два.

Ночью разрыв между двумя очагами ещё можно было объяснить распространением огня. Утренний осмотр лишал эту версию опоры.

— Причину назвал?

Дерябин повернул к нему измученное лицо; в голосе звучало нескрываемое раздражение:

— Для нижнего подвала мне, Пётр Алексеевич, и без пожарного хватает одной фамилии. Бекетов отвечал там и за печь, и за вещества, и за порядок работ. Больше года я позволял вести эти опыты в здании, где у меня три сотни воспитанников, а нынче ночью они сами таскали людей из дыма. Так что простите, если к рассуждениям о границах его ответственности я сегодня расположен хуже обыкновенного.

Возражать было не с чем: за лабораторию отвечал Бекетов, и после нынешней ночи отделять служебную ответственность от ещё не установленной причины пожара директору Корпуса было труднее, чем человеку со стороны.

— Я с вас этого и не требую, Андрей Фёдорович. Меня сейчас больше занимает верхний огонь.

— С верхним хуже, Пётр Алексеевич. Там у меня объяснения нет вовсе.

Андрей Фёдорович отступил к стене, пропуская двух воспитанников с корзиной битого кирпича, и дождался, пока они поднимутся по скользким ступеням.

— Между лабораторией и музейной комнатой два этажа. Пожарный осмотрел перекрытия ещё ночью, утром прошёл снова. Вода их изуродовала, жар тоже достал, но пути огня снизу вверх он не нашёл. По его заключению, в музейной комнате огонь начался отдельно.

— А отчего?

— Вот этого он не знает.

Дерябин устало провёл ладонью по подбородку.

— Посоветовал дождаться комиссии и не помогать ему составлять заключение.

— Разумный человек.

— Сегодня вокруг меня неожиданно много разумных людей, — отозвался Андрей Фёдорович. — Жаль, что появились они только после пожара.

Кавелин пока не собирался искать за двумя очагами общий умысел. После бессонной ночи виноватые находились слишком легко.

Мимо прошли двое старших воспитанников с ящиком между собой. Один придерживал крышку локтем, второй на скользком месте сбился с шага и тихо выругался. Кавелин проводил их взглядом.

— Воспитанников оставили при разборе?

— Четверых. Только тех, кто знает лабораторное имущество. После огня иной прибор от печного железа отличишь лишь потому, что вчера держал его в руках.

Следом мимо пронесли покоробленный лист меди.

— Мне сейчас важнее спасти то, что осталось, чем сохранить им одно утро занятий.

— Тут я с вами согласен.

— Благодарю. Одним спором на сегодня меньше.

— И просьба, Пётр Алексеевич. Если найдёте что-либо, ради чего потребуется лезть в кладку или вскрывать закрытые помещения, сперва позовите меня. После нынешней ночи я предпочитаю знать, какой кирпич в моём Корпусе собираются вынуть следующим.

— Разумеется.

Этого Дерябину хватило. Он ушёл к пожарному офицеру, а Кавелин двинулся вдоль бывшего рабочего стола, обошёл печь с лопнувшим сводом и остановился там, где ещё вчера стоял шкаф с коробочками. Теперь от него осталась мокрая чёрная стенка да петля с куском дверцы. Он уже прикидывал, что из лабораторного имущества вообще удастся восстановить по сохранившимся остаткам и бумагам, когда от дальней стены его окликнули.

— Ваше высокоблагородие! Взгляните!

Кавелин узнал голос. Это был тот самый молодой воспитанник, который ночью выносил надышавшегося товарища, а потом рвался обратно за чертежами. Фамилию Пётр Алексеевич запомнил, имени тогда спросить не успел.

Аносов стоял на коленях перед грудой снятой со стены обгорелой обшивки и держал пальцами край маленькой железной решётки.

— Вы опять здесь? — спросил Кавелин, подходя.

Воспитанник поднялся с колен и по привычке попытался вытянуться, но тут же закашлялся.

— По распоряжению его превосходительства, господина директора. Служителям велено тяжёлое выносить, а нам смотреть, чтобы с обломками приборы и образцы не выбросили.

Он кивнул на груду досок возле стены.

— Мне досталась эта обшивка. Доски снял, под ними решётка. А за решёткой…

Молодой человек присел и посветил внутрь своим фонарём.

— Медь, ваше высокоблагородие. Раструбом.

— Покажите.

Кавелин присел рядом и взял у Аносова фонарь. За железными прутьями, в глубине гнезда, тускло, жирно отсвечивал металл — широкая медная воронка, повёрнутая устьем внутрь помещения, вниз и чуть вбок. Кавелин ещё раз посмотрел на положение раструба.

— Вытяжной ход?

— На вытяжку не похоже, — заговорил Аносов быстрее, уже забывая об усталости. — Раструб слишком низко и обращён в комнату, прямо к бывшему рабочему столу. Отсюда воздух брать незачем. И ход, извольте видеть, идёт не к наружной стене, а вверх, в кладку.

Он постучал костяшкой по кирпичу.

— Наружная стена в другой стороне.

Кавелин ещё раз посмотрел на положение раструба.

— Значит, мастер был пьян.

— Пайка трезвая, — вырвалось у Аносова. Воспитанник осёкся, наконец вспомнив, кому именно объясняет устройство трубы. — Виноват, ваше высокоблагородие! Я хотел сказать: работа чистая. Швы извольте посмотреть.

Кавелин поднёс фонарь ближе. Швы и впрямь шли ровно, припой лежал скупо, без наплывов. Делал человек, знавший своё ремесло.

— Нет, молодой человек, — сказал он. — Первое определение было точнее.

За спиной Аносова уже задержались двое служителей.

— Андрей Фёдорович, — позвал Кавелин.

Дерябин подошёл от печи вместе с пожарным офицером, присел, заглянул за решётку, затем забрал у Кавелина фонарь и осветил раструб сбоку.

— Вытяжка? — спросил он.

— Аносов полагает, что нет.

Андрей Фёдорович посмотрел на положение раструба, затем вверх, вдоль стены.

— И правильно полагает. Воздух отсюда тянуть незачем, а наружу этот ход вовсе не идёт.

Пожарный офицер осмотрел кладку над гнездом.

— Здесь вскрывать можно. Выше осторожно: балка рядом, после огня я за неё не ручаюсь.

Дерябин оглянулся.

— Господа воспитанники, благодарю. Продолжайте разбор в сборной. О находке до комиссии не рассуждать. Семён Фёдорович, оставьте здесь двух служителей.

Когда Дерябин распорядился, Кавелин задержал воспитанника на секунду.

— Простите, имени и отчества вашего я вчера так и не спросил.

— Петрович, ваше высокоблагородие.

— Благодарю, Павел Петрович. Хорошо смотрели. Теперь ступайте к остальным.

Аносов поклонился Дерябину, затем Кавелину и ушёл вслед за остальными воспитанниками, дважды по дороге кашлянув в кулак.

Пока служители разбирали кладку, Кавелин вместе с Дерябиным и пожарным офицером обошёл повреждённое крыло. Решили, где поставить временную перегородку, куда перенести занятия, сколько окон закрыть досками до весны и можно ли пускать воспитанников в минералогический кабинет. Когда за Кавелиным наконец пришли, Андрей Фёдорович пошёл вместе с ним.

В стене подвала чернел вскрытый вертикальный жёлоб, а в нём уходила вверх медная труба в вершок диаметром. Зеленоватая по швам, с потемневшей пайкой, ровно уложенная в кладке.

Дерябин провёл ногтем по раствору вокруг жёлоба. Свежие сколы белели только по краям, там, где кладку открывали сейчас; глубже раствор был старый, серый, слежавшийся вместе со стеной.

— Давно стоит.

Кавелин приблизил фонарь. По самой меди возраста он определить не взялся, но закладывали её явно задолго до нынешнего пожара.

— Насколько давно, узнаем по ремонтным книгам.

— Куда она выходит?

— Сейчас узнаем, — сказал директор.

Один из корпусных мастеровых остался внизу и коротко постукивал по открытой меди рукоятью инструмента. Второй поднялся этажом выше и, переходя вдоль стены из помещения в помещение, прислушивался к кладке. На первом этаже звук проступил особенно отчётливо возле служебной кладовой при минералогическом кабинете. Корпусный эконом отпер дверь.

Комната оказалась тесной, в четыре шага от стены до стены. Внутри стояло то, чему и положено находиться в подобных комнатах казённого здания: полка со щётками, вёдра одно в одном, свёрнутая ветошь, ящик со старыми скатертями из профессорской столовой, две сломанные рамы. Пахло пылью, мышами и деревянным маслом; из маленького окна под потолком падал серый февральский свет.

Кавелин задержался на пороге. Трудно было придумать место лучше: кладовая ничего не обещала человеку, вошедшему сюда без определённой причины. Даже запертой её держали ради казённого имущества, которое никому особенно не хотелось красть.

Постукивание привело их в дальний угол, к низкому дощатому коробу под нижней полкой. Снаружи короб ничем не отличался от остальной казённой столярной работы: потемневшие доски, простые железные петли, сверху наброшена ветошь. Эконом убрал её и поднял крышку.

За ней открылись три медных устья. Они располагались в ряд, на расстоянии ладони друг от друга. Первое, крайнее слева, оставалось открытым. Именно к нему, судя по направлению, подходила труба из нижней лаборатории. Два остальных были закрыты короткими деревянными пробками, обёрнутыми старым войлоком.

Дерябин вынул одну пробку и заглянул в тёмный круг меди.

— Вот теперь, Пётр Алексеевич, я окончательно отказываюсь верить в вентиляцию.

Кавелин смотрел на три устья. Одну нелепо поставленную трубу ещё можно было списать на ошибку мастера. Три медных хода, сведённые в одну закрытую кладовую и снабжённые отдельными заглушками, уже означали замысел.

— Куда идут остальные? — спросил он, обернувшись к эконому.

Корпусный эконом взглянул сначала на три устья, потом на Дерябина.

— Этого я объяснить не могу, ваше высокоблагородие. Про трубы в кладовой мне ничего неизвестно.

Дерябин поставил пробку на место.

— Сегодня больше стен не вскрывать. Сначала установим направление без ломов. После ночи мне хотелось бы сохранить хотя бы те перекрытия, которые ещё держатся.

Доски пола перед коробом были заметно затёрты. Само по себе это ничего не доказывало: кладовой пользовались. Но к коробу явно подходили далеко не впервые.

— Кто сюда ходит?

Эконом переступил с ноги на ногу.

— Служители минералогического кабинета, ваше высокоблагородие. Уборка. Скатерти сюда складывают. Иногда столовую утварь. Ключ у меня и ещё два служебных…

Дерябин повернул голову.

— К вечеру мне список нынешних ключей и всех, кто имеет право сюда входить. Затем поднимите прежних служителей и увольнения настолько глубоко, насколько позволят книги. Срок пока не ограничивайте.

— Будет исполнено.

— И причину моего интереса никому не объяснять.

Эконом поклонился и вышел. Кавелин посмотрел ему вслед.

Проверить открытую линию решили прежде, чем запирать кладовую. Дерябин велел двум служителям продолжить разбор у бывшего рабочего стола. О том, что именно проверяют наверху, им не сказали.

Кавелин присел перед открытым устьем. Сначала из трубы шёл только глухой шум. Потом из глубины стены пришёл голос.

Звук приходил странно: без низов, сплющенный, словно говоривший стоял за двумя дверьми, — и приходил кусками. «…никак нельзя-с…» — потом провал, шарканье, звяк железа о камень. Потом — оглушительно ясное: «…до самой печи, стало быть…» — и снова провал. «…Пал Петровича спрашивали…».

Слова тонули и выныривали; из десятка удавалось разобрать три, но и этого хватало, чтобы понимать отдельные фразы и угадывать ход разговора. Внизу железо ударило о камень. Звук пришёл через трубу значительно чище человеческой речи — короткий, звонкий.

Звяк железа о камень напомнил ему сороковую плавку — точнее, тот самый запоздавший звон, о котором Бекетов после опыта говорил с таким восторгом.

Кавелин посмотрел в тёмное медное устье. Тот звон отсюда могли услышать; большего находка пока не доказывала. Остальное следовало оставить среди предположений, где ему и надлежало находиться до появления фактов.

Кавелин поднялся. Дерябин ждал его в коридоре.

— Слышно?

Кавелин прикрыл дверь кладовой.

— Достаточно, чтобы больше никого сюда не пускать. И трубы пока трогать нельзя. Я хочу, чтобы их осмотрел Глеб Сергеевич Рунов из Особенной канцелярии именно такими, какими мы их нашли.

— Опечатаю своей печатью. Все служебные ключи соберу у эконома, один останется у меня. Саму кладовую объявим закрытой из-за повреждения стены. Караул ставить не стану: это только объяснит всему Корпусу, что здесь нашли нечто занимательное.

В директорском кабинете Кавелин написал несколько строк, сложил лист и запечатал собственной печатью. Во дворе Пётр Алексеевич подозвал Фёдора и протянул запечатанный пакет.

— Поедешь один. Это Глебу Сергеевичу Рунову, лично в руки. Если в присутствии его нет, узнаешь, где искать. Никому другому не оставлять.

Фёдор спрятал письмо за пазуху.

— А что сказать, коли спросит?

Кавелин посмотрел на окна Горного корпуса. За одним из них, в маленькой кладовой среди старых щёток и скатертей, в стене ждали три медных устья.

— Скажи, что Пётр Алексеевич нашёл для него работу.

— Стало быть, срочно.

Кавелин уже повернулся к дверям Корпуса.

— Стало быть, Фёдор.

* * *

Глеб Сергеевич Рунов приехал около полудня. Кавелин встретил его у директорского кабинета. Дерябин ожидал там же; на столе перед ним лежали три служебных ключа и начатый экономом список нынешних людей, имевших к ним доступ. До прежних служителей ещё не добрались.

— Глеб Сергеевич Рунов, из Особенной канцелярии Министра полиции, — представил Кавелин. — Андрей Фёдорович Дерябин, директор Горного корпуса.

Они обменялись поклонами. В подвал спустились втроём. Рунов осматривал найденное молча. Внизу присел у вскрытого жёлоба, посветил на раструб, ногтем проверил старый припой. В кладовой задержался дольше: вынул одну войлочную пробку, затем вторую, заглянул в оба устья и попросил у эконома тонкий прут. Прут ушёл в каждую трубу лишь на небольшую глубину и упёрся в изгиб.

— Дальше без стены всё равно не узнаем, — заметил Рунов.

— Остальные стены сегодня открывать не станем, — сказал Дерябин. — Пожарный офицер после вчерашнего и за эту отвечает через силу.

Рунов отложил прут.

— Значит, направления двух линий пока оставим. Для начала мне хватит самой кладовой.

Он ещё раз оглядел три медных устья.

— Одну трубу можно было бы принять за чью-нибудь частную затею. Три линии, сведённые в одно место и спрятанные за общим коробом, уже требуют плана, денег и свободного доступа к зданию во время работ.

Рунов перевёл взгляд на директора.

— От вас мне сейчас понадобятся сведения о людях, Андрей Фёдорович. Кто держал ключи, кто убирал кладовую, кто мог входить сюда по службе без объяснений.

Дерябин кивнул на лист, оставшийся наверху.

— До вечера получите всё, что успеем собрать.

— Этого достаточно для начала.

Из кладовой спустились обратно в подвал. У вскрытого жёлоба Рунов ещё раз осмотрел трубу, затем повернулся к Дерябину.

— Ещё одна просьба, Андрей Фёдорович. Оставьте нас с Петром Алексеевичем на несколько минут.

Дерябин посмотрел на него, затем на Кавелина. После короткой паузы кивнул.

— Буду наверху.

— Благодарю, Андрей Фёдорович.

Дерябин забрал эконома и поднялся наверх. Рунов проводил его взглядом. Серый дневной свет падал из подвальных окон на лёд, золу и вскрытый кирпичный жёлоб. Глеб Сергеевич ещё раз осмотрел старую пайку.

— Хорошо сделано.

— Англичане?

— Англичане умеют паять медь, как и французы. Немцы, к нашему несчастью, также не безрукие, — он выпрямился и убрал руку. — По шву происхождения не определить, Пётр Алексеевич.

Кавелин смотрел на тёмную полосу меди в разобранной кладке и чувствовал, как утренняя усталость постепенно уступает место другому состоянию, куда менее удобному.

За последние месяцы он успел привыкнуть к людям Рунова вокруг Корпуса. Сперва замечал их почти всякий раз: одного у набережной, другого возле извозчичьей стоянки, третьего в лавке напротив. Потом перестал. Человек быстро привыкает даже к часовому у собственной двери, если часовой достаточно долго стоит спокойно.

И это спокойствие Кавелина устраивало. После июльского нападения на Бекетова больше никто не хватал людей в проездах, не шарил по карманам, не пытался подобраться к лаборатории с улицы. Кавелин постепенно записал эту тишину в актив Рунова, даже не отдавая себе отчёта, что сделал это. Внешний круг казался закрытым.

Теперь перед ним лежала медная труба, которой внешний круг попросту не требовался.

— Есть вещь, которую я хотел бы понять, Глеб Сергеевич.

Рунов выпрямился и отступил от стены, освобождая ему место возле раструба.

— После июля ваши люди появились вокруг Корпуса в таком количестве, что иной раз мне хотелось брать с них плату за место. И я, признаться, начал считать эту часть дела устроенной вполне сносно. А теперь выясняется, что всё это время внутри здания существовал способ слушать лабораторию, даже не переступая её порога.

— Вы хотите знать, почему я его не нашёл?

— Меня куда больше занимает, почему вы его не искали.

— Потому что после нападения я строил охрану против человека, которому требовалось приблизиться к вам извне. Внутри здания действовал осторожнее. Завести сюда своих означало посадить людей среди служителей, мастеровых, возможно, воспитанников. Каждый из них знал хотя бы одно: в этом подвале происходит нечто, ради чего моя канцелярия считает нужным смотреть изнутри. Я решил, что сама такая охрана создаст новый источник утечки и риск от неё окажется выше пользы.

— Решили неверно, — произнёс Кавелин.

— Теперь это очевидно.

Пётр Алексеевич медленно перевёл взгляд с печи на вскрытый жёлоб. До нынешнего утра эти две вещи существовали для него порознь: странность удачного опыта и старая медная труба, о существовании которой он ещё несколько часов назад не подозревал. Теперь между ними впервые возникла связь, пока слишком слабая для вывода, но уже достаточная, чтобы вернуться к событиям того вечера.

— Помните июльский рапорт воспитанников?

— Помню. В том числе звон, который вы тогда отправили обратно в трактир вместе с прочими чудесами.

Кавелин спорить не стал. Летом он действительно рассказал Рунову ровно столько, сколько счёл безопасным.

— Я тогда сказал вам не всё. В Корпусе действительно звенит железо с утра до вечера. Но тот звук существовал. В день нападения Бекетов получил первый результат, который я счёл действительно заслуживающим внимания. Металл после удара давал странный запаздывающий звон. Именно этот звук слышали воспитанники. Вечером Бекетов взял образец и понёс ко мне.

— Этого вы мне летом не говорили.

— Не говорил.

Рунов поднялся и подошёл к бывшему рабочему столу, глядя на почерневшую стену там, где ещё вчера лежали приборы и бумаги.

— Тогда начало июльской истории приходится отодвинуть назад, — произнёс он наконец и указал на медный раструб. — До сегодняшнего утра мы начинали искать с того момента, когда Бекетов вышел из Корпуса с образцом: кто его увидел, кто проследил, кто понял ценность вещи. Если здесь сидел человек и в тот вечер слушал, ему вовсе не требовалось видеть, что Бекетов прячет за пазуху. Достаточно было услышать необычный результат, а затем сообщить, что после опыта из лаборатории вышел один из участников.

— Пока это только возможность. Но раньше у нас не было даже её.

— Значит, тот, кто сидел наверху, мог передать сведения людям, напавшим на Бекетова.

— Мог, — спокойно согласился Рунов. — Но между «мог» и «передал» пока целая улица. Нам ещё нужен сам слушатель, его связь с теми людьми и хотя бы что-нибудь, что привяжет его к кладовой в нужный вечер. Пока труба дала нам направление поиска, а не виновного.

— Умеете вы испортить хорошее подозрение.

— Лучше испортить его здесь, Пётр Алексеевич, чем потом строить на нём дело.

Несколько секунд они молчали. Вода продолжала падать где-то возле печи. Снаружи, за маленькими подвальными окнами, проехала подвода; колёса прошли по промёрзшей улице с глухим деревянным грохотом. Корпус жил дальше.

Воспитанников переводили в другие комнаты, служители таскали мокрые доски, эконом наверху составлял список ключей. Кавелин посмотрел вверх.

— Допустим, человек приходил сюда регулярно. Что он мог вынести из таких обрывков?

— С первого раза немного. Но если слушать одни и те же голоса неделями, начинаешь различать манеру речи, имена, повторяющиеся слова, понимать, кто кому отвечает. Половину фразы съедает труба, вторую половину со временем достраивает привычка. Для формулы этого мало. Для понимания, когда здесь произошло нечто необычное, иногда хватит одного возгласа.

Год с лишним лаборатория разговаривала сама с собой. Бекетов спорил с Анной, с Кавелиным, с собственными плавками; называл вещества, ругался на партии сырья, выкрикивал результаты раньше, чем успевал их записать. Десятки разговоров, которые Пётр Алексеевич считал защищёнными уже тем, что они происходили под землёй между своими. Теперь невозможно было определить, какие из них действительно остались между своими.

— Для этого надо знать, когда приходить.

— Да. Но человеку, имевшему законный повод бывать в этой части Корпуса, задача была куда проще, чем постороннему. Работа лаборатории оставляла след задолго до первого слова: приносили уголь и руду, ходили мастеровые, растапливали печь. Понимать опыты Бекетова ему не требовалось. Достаточно было знать распорядок и видеть, когда подвал начинал жить иначе обычного.

Над ними, в кладовой, оставались два закрытых устья. Одна линия уже привела к лаборатории; куда шли две другие, ещё предстояло выяснить. И всё же в разговоре осталось нечто, к трубам прямого отношения не имевшее.

Летом Кавелин исходил из того, что люди Рунова работают снаружи. Внутренний круг он считал своим, и Глеб Сергеевич этого не оспаривал. Теперь же он говорил об отсутствии своих людей внутри Корпуса как о собственной ошибке, словно право решать этот вопрос принадлежало ему с самого начала.

Возможно, Кавелин просто придавал лишний вес словам человека, привыкшего отвечать за порученное. После бессонной ночи это случалось и с более рассудительными людьми. Делать из одной интонации вывод он не собирался. Но Кавелин её запомнил.

* * *

Рунов остался в Корпусе вместе с Дерябиным. Им предстояло разобраться с нынешними ключами, поднять сведения о прежних служителях и попытаться без нового вскрытия стен установить хотя бы направление двух остальных труб. Кавелин ещё до сумерек приехал на Гороховую.

В департаменте уже знали о пожаре. Это обнаружилось прежде, чем Пётр Алексеевич успел снять шинель: в передней его остановили дважды, один чиновник спросил о верхнем этаже, другой о воспитанниках, а возле канцелярии писарь, увидев на рукаве Кавелина засохшую сажу, вдруг сделался необыкновенно занят бумагами.

Обручев был у себя. Перед ним лежала раскрытая входящая книга, рядом сохла свежая копия отношения из Горного корпуса.

— Пётр Алексеевич. Я с утра посылал узнать, но оттуда отвечают одно и то же: пожар потушен, разбор продолжается. Что с людьми?

— С людьми обошлось, Иван Платонович. С самой лабораторией хуже.

Кавелин взглянул на отношение из Корпуса. Там было написано именно то, что и полагалось писать о пожаре в казённом здании: где начался, когда замечен, какие помещения повреждены, сколько людей участвовало в тушении. Ночь, прожитая среди дыма, криков и ледяной воды, уже успела превратиться в четыре аккуратных абзаца.

— Иван Платонович, вы хорошо помните хозяйственные дела Корпуса за последние годы?

Обручев посмотрел на него.

— Смотря насколько хорошо мне следует их помнить.

— Всё, что касается нижних помещений, кладки, печей, вытяжных ходов и меди. Отдельно подрядные работы, акты приёмки и счета на материалы.

Иван Платонович нахмурился, вспоминая.

— Самих работ не помню. Но если платил департамент, бумаги должны быть.

— Вот бумаги мне и нужны. Все.

Обручев окончательно отодвинул входящую книгу.

— Тогда одного дела вам никто не принесёт. Строительные работы шли через хозяйственную часть, металл мог пройти по снабжению, оплата мастеровых отдельно, приёмка опять отдельно. Одна починка стены вполне могла оставить след в четырёх разных шкафах.

— Вот эти четыре шкафа мне и нужны.

— Пять, — поправил Обручев после короткого раздумья. — Сметные ведомости ещё отдельно.

Он позвонил и начал отдавать распоряжения вошедшему писарю, перечисляя книги по памяти. Кавелин слушал вполуха. Именно за это Обручева и держали на его месте: Иван Платонович помнил устройство канцелярии так, как иной человек помнит комнаты собственного дома.

Через четверть часа стол Обручева уже был завален книгами. Потом принесли ещё две и связку расходных ведомостей; свободного места почти не осталось. Первые ведомости ничего ему не дали. Кровельное железо, стёкла, балки, печной кирпич, известь; обычная хозяйственная жизнь большого казённого здания, разложенная по графам и суммам.

Кавелин перелистал ещё несколько страниц и уже взялся за следующую книгу, когда увидел строку: «Шесть саженей трубы медной для исправления вытяжного хода нижней лаборатории».

Шесть саженей меди сами по себе ещё ничего не доказывали. Вытяжной ход в лаборатории был вещью совершенно законной, расход дорогой, но объяснимый. Однако после нынешнего утра слова «нижней лаборатории» уже не позволяли просто перевернуть страницу. Пётр Алексеевич придвинул к себе остальные книги.

Листовая медь и припой нашлись в хозяйственных расходах. Оплата каменщику за «исправление кладки при вентиляционных ходах нижних помещений» прошла отдельным счётом. Ещё одна тетрадь дала «устройство вытяжки и исправление сырости в нижних комнатах». В акте приёмки значилось уже совсем безобидное: работы по вентиляции и кладке исполнены исправно, замечаний не имеется.

Обручев прочёл последнюю строку вслед за ним.

— По бумагам работа самая обыкновенная. Вытяжка, кладка, сырость. Акт подписан, замечаний нет. Для канцелярии на этом дело заканчивается.

Кавелин ещё раз посмотрел на подпись под актом.

— Для канцелярии — да. А труба после приёмки осталась.

— Что именно вы там нашли?

Вопрос был совершенно естественный. Кавелин и сам на его месте спросил бы то же самое.

— Медный ход. Из нижней лаборатории в служебную кладовую.

Иван Платонович слегка нахмурился.

— Вы проследили его целиком?

Кавелин посмотрел на него.

— Первый — да.

— Первый?

— В кладовой три устья.

Иван Платонович ещё раз взглянул на лежавший перед ним акт приёмки, уже внимательнее.

— Тогда я бы искал первоначальную смету, Пётр Алексеевич. Не итоговую ведомость. Если ходов было несколько, в первом требовании могли означить помещения или хотя бы объём работ.

— Именно поэтому вы мне сейчас и нужны.

Обручев отложил акт.

— Тогда ищем требование. И черновые расчёты, если уцелели.

Обручев забрал две книги и вышел к архивным шкафам. По отдельности эти строки ничего не значили. Вместе они описывали работу, удивительно похожую на ту, следы которой утром вскрыли в Корпусе.

Медь отпустили законно. Каменную кладку разобрали и восстановили по смете. Мастеровые получили деньги. Корпус принял исполнение актом. Департамент оплатил счета.

Если речь шла об одной и той же работе, русское государство аккуратно рассчиталось за устройство собственных ушей в собственной стене. Тут даже иронии никакой не требовалось. Бухгалтерия справлялась сама. Оставалась дата. Кавелин вернулся к первой ведомости и перевернул лист к заголовку: «Май 1812 года».

До декабрьского разговора с государем оставалось около семи месяцев. В мае никакого проекта ещё не существовало. Значит, трубы прокладывали ради чего-то другого.

Нижняя лаборатория и без Бекетова стоила внимания. Здесь и до него плавили руды, испытывали шлихи, проверяли способы обработки металлов. Те, кто работал за этим столом, менялись; назначение помещения оставалось.

Выходит, конкретного открытия никто и не ждал. Достаточно было слушать помещение, где полезные сведения появлялись регулярно. А три устья означали, что одной лабораторией дело, вероятно, не ограничивалось.

Кавелин взял чистый лист и написал было: «Кто устроил трубы?» Такой вопрос годился для Рунова; канцелярия отвечала на другие. Первую строку он зачеркнул и ниже вывел: «Кто проводил эти работы по департаменту?»

За дверью послышались шаги. Обручев возвращался из архива с очередной книгой под мышкой. Кавелин повернул лист к нему.

— Иван Платонович, теперь мне нужен человек, через которого это дело прошло здесь.

Обручев положил принесённую книгу на стол и прочёл зачёркнутую строку, потом вторую.

— По одной расходной ведомости человека не найти. Нужно поднять майский журнал, счета подрядчиков и бумаги по приёмке работ.

— Поднимите. И пока никого не спрашивайте. Только бумаги.

— Тогда к утру станет ясно, что ещё сохранилось.

* * *

К Ракитину Кавелин поехал на шестой день после пожара. Накануне Обручев прислал короткую записку: образец принят артиллерийским ведомством вместе с выписками по плавке. Испытания произведены, полковник желает говорить с человеком, непосредственно ведущим дело. Пожелания удачи Иван Платонович к сообщению не прибавил. После последних дней это уже можно было считать проявлением душевной щедрости.

На Выборгской стороне город редел. Снег меньше был истоптан, ветер с Невы шёл свободнее, а казённые строения артиллерийского ведомства стояли просторнее, разделённые дворами и проездами.

В помещении пахло угольным дымом. За стеной размеренно бил молот; каждый удар приходил через кладку глухо, без звона, и Кавелин поймал себя на том, что теперь прислушивается к подобным звукам внимательнее прежнего.

Алексей Петрович отложил перо и поднялся из-за конторки. Вблизи он выглядел суше, чем представлялся Кавелину по рассказам Обручева: прямая спина, резкие складки у рта, на правой руке старый бурый шрам, пересекавший сустав большого пальца.

— Пётр Алексеевич Кавелин?

Кавелин поклонился.

— Алексей Петрович. Рад наконец обойтись без посредника.

Ракитин ответил таким же коротким поклоном и указал на стул у конторки.

— Значит, до сих пор мы с вами разговаривали через Ивана Платоновича.

— И, судя по его последнему настроению, успели этим порядочно его утомить.

На лице Ракитина появилась едва заметная улыбка.

— Тогда ради спокойствия Ивана Платоновича попробуем дальше разговаривать сами. Садитесь.

На конторке лежало то, что осталось от серого бруска Бекетова. Один конец был расплющен ударами, металл там потемнел от нагрева; рядом лежал отколотый кусок со свежим зернистым изломом. К большему обломку была привязана бирка с номером, а возле него лежали два исписанных листа.

Кавелин задержал на образце взгляд. Шесть дней назад это был невзрачный серый брусок, который Бекетов определил в ящик с провалами. Теперь его били, грели, ломали и описывали по графам. Провал наконец удостоился государственного внимания.

— Иван Платонович передал всё, что я просил: образец, выписки по плавке и ваши записи. В назначенные делу семь дней он уложился с запасом.

Значит, Обручев пересказал тот разговор точно, вплоть до формулировки, которая особенно его раздражала. Кавелин положил перчатки на колени и ещё раз взглянул на брусок.

— И что сказало артиллерийское ведомство?

— Что четырнадцать месяцев вы всё-таки жгли уголь не ради красивой ведомости.

Ракитин произнёс это совершенно серьёзно, затем развернул лежавший перед ним лист так, чтобы Кавелин видел записи.

— По сравнению с обычным корпусным железом удар держит лучше. После повторного нагрева ведёт меньше. Излом чище, чем я ожидал от того, что Иван Платонович назвал одной из ваших неудачных плавок. Ничего чудесного здесь нет, Пётр Алексеевич. Хороший металл. Возможно, весьма хороший. Для меня пока достаточно уже этого.

Кавелин посмотрел на то, что осталось от бруска. Бекетов, услышав слова «ничего чудесного», вероятно, счёл бы дальнейшие испытания оскорблением металла и потребовал вернуть остатки в свой ящик с провалами.

— Теперь я знаю, что результат существует и заслуживает дальнейшей работы. Но у меня всё ещё один образец. Если следующая плавка даст другой металл, нынешние испытания останутся историей удачного случая.

Ракитин повернул лист к себе.

— Поэтому мне нужна повторяемость. Несколько отдельных плавок, проведённых одним порядком. Новая закладка шихты, тот же состав и режим. Если результат удержится, тогда можно будет говорить уже не о случае, а о металле, который вы умеете получать.

— В Горном корпусе такую серию теперь поставить невозможно.

Ракитин отложил лист.

— Из-за пожара?

— Из-за того, что после него осталось. Нижняя лаборатория выгорела. Печь разрушена, часть материалов погибла. Этого уже хватает, чтобы искать другое место. Но есть ещё одно обстоятельство. Между лабораторией и музейной комнатой два этажа, а пожарный офицер не нашёл пути огня снизу вверх.

— Это уже установлено?

— Он готов подтвердить именно это. Причины обоих очагов пока устанавливают. За печь и порядок работы в лаборатории отвечает Бекетов, этого никто не оспаривает.

— Значит, восстанавливать прежнюю лабораторию вы не хотите?

— Не хочу. И, уверен, после официального разбора мне этого всё равно не позволят.

— Значит, лаборатории нет. А я только что потребовал от вас серию. Что собираетесь делать?

Кавелин ответил сразу:

— Урал.

— Поясните.

— В Петербурге каждая новая партия сырья сначала проходит половину страны, потом канцелярию, потом двор Корпуса и только после этого попадает в печь. Мы уже видим, что происхождение материалов влияет сильнее, чем считали год назад. На заводе можно сравнивать сырьё у самого источника и ставить плавки одну за другой, пока результат не перестанет зависеть от счастливого случая.

Ракитин медленно кивнул.

— Вот теперь разговор имеет смысл. Только времени на красивую науку у вас нет, Пётр Алексеевич. В двенадцатом я достаточно насмотрелся, что бывает, когда хорошее железо приходит после того, как оно понадобилось.

Он постучал пальцем по остаткам образца.

— Мне не нужен ещё один такой кусок через год. Мне нужно знать быстро: можете вы делать его снова или нет. Если для этого надо ехать к самой руде, езжайте. Завод для того и существует, чтобы металл выходил из печи серией, а не по одному счастливому случаю.

Ракитин уже не спорил с самим направлением работы. Более того, главное основание для переноса он только что назвал сам: время.

— Тогда остаётся одна трудность, Алексей Петрович. До Урала ещё нужно довезти людей и всё, без чего эта серия не начнётся. Летом один образец уже не доехал от Корпуса до моей квартиры. Бекетова ударили в проезде, деньги и часы оставили, металл забрали.

— Вы просите серьёзнее, чем кажется. Работа на Урале потребует дороги не один раз: туда пойдут люди, записи, материалы, обратно — результаты, потом новые партии. А у меня сейчас каждый офицер и каждый нижний чин уже числятся при какой-нибудь службе. Снять людей ради дела, у которого пока даже завод не назван, я одним своим желанием не могу.

— Пока я спрашиваю, возможно ли это вообще.

— Возможно. Но сначала вы должны превратить намерение в казённое дело.

Кавелин ожидал именно этого и потому промолчал.

— Если Горный департамент официально отправит на казённый завод материалы для опытных плавок по артиллерийской части, я смогу провести вопрос иначе. Такой груз идёт по описи, под ответственностью назначенного офицера; для сопровождения можно требовать нижних чинов. На Урале его примут наши люди при заводах.

— Вы готовы этого потребовать?

— Готов поставить под таким представлением своё имя. Это всё, что я могу обещать вам сейчас. Назначение людей зависит не от меня одного, а война уже разобрала большинство желающих путешествовать с ружьём.

Ракитин пока не дал ему ни офицера, ни единого солдата, но большего Пётр Алексеевич сегодня и не рассчитывал получить.

— А Бекетов и остальные?

— Отдельную охрану вашим металлургам артиллерийское ведомство не назначит. Но если они едут по служебному предписанию вместе с грузом, за который отвечает офицер и команда… — Он пожал плечами. — Для человека, решившего повторить ваш летний проезд, разница получится довольно академическая.

* * *

Все шесть дней между находкой труб и поездкой к Ракитину Кавелин ни разу не возвращался в Горный корпус.

Первые сутки это решение требовало усилия. Там оставались Дерябин, Бекетов, разобранные стены, два неизвестных медных хода и слишком много вопросов, ответы на которые Пётр Алексеевич привык получать сам.

Майская ведомость только укрепила его в решении. Пока Рунов не выяснил, кто пользовался кладовой и кто имел к ней доступ, Кавелину лучше было не показывать всему Корпусу, какие места и люди теперь занимают его больше остальных.

Поэтому Кавелин остался на Гороховой. Дерябин занимался Корпусом, люди Рунова разбирались с прежними служителями и доступом к кладовой, а бумаги приходили в департамент сами. Пётр Алексеевич обнаружил, что управлять делом на расстоянии неприятно, зато полезно для воспитания характера.

После разговора с Ракитиным он тем более не поехал к Горному корпусу. Фёдор получил другой адрес и повёз его к Мойке.

Трактир Кавелин выбрал заранее. Не самый дешёвый, чтобы чиновник его положения не выглядел там случайным посетителем, и далеко не лучший.

За соседними столами ели, спорили о ценах и листали газеты; один титулярный советник с красным носом уже минут десять пытался доказать собеседнику, что нынешняя зима окончательно испортилась по вине городского начальства.

Рунов появился через несколько минут после Кавелина. Партикулярное платье сидело на нём настолько естественно, что Глеб Сергеевич скорее потерял чин, чем приобрёл новый облик.

Кавелин поднялся ему навстречу.

— Глеб Сергеевич.

— Пётр Алексеевич. Рад видеть вас в помещении, которое сегодня не горело.

— День ещё не кончился.

Рунов улыбнулся, пожал протянутую руку и сел напротив. Подошёл служитель. Заказали обед. Когда служитель отошёл, с соседнего стола снова донёсся спор о цене овса. Трактирный шум хорошо скрывал чужой разговор.

— Работу из Петербурга придётся увести, — сказал он наконец. — На Урал.

— Быстро вы дошли до Урала.

— Не один. Ракитин испытал образец и потребовал повторяемости. В Корпусе серию теперь не поставить, а на заводе можно работать у самого сырья и повторять плавку, пока результат не перестанет зависеть от случая.

— Ракитин берётся провести груз казённым порядком. Если его представление примут, с людьми пойдёт офицер и несколько артиллеристов. Этого хватит против человека, который полезет к ящикам с ножом. Мне нужен тот, кто заметит человека, который сначала два дня будет смотреть на ящики.

— Это уже другая служба.

— Поэтому я пришёл к вам.

— И зря рассчитываете на лёгкий ответ. От Петербурга до Урала я не расставлю людей вдоль тракта. Здесь могу видеть улицу с обоих концов. Там иной раз между двумя людьми, которым я доверяю, будет несколько губерний. Добавьте войну, почту и местную полицию, у которой всегда имеется собственное представление о срочности. Правдоподобное объяснение для дороги я вам устрою, — продолжил Рунов. — Если потребуется, часть переписки уйдёт туда, куда никто ехать не собирается. Но обещать вам невидимую стражу от Гороховой до Урала я не стану. Таких людей у меня нет.

— Мне и не нужна стража вдоль всего тракта, — сказал Кавелин. — Но прежде я хотел бы прояснить одну вещь.

— Какую?

Кавелин неторопливо положил ложку рядом с тарелкой.

— В июле вы пришли ко мне с рапортом о воспитанниках, предложили людей и охрану. Я попросил четыре дня, чтобы решить, допускать ли вас к делу вообще. Потом сам определил, что вам можно знать и насколько близко ваши люди могут подойти к лаборатории. Вы приняли мои условия без спора.

Рунов молчал.

— Но шесть дней назад вы назвали отсутствие своих людей внутри Корпуса собственной ошибкой. Значит, и право поставить их туда вы считали своим.

В трактире звякнула посуда. У стойки кто-то потребовал горчицы, получил ответ и потребовал её снова, уже громче. Рунов даже не повернул головы.

— Продолжайте, Пётр Алексеевич.

— Министерство могло приставить человека ко мне. Могло следить за моими встречами, письмами, поездками. Но чтобы решать, следует ли вводить наблюдение внутрь Горного корпуса, надо было прежде знать, что именно там следует охранять. Я вам этого до июля не рассказывал. А знали вы раньше. Значит, разрешение было не моё.

Рунов ответил без обычной осторожности:

— Четвёртого декабря двенадцатого года вы вышли из кабинета государя первым, Пётр Алексеевич. Я вошёл вторым.

Имя государя Кавелин уже допускал. Он не предполагал другого: Рунов вошёл в тот же кабинет сразу после него.

— Государь назвал цель в общих чертах, назвал вас и приказал смотреть прежде всего не за вами, а за теми, кто станет смотреть на вас. Не вмешиваться, пока нет необходимости.

— Стало быть, моё разрешение летом вам всё же требовалось.

— Для совместной работы — да. Для исполнения государева поручения — нет.

Получалось, всё это время Кавелин считал себя человеком, который допускает Рунова к делу, тогда как Глеб Сергеевич находился в нём с самого начала.

— Тогда я сформулировал неверно, Глеб Сергеевич. Мне не нужно, чтобы ваши люди охраняли экспедицию вместо артиллеристов. Пусть артиллеристы видят дорогу, груз и тех, кого им поручили довезти. Мне нужно другое.

— Чтобы мои люди смотрели на тех, кто смотрит на них.

— Именно. И чтобы Бекетов, Левшина и сопровождающий офицер о втором круге ничего не знали.

— Непрерывного наблюдения до Урала не обещаю. Петербург, отправление, несколько узлов по дороге — это можно устроить. Дальше придётся передавать людей от места к месту.

— Мне этого достаточно.

— Тогда второй круг будет.

* * *

Комиссию собрали через день в большой присутственной зале департамента. Зимний свет входил через высокие окна тускло, почти без цвета; зелёное сукно длинного стола казалось от этого ещё темнее, а золотая рама государева портрета в простенке ловила редкие отблески свечей.

Кавелин пришёл раньше назначенного часа. На столе уже лежали чистые листы для протокола, стояли чернильницы и песочницы.

Пётр Алексеевич снял перчатки и положил их рядом. После пожара, двух отдельных очагов и найденной в стенах системы труб возвращать плавки в Горный корпус он уже не собирался. Спорить за прежнюю лабораторию теперь означало защищать помещение, а не дело. Значение имели слова, которыми это помещение закроют.

Гурин вошёл последним и занял место во главе стола. Справа сел Дерябин. Ему ещё предстояло отвечать за повреждённые перекрытия, переведённых воспитанников, разбитые комнаты и каждую сгоревшую доску. Именно поэтому Кавелин ждал от него сегодня меньшей снисходительности, чем от любого другого.

Пожарный офицер расположился ближе к концу стола вместе с приглашённым техническим свидетелем. Перед ними лежали план этажей, листы осмотра и разрез повреждённой части здания.

Обручев сел напротив Кавелина, раскрыл протокольную папку и сразу проверил порядок листов. Даже после пожара Иван Платонович сохранял уверенность, что одна из главных опасностей для государства состоит в неправильно подшитой бумаге.

Бекетова посадили немного в стороне. Ожог на щеке потемнел, кисть всё ещё была перевязана. Хуже выглядело другое: привычная лихорадочная подвижность исчезла. Александр Павлович сидел спокойно, смотрел на разложенные перед комиссией бумаги и ждал.

Гурин дождался, пока Обручев приготовит первый лист, оглядел присутствующих и сказал:

— Начнём с пожара. Всё прочее после.

Пожарный офицер развернул план Горного корпуса. Бумага была помята по сгибам и местами испачкана угольной пылью. Он прижал один угол чернильницей и указал карандашом на нижнюю часть чертежа.

— Первый очаг установлен здесь. Лаборатория, возле печи. Повреждения слишком сильны, чтобы определить точное место воспламенения, но огонь пошёл из этой части помещения.

— Причина? — спросил Гурин.

— Не установлена, ваше превосходительство. Печь пострадала от огня и воды, помещение разобрали при тушении. К утру всё, что могло дать точный ответ, либо сгорело, либо оказалось перемешано.

— Второй очаг обнаружен в музейной комнате третьего этажа.

Обручев перестал писать.

— От нижнего огня?

— Нет.

Пожарный офицер повернул план так, чтобы его видел весь стол.

— Между двумя местами два перекрытия. Следов прохода пламени через них нет. Балки получили огонь позднее, когда пожар уже распространился по зданию.

Технический свидетель придвинул свой лист ближе.

— Кладку осматривали вместе. Если огонь прошёл снизу, след остался бы в перекрытиях или в стене. Ни того, ни другого мы не нашли.

Гурин несколько секунд смотрел на разрез здания.

— Значит, два отдельных возгорания?

— Да, ваше превосходительство.

Слово, которое напрашивалось следом, пожарный офицер произносить не стал. Дерябин положил ладонь на край стола.

— Причина наверху?

— Тоже не установлена.

— Печь там отсутствовала. Что могло загореться само?

На этот раз ответил технический свидетель:

— Бумага, дерево и мебель сами по себе не загорятся. Оставленный огонь возможен, искра возможна. Но выбрать одну причину по тому, что осталось после тушения, я не берусь.

— А в лаборатории?

— Там возможностей больше. Печь, уголь, вещества, горячий металл. Естественную причину исключить нельзя. Доказать какую-либо из них тоже нельзя.

Гурин перевёл взгляд с плана на Бекетова.

— Александр Павлович, подойдите.

Бекетов поднялся, подошёл к столу и остановился перед Гуриным.

— Лаборатория находилась в вашем ведении?

— В моём, ваше превосходительство.

— Печь, вещества, порядок работы?

— За всё отвечал я.

Бекетов произнёс это спокойно. Ни попытки отделить себя от случившегося, ни заранее приготовленного оправдания Кавелин в его голосе не услышал.

— В каком состоянии вы оставили лабораторию той ночью?

Александр Павлович на мгновение прикрыл глаза, восстанавливая порядок действий.

— Работу закончили до закрытия. Печь погасили, тягу перекрыли, горячего металла в тигле не осталось. Всё, что требовало отдельного обращения после плавки, было убрано. Я проверял лично.

Технический свидетель поднял голову.

— Что-нибудь способное воспламениться без печи?

— При тех условиях — нет.

— Вы уверены?

Теперь в голосе Бекетова впервые проступило раздражение.

— Я с ночи пожара задаю себе тот же вопрос. Если ошибка была моей, я хочу найти её раньше любого из вас. Потому что следующая печь иначе повторит её вместе со мной.

Вот это Бекетов сказал уже не комиссии. Для него самого следующая печь существовала раньше, чем кто-либо в этой комнате решил, будет ли вообще следующая.

— Нашли ошибку?

— Нет, ваше превосходительство.

Бекетов посмотрел на разложенный план.

— Порядок был соблюдён. Если в лаборатории появилось что-то, чего там быть не должно, доказать это теперь почти невозможно.

— Вы говорите о подмене?

— Я говорю о возможности, которую больше нечем проверить. Контрольные пробы и вещества погибли, остатки шихты перемешаны при тушении. Обвинять кого-либо без доказательств я не стану.

Он снова посмотрел на Гурина.

— Ответственности за лабораторию с себя тоже не снимаю.

На несколько секунд в зале стало тихо. Кавелин смотрел на Бекетова. Ему могли запретить работу, предъявить счёт за пожар, заставить отвечать за каждую меру угля и каждый повреждённый кирпич. Но оправдываться за счёт выдуманной причины Александр Павлович уже не станет.

Гурин повернулся к пожарному офицеру.

— Его объяснение результатам осмотра противоречит?

— Нет, ваше превосходительство. Но причину нижнего возгорания оно также не устанавливает.

— Так и запишем.

Гурин кивнул Обручеву. Перо заскрипело по бумаге. Бекетов остался у стола, ожидая продолжения. Егор Дмитриевич дождался, пока Обручев допишет строку, и повернулся к Дерябину.

— Андрей Фёдорович, причину пожара мы сегодня, по всей видимости, не установим. Остаётся вопрос проще и неприятнее: можно ли после ремонта вернуть опытные плавки в те же помещения?

Дерябин ответил не сразу. За последние дни он наверняка задавал себе этот вопрос десятки раз, однако сейчас речь шла уже не о выбитых рамах, почерневшей кладке и новой печи. Директор провёл пальцами по краю плана, задержался на обозначении лаборатории и только затем поднял голову.

— Помещения восстановить можно, ваше превосходительство. Стены поправят, перекрытия заменят, печь сложат. Корпус для того и существует, чтобы после пожара не оставаться развалинами.

Он посмотрел на Бекетова.

— Но опытные плавки я туда больше не пущу.

Александр Павлович едва заметно напрягся.

— Андрей Фёдорович…

— Я сказал о плавках, а не о вас, — перебил Дерябин без резкости. — Причина нижнего огня не установлена, и приписывать её вам я не стану. Но над этой лабораторией живут и учатся воспитанники. Мне довольно одного неизвестного очага внизу и второго наверху, чтобы больше не держать опытную печь под жилыми этажами.

Гурин повернулся к Кавелину.

— Пётр Алексеевич?

— С прекращением опытных плавок в помещениях Горного корпуса согласен.

Бекетов повернул голову. Кавелин продолжения не дал: любая лишняя фраза сейчас попадала бы либо в протокол, либо в чужую память.

— Следовательно, здесь согласие имеется. Опытную лабораторию в Корпусе закрываем, — произнёс Гурин.

— Опытные плавки в помещениях Корпуса, — поправил Кавелин.

Егор Дмитриевич посмотрел на Петра Алексеевича.

— Вы сегодня особенно бережёте формулировки.

— Сегодня они дороже обычного.

Гурин едва заметно усмехнулся.

— Хорошо. Опытные плавки в помещениях Горного корпуса прекратить.

Обручев записал формулировку дословно. Дерябин нахмурился.

— А сами работы?

Кавелин открыл папку и передал Гурину два листа.

— По самим работам имеется заключение артиллерийского ведомства.

Егор Дмитриевич прочёл первую страницу, перевернул вторую и задержался на последних строках.

— Полковник Ракитин считает результат заслуживающим продолжения. Одного образца для вывода о способе получения недостаточно; требуются повторные плавки.

Бекетов медленно выдохнул. Гурин положил заключение поверх плана.

— Следовательно, оснований прекращать работу пока нет. Продолжать её в Корпусе — тоже.

Дальше дело пошло быстрее. В протоколе причины обоих возгораний остались неустановленными, верхний очаг признали отдельным от нижнего. Опытные плавки в помещениях Горного корпуса прекращались; уцелевшие материалы, приборы и бумаги переходили в распоряжение департамента. О дальнейшем месте опытов протокол не говорил.

Обручев переписал чистовой текст, дал прочесть Гурину, затем Дерябину. По столу пошли подписи. Пожарный офицер расписался последним и отодвинул бумагу с заметным облегчением человека, которому наконец позволили вернуться из области предположений к вещам, имеющим стены, балки и измеримую толщину.

Бекетов своей подписи не ставил. Его объяснение приобщили отдельно. Когда Гурин приложил печать, сургуч коротко хрустнул под металлом.

Так лаборатория Бекетова закончилась официально: несколькими строками, подписями и круглым оттиском, которому было совершенно безразлично, сколько ночей Александр Павлович провёл возле своей печи.

Расходиться начали уже в сумерках. Свечи догорели почти на треть, окна превратились в тёмные зеркала, и в них отражались люди, застёгивавшие сюртуки и собиравшие бумаги.

Кавелин вышел в коридор одним из последних. Фёдор ждал внизу с шинелью, но до лестницы Пётр Алексеевич дойти не успел. Бекетов нагнал его у окна.

Несколько шагов они прошли рядом молча. От лестничной клетки тянуло холодом; где-то внизу сторож возился с дверным засовом, железо глухо ударяло о железо.

— «Согласен», — произнёс Бекетов.

— Согласен.

— Вы выбивали мне уголь, руду, деньги и право занимать половину Корпуса дымом. Сегодня вас хватило на одно слово. Пётр Алексеевич!

— Здесь я больше ничего вам не скажу, — произнёс он. — Кроме одного. Когда будете разбирать уцелевшие бумаги, печные чертежи отложите отдельно. Все размеры. Особенно колосники, под, сечение вытяжного хода и расстояние до свода.

— Зачем?

— Потому что следующую печь придётся складывать заново.

— Следующую?

— Вы же сами только что объяснили комиссии, что хотите найти свою ошибку прежде, чем новая печь повторит её вместе с вами. Я решил предоставить вам такую возможность.

— Где?

— За остальным — после моего разговора с Егором Дмитриевичем. А вы пока соберите чертежи.

Бекетов нахмурился.

— Это опять ответ чиновника.

— Зато теперь чиновник отвечает вам, что работа продолжается. Завтра вы опять начнёте что-нибудь плавить без разрешения, и вся сегодняшняя комиссия окажется напрасной.

Бекетов засмеялся.

— Вот теперь я вас узнаю!

— Печные чертежи, Александр Павлович. Сегодня.

— Особенно колосники, — отозвался Бекетов и пошёл к лестнице.

Кавелин дождался, пока его шаги стихнут внизу, и повернул обратно, к кабинету Гурина.

* * *

Гурин принял его после присутствия, когда департамент уже опустел. В длинных коридорах остались сторожа; изредка доносились шаги, пахло свечным нагаром, бумагой и остывающими печами.

Егор Дмитриевич ещё сидел за столом. Сбоку лежал уже скреплённый печатью протокол комиссии, рядом выросла небольшая стопка бумаг, принесённых за время заседания. Когда вошёл Кавелин, Гурин закончил подпись на очередном листе, отложил перо и кивнул на кресло.

— Ну, Пётр Алексеевич? Вы с таким лицом обычно приходите либо за деньгами, либо за полномочиями. Иногда, для разнообразия, за тем и другим сразу.

Кавелин сел.

— Теперь работу можно переносить на Урал.

— Нет, Пётр Алексеевич. — Гурин придвинул к себе чистый лист. — Комиссия разрешила вам больше не плавить в Горном корпусе. Это запрет, а не основание для путешествия через половину империи.

Кавелин усмехнулся.

— Я знал, что вы обрадуетесь.

— Я неделю разбираю последствия вашего пожара. Радость у меня теперь принимает довольно своеобразные формы. Продолжайте.

— Заключение Ракитина у вас. Ему нужна серия повторных плавок.

— Я его читал. Теперь объясните Урал.

— В январе по вашему распоряжению горным начальствам уже ушли запросы о тяжёлых промывочных остатках.

Егор Дмитриевич посмотрел на Кавелина, отрываясь от документов.

— Хотите посадить новую работу на старую бумагу?

— Не на бумагу. На уже начатое дело. Исследование руд и промывочных остатков уже идёт по линии департамента. Заводские плавки тем более не требуют изобретать для них новое основание. Испытание металла для артиллерийских нужд — тоже. Комиссия сегодня запретила нам одно помещение, Егор Дмитриевич. Я предлагаю не распространять этот запрет на всю Россию.

Гурин чуть поморщился.

— Последнюю фразу в представление не вставляйте. Всё остальное уже ближе.

Он написал первую строку.

— Хорошо. Люди?

— Бекетов и Левшина.

— Александр Павлович знает печь и плавку. Анна Сергеевна знает его записи лучше любого постороннего и умеет сохранять порядок там, где сам Бекетов через три дня начинает считать порядок личным оскорблением. Этого достаточно для опыта. Для завода — нет.

— Управлять заводом они и не будут. Начальство остаётся заводским. От него рабочие, топливо, печи, снабжение и безопасность. Бекетов отвечает только за опытную работу, Анна Сергеевна — за журнал.

Теперь Гурин записал несколько строк подряд.

— Тогда сразу разведём полномочия. Завод получает предписание обеспечить работы по программе департамента и назначить для них ответственное лицо. Бекетов отвечает перед нами за ведение опытов. Начальник завода — за людей, хозяйство и заводской порядок. Иначе первый же спор об угле закончится письмом, в котором оба будут совершенно правы, а плавка так и останется холодной.

— Согласен.

— Удивительно приятное слово. Сегодня вы им прямо разбрасываетесь.

На этот раз Пётр Алексеевич промолчал, и Гурин, заметив это, вернулся к листу.

— Теперь имущество. Что именно собираетесь везти?

— Уцелевшие образцы, необходимые материалы, часть приборов и бумаги. Всё по отдельной описи. Ракитин готов поддержать представление об артиллерийском сопровождении: офицер и несколько нижних чинов до места передачи.

— Так уже можно писать. Но «до места передачи» мне не нравится. Место должно иметь имя, а у принимающего человека должны быть фамилия и должность.

— Определим через горное начальство.

— Определите до отправления, — поправил Гурин. — Я не хочу получить через два месяца письмо о том, что назначенный господин заболел, уехал или никогда не слышал о нашем грузе. Кто принимает, тот расписывается по описи. До этой подписи имущество остаётся на сопровождающем офицере.

Он записал ещё несколько слов и, не поднимая головы, спросил уже о деньгах. Здесь спорить пришлось дольше. Кавелин предлагал провести основные расходы по горному ведомству как заводские опытные работы, оставив артиллерии сопровождение и последующие испытания полученного металла.

Гурин дважды заставил его уточнить, какие именно расходы остаются за заводом, а какие потребуют отдельного отношения, затем перечеркнул половину собственной строки и написал заново.

— Теперь похоже на то, за что хотя бы можно отвечать, — произнёс он наконец. — До сих пор вы приносили мне намерение, его казённая палата к оплате принимает плохо.

Гурин присыпал написанное песком, выждал и стряхнул его обратно. На листе уже появлялось всё, что превращало намерение в казённое дело: кто едет, кто отвечает за опыт, кто принимает имущество и из каких сумм за всё это платить. Без такой бумаги тайна оставалась делом нескольких людей и могла закончиться в тот день, когда одному из них перестанут выдавать деньги на уголь.

— С заводом разобрались. С перевозкой, положим, тоже. Теперь объясните мне другое. После всего, что случилось в Корпусе, вы действительно собираетесь отправить этих двоих через половину империи с одной лишь артиллерийской охраной и считать вопрос закрытым?

— Нет. Офицер будет отвечать за людей и груз, которые видит перед собой. Всё остальное я уже устраиваю отдельно.

— И мне знать подробности для подписи требуется?

— Нет.

— Тогда впервые за сегодняшний день я с удовольствием оставлю один вопрос без ответа.

Кавелин едва заметно улыбнулся. Егор Дмитриевич перечитал свои пометы, одну строку перечеркнул, над другой поставил знак вставки, после чего придвинул к себе чистый лист.

— После пожара я мог сделать всё гораздо проще, Пётр Алексеевич. Сегодняшний протокол даёт мне превосходное основание написать одно слово: «прекратить». Ни одна ревизия не спросила бы, отчего директор департамента решил больше не испытывать терпение Господа и прочность казённых перекрытий.

Он начал писать резолюцию. Перо шло медленно, с сухим шорохом по плотной бумаге.

— Вместо этого я перевожу работу на казённый завод, разрешаю расход по горному ведомству, отправляю людей и имущество и обязываю заводское начальство обеспечивать новые плавки. Если через полгода выяснится, что весь ваш результат заключался в одном удачном бруске, эту бумагу достанут первой.

— Понимаю, ваше превосходительство.

— Вот это меня и беспокоит. Вы слишком быстро стали понимать неприятные вещи.

Кавелин усмехнулся.

— Последняя неделя была содержательной.

— И дорогой.

Закончив, Гурин перечитал написанное и положил ладонь на лист.

— Для департамента этого достаточно. Но я ведь правильно понимаю, что вы пришли ко мне не только за этим?

В комнате было тихо. За дверью прошёл сторож; несколько секунд слышалось осторожное шарканье подошв, потом коридор снова опустел.

— Правильно, — ответил Кавелин.

Гурин ждал.

— То, что обнаружили в стенах Корпуса, в протокол мы не внесли. И правильно сделали. Но после этого я не могу отправить работу дальше одной лишь ведомственной бумагой и сделать вид, что вопрос исчерпан.

О поручении Рунова Кавелин говорить не собирался. Для решения, которое оставалось за Гуриным, достаточно было трубы в стене и двух отдельных очагов.

— Моей подписи хватит, чтобы департамент отправил людей и имущество на Урал. Но это дело начато личным поручением государя. Если после всего, что произошло, вы хотите вынести его из Петербурга и изменить весь порядок его ведения, моего имени мало.

— Знаю.

— Значит, знаете и к кому идти.

— Поеду к государю сам. В главную квартиру. Через канцелярию такого разрешения испрашивать не стану.

— Далеко.

Кавелин вспомнил медный раструб, майскую ведомость и трубу, почти два года лежавшую в стене Корпуса.

— Труба была ближе.

Гурин ничего не ответил. Поднёс сургуч к пламени свечи, дождался, пока тот размягчится, поставил на бумаге тёмную каплю и прижал печать. После короткой паузы придвинул резолюцию через стол.