Петербург, первая половина февраля 1814 года.

Иван Платонович Обручев просыпался всегда в одно время и без посторонней помощи. Жизнь, устроенная разумно, будила сама.

В шестом часу во дворе принимались за дрова; топор сперва примерялся к полену двумя лёгкими ударами, затем раздавался третий, настоящий. Немногим позже по улице проходил первый обоз. Между этими двумя звуками Иван Платонович открывал глаза, несколько мгновений лежал, раскладывая предстоящий день по местам, и вставал.

В доме это считалось временем начала службы, хотя до Гороховой оставалось ещё несколько часов. Степан знал порядок без напоминаний. Пока хозяин умывался холодной водой и брился перед небольшим зеркалом у окна, в кабинете появлялся кофей, рядом — вечерняя почта. Казённое справа, частное слева, газета под низом. Нож для писем после каждого конверта возвращался в узкий паз письменного прибора. Перчатки сушились возле печи на деревянной распорке, а не на спинке кресла.

Бумаги, требующие ответа, ложились слева; требующие решения — справа. Иван Платонович видел в этом не педантизм, а простую экономию жизни. Над его порядками иногда посмеивались. Обычно люди, способные четверть часа искать собственные ключи.

Нынешняя почта была скучна, следовательно, полезна. Отношение из удельного ведомства содержало три страницы и половину страницы смысла. Иван Платонович нашёл половину, отчеркнул карандашом и отложил. Записка о починке весов требовала подписи. Ведомость о припасах по лабораторной части — сличения. На ней карандаш задержался.

Строки были знакомы. Уголь: получено, издержано, остаток. Руда и припасы: по заявке, сполна. Перевозки: оплачены. Работы по печному своду: окончены, акт приложен.

В заключительной графе стояла формула, пережившая осень, зиму и, судя по всему, готовая пережить ещё не одно время года: «опыты по усовершенствованию артиллерийских металлов продолжаются».

Продолжаются. Он бывал в лаборатории Корпуса и видел работу своими глазами. Печь там топили всерьёз; журнал вела Анна Сергеевна день в день, с той неприятной для проверяющего точностью, при которой придраться хочется уже из профессионального самолюбия. Бекетов носил на руках свежие ожоги и после каждой неудачи требовал следующую плавку с таким видом, словно предыдущая просто плохо выполнила его распоряжение. Бездельников среди них не было. В этом и заключалась досада.

Здесь уголь действительно уходил в печь, руда доходила до опыта, а каждому расходу находились подпись и основание. А в конце четырнадцати месяцев честной работы оставался один безукоризненный глагол: продолжаются.

Иван Платонович сделал глоток кофе и поморщился. Кофе остыл. Это раздражало меньше ведомости, но было исправимо быстрее.

Он переложил лист вправо и взял дневной реестр присутствия. Вторым пунктом стояло: «в первом часу — полковник Ракитин, от артиллерийского ведомства, по личной надобности».

Фамилию он знал. Полковник прошёл кампанию двенадцатого года при артиллерии, после возвращения был привлечён к учёно-техническим делам и имел репутацию человека дельного, памятливого и неудобного. В канцелярии это сочетание уважали до первой личной встречи. Обручев посмотрел на ведомость Корпуса ещё раз. Совпадение ему не понравилось. Он сложил бумаги, вернул нож в паз и позвонил Степану.

— Кофе горячего. И экипаж на четверть часа раньше.

Степан кивнул. Лишних вопросов в этом доме не задавали.

* * *

Алексей Петрович Ракитин явился в назначенный час минута в минуту. Иван Платонович услышал его ещё в приёмной: короткий ответ секретарю, шаги без той осторожной заминки перед дверью начальственного кабинета. Дверь открылась, полковник вошёл в кабинет.

Алексею Петровичу было лет сорок пять, сух; из-за прямой спины и безукоризненной выправки плечи казались шире, чем были. Левую перчатку снял сразу, правую стянул зубами за палец; кисть оказалась с бурым шрамом поперёк большого сустава. Боевой крест в петлице выглядел на нём не украшением, а ещё одной подробностью мундира, вроде пуговицы, которую полагается застегнуть.

Поздоровались. Обручев указал на кресло.

— Прошу, полковник. Чаю?

— Благодарю. Не стану занимать вашего времени дольше необходимого.

По этой фразе Иван Платонович понял, что чай действительно не понадобится. Ракитин сел, положил на колено тонкую папку, вынул несколько листов и один за другим разложил на зелёном сукне. Делал он это без спешки. Последний лист придвинул к Обручеву. С края бумаги ссыпались несколько песчинок.

— Четырнадцать месяцев, Иван Платонович.

— Простите?

— Я посчитал. С декабря двенадцатого года. Можно считать с первой выдачи угля, можно с открытия статьи. Разница в несколько дней положения не меняет.

Ракитин положил палец на заключительную графу.

— Здесь написано: «опыты по усовершенствованию артиллерийских металлов». Слово хорошее.

— Работы имеют исследовательский характер, Алексей Петрович. Если ваш вопрос касается сроков получения окончательного результата, то в подобных предприятиях…

— Где металл?

Полковник перебил, не повышая голоса. Иван Платонович выдержал паузу.

— Я собирался объяснить вам порядок…

— Порядок я прочёл. Четырнадцать месяцев уголь выдавался исправно. Руда выдавалась исправно. Люди содержались исправно. Печь чинили исправно. Ваши книги в прекрасном состоянии. Повторяю вопрос, Иван Платонович. Где металл?

Обручев почувствовал, как под воротником стало жарко.

— Полковник, если вы пришли требовать от меня отчёта о научной работе Горного корпуса, вам надлежало бы обратиться по установленному порядку.

— Я и обращусь. Сегодня, если понадобится.

Ракитин открыл папку шире и вынул ещё один лист.

— Но прежде решил зайти к вам, лично. Без номера и копии директору департамента, без отношения в министерство. Я полагал, что человек вашего опыта оценит эту разницу.

Грубости в тоне Ракитина не было, и оттого возразить становилось труднее.

— Оценил. Продолжайте.

— За четырнадцать месяцев в наших журналах нет ни одного испытания, где присутствовал бы артиллерийский офицер. Ни одного образца, принятого от Горного корпуса. Ни одного протокола на разрыв, изгиб, удар, повторный нагрев — ничего. Более того, никто из людей, ведущих эти опыты, ни разу не запросил у артиллерийского ведомства требований к металлу. Пока выходит, что слово «артиллерийский» существует в вашем деле единственно в наименовании статьи.

Ракитин подвинул второй лист. Тот был почти пуст; несколько строк вверху, ниже белое поле.

— Я попросил выписать всё, что поступало к нам по этому делу. Секретарь сперва решил, что потерял продолжение.

Обручев не посмотрел на лист. Ему хватило белого места.

— Если вы хотите сказать, что между ведомствами следовало установить более тесное сообщение…

— Я хочу спросить, Иван Платонович: что именно вы улучшаете для артиллерии, если четырнадцать месяцев ни разу не спросили артиллерию, что ей требуется?

— Существуют обстоятельства, которые я не вправе обсуждать.

— Прекрасно. Тогда обсудим то, что вправе.

Ракитин поднял первый лист.

— Это ваше?

— Моего департамента.

— Подписи проходят через вашу канцелярию?

— Разумеется.

— Содержание опытов вам известно?

Обручев посмотрел на него. Полковник ждал. Ответ требовал одного слова. Именно поэтому Иван Платонович его не произнёс.

Ракитин медленно опустил лист.

— Понятно.

— Что вам понятно?

В голосе Обручева появилась резкость. Ракитин на мгновение задержал взгляд на Обручеве.

— Вы проводите через свою канцелярию расходы по делу, которое называется артиллерийским, а полного содержания этого дела не знаете.

— Вы забываетесь, полковник!

— Нет, ваше высокородие.

Теперь он произнёс титул подчёркнуто правильно.

— Если бы я забывался, пришёл бы не один. Я пришёл один именно потому, что прекрасно помню и ваш чин, и свой.

Ракитин встал. Обручев остался сидеть, и это положение внезапно сделалось невыносимым. Он поднялся тоже.

— В двенадцатом году, Иван Платонович, я видел батареи, которым утром обещали подвоз железа к вечеру. Видел лафеты, чинимые под огнём тем, что нашлось в обозе. Видел людей, для которых слово «продолжаются» означало только то, что сегодня придётся обходиться тем, что осталось с вчера. Поэтому мне глубоко безразлично, сколько месяцев может продолжаться исследование. Хоть десять лет, если оно того стоит. Но пока на каждой вашей бумаге стоит слово «артиллерийский», у меня есть право спросить, где эта артиллерия.

Он ткнул пальцем в пустой лист.

— Здесь её нет.

Обручев почувствовал желание оборвать разговор, позвонить секретарю, потребовать официального запроса и закончить всё тем самым порядком, на который Ракитин так охотно ссылался. Желание было сильным, но Иван Платонович привык не доверять решениям, которые слишком хорошо утоляют злость.

— Что вы хотите?

— Образец.

— Какой?

— Любой честный результат этих работ, который можно принять по форме. Кусок, которому можно дать номер, взвесить, испытать и записать результат. Если за четырнадцать месяцев работы у ваших людей ничего такого нет, тогда у меня возникнет второй вопрос. Он вам понравится ещё меньше первого.

Обручев сжал губы.

— Вы не вправе назначать мне срок.

— Вам — нет.

Ракитин застегнул папку.

— Делу назначаю. Семь дней. Через неделю я приду сюда снова. Если образец будет — наши люди его испытают, и слово «артиллерийский» наконец получит под собой хоть что-нибудь, кроме типографской краски. Если образца не будет, в тот же день уйдёт отношение по команде.

— И что именно вы намерены в нём написать?

— Правду.

Полковник надел перчатку. Шрам на руке исчез под перчаткой.

— Что Горный департамент ведёт опыты, именуемые артиллерийскими, не допустив к ним артиллерию и не представив ей ни одного результата. Дальше вопрос перестанет быть моим. Его будут задавать люди, которым вы уже не сможете ответить, что работа имеет исследовательский характер.

Он взял шинель, поданную заглянувшим секретарём, но у двери остановился.

— И ещё одно, Иван Платонович.

Обручев молча ждал.

— Я не считаю вас человеком, который покрывает пустую трату казённых денег.

— Великодушно!

Алексей Петрович коротко улыбнулся — вполне искренне.

— Практично. Великодушие на службе дорого обходится.

Дверь закрылась. Где-то дальше заговорил секретарь, скрипнул стул, хлопнула папка. Канцелярия вернулась к своему обычному шуму с оскорбительной лёгкостью.

На зелёном сукне остались выписка и несколько песчинок с ракитинского листа. Иван Платонович протянул руку, чтобы собрать их в ладонь, как делал всегда. Пальцы остановились над столом. Потом он одним движением смёл песок на пол.

Семь дней. Чужой срок, поставленный чужой рукой на дело, которое четырнадцать месяцев шло через его подпись. Ничего Иван Платонович не терпел хуже чужого срока: он всегда означает, что кто-то распоряжается твоим временем, не спросив, чем оно уже занято.

Иван Платонович повернулся к двери.

— Павел!

Секретарь появился сразу.

— Иван Платонович?

— Где Кавелин?

— Пётр Алексеевич у себя. Кажется, только что вернулся из…

Договорить он не успел. Обручев уже взял со стола выписку Ракитина.

— Никого ко мне до возвращения.

— Но в два часа…

Иван Платонович посмотрел на него. Секретарь сглотнул и отчеканил.

— Будет исполнено!

Обручев вышел в коридор, забыв на столе карандаш, который всегда клал обратно в прибор прежде, чем встать.

* * *

К Кавелину он вошёл без доклада. Дежурный чиновник в наружной комнате поднялся ему навстречу, однако Иван Платонович уже миновал стол. За спиной что-то почтительно произнесли про занятость Петра Алексеевича.

Обручев толкнул внутреннюю дверь и вошёл. Насколько правильно оформлен его визит, сегодня пусть решает кто-нибудь другой.

Кавелин сидел у окна над картой Урала. Поверх карты лежали три записки; на верхней темнела свежая строка, чернила ещё не успели просохнуть. Пётр Алексеевич писал и потому не сразу поднял голову.

— Иван Платонович? — Он посмотрел на дверь за его спиной, затем снова на Обручева. — Что-то случилось?

Иван Платонович всю дорогу сюда представлял этот разговор иначе и теперь с раздражением обнаружил, что заготовленное начало никуда не годится. Он положил перед Кавелиным ракитинскую выписку поверх уральских дорог.

— Семь дней, Пётр Алексеевич.

— На что?

Вот это спокойное, совершенно искреннее непонимание окончательно вывело Обручева из равновесия.

— На ваш металл!

Кавелин придвинул выписку и прочёл её от начала до конца. Обручева это спокойствие раздражало всё сильнее. За несколькими строками он уже слышал голос Ракитина и видел пустое поле под короткой выпиской. Кавелин пока только разбирался, что именно случилось и почему правитель канцелярии вошёл к нему без доклада.

— Полковник Алексей Петрович Ракитин сегодня имел любезность зайти ко мне частным образом и спросить, что именно наш департамент четырнадцать месяцев делает для артиллерии. Вопрос, согласитесь, пустяковый. Я даже удивлён, что прежде никому не пришло в голову его задать.

Кавелин продолжал читать выписку. Обручев дождался, пока он перевернёт лист.

— Ракитин поднял переписку своего ведомства. За всё это время мы прислали им ровно ничего, кроме названия в наших бумагах. Более того, мы ни разу не сочли нужным спросить артиллерию, чего именно желаем для неё усовершенствовать.

Теперь Кавелин читал медленнее.

— Через неделю Ракитин придёт снова. Если такого металла у нас не окажется, на восьмой день он задаст тот же вопрос уже не мне и не частным образом. Теперь вам стало понятнее, Пётр Алексеевич?

На последних словах Кавелин перестал читать. Взгляд его на мгновение ушёл к нижнему ящику стола. Пётр Алексеевич неожиданно улыбнулся. Настолько неуместно, что Иван Платонович сперва решил, что ошибся.

Обручев почувствовал, как жар под воротником поднялся выше, к щекам. После разговора с Ракитиным он всю дорогу сюда удерживал себя одной мыслью: Кавелин хотя бы поймёт, в какое положение его поставили. Теперь выходило, что Пётр Алексеевич понимает гораздо больше.

— Вам смешно, Пётр Алексеевич?

Кавелин поднял глаза.

— Простите?

— Я рад, Пётр Алексеевич, что сумел вас развлечь! Тогда объясните, — Иван Платонович указал на выписку. — Мне даже любопытно, что именно в изложенном показалось вам забавным.

— Вы неверно истолковали.

— Тогда мне сегодня решительно не везёт с толкованиями. Полковник Ракитин четверть часа толковал мне содержание моих собственных ведомостей, теперь вы можете объяснить ваше неожиданно улучшившееся настроение?

— Я улыбался не вам, Иван Платонович, и тем более не вашему положению.

— Какая удача, — сухо отозвался Обручев. — Моё положение от этого, признаться, легче не становится.

Обычно на этом месте Иван Платонович уже остановился бы: выпад сделан, собеседник услышал, дальнейшее означало потерю меры. Сегодня мера осталась где-то в кабинете вместе с карандашом.

Кавелин снова прочёл выписку. Теперь он уже не удивлялся — считал.

— Семь дней, говорите?

— Именно с этими словами я вошёл.

— Тогда со сроком мы, пожалуй, справимся.

— Простите?

Кавелин выдвинул нижний ящик. Обручеву стало тревожно: слишком уверенно Пётр Алексеевич полез за чем-то, что явно лежало там заранее.

Пётр Алексеевич вынул небольшой свёрток серой бумаги. Тонкий шпагат был затянут небрежным узлом. Кавелин развязал его, развернул бумагу на свободном краю карты и положил перед Обручевым небольшой металлический брусок.

Вещь выглядела до оскорбительного обыкновенно: тёмно-серая поверхность, ровная грань со следами напильника, выбитый номер плавки. Трудно было поверить, что Ракитину не хватило именно такой простой вещи.

— Что это?

— Одна из последних работ Бекетова.

Кавелин передал брусок Обручеву. Металл оказался тяжёлым и прохладным.

— Александр Павлович считает результат посредственным, — продолжил Пётр Алексеевич. — Что в его случае означает: железо лучше обычного корпусного, после повторного нагрева ведёт меньше, удар держит прилично. Для основной работы ему этого мало. Для артиллерийского испытания вполне может оказаться достаточно.

Обручев повертел брусок. Теперь его можно было принять по ведомости, взвесить, испытать, а результат занести в журнал. Иван Платонович поднял глаза.

— Давно он у вас?

— Несколько недель.

Ещё четверть часа назад Ракитин положил перед ним пустой лист и заставил признать, что департамент не предъявил артиллерии ни одного образца. А нужный кусок металла всё это время лежал в двух коридорах отсюда, завёрнутый в серую бумагу.

— Теперь я понимаю вашу улыбку. Вы ждали, что за этим металлом рано или поздно придут.

Кавелин возражать не стал.

— Я ждал, что от нас потребуют предъявить результат. Не знал лишь, когда это случится и через кого придёт вопрос.

— И давно вы решили, что одних ведомостей для этого окажется мало?

— Мне уже приходило в голову, что у нас попросят не ведомость, а металл. Бекетов как раз собирался отложить этот образец к прочим неудачам.

— И вы решили сохранить его на такой случай.

— Я решил сохранить хороший металл. Случай нашёлся сам.

— Разумеется. Совсем другое дело.

За окном серел февральский день; на стекле возле рамы собралась тонкая полоска льда. Из двора доносился скрип полозьев, где-то ниже хлопнула дверь. Департамент жил своим обычным днём. Люди носили папки, переписывали отношения, ставили номера. Несколько часов назад этот порядок казался Ивану Платоновичу одной из немногих вещей в мире, которым можно доверять.

Кавелин спросил:

— Что вам сейчас от меня нужно, Иван Платонович?

— Сейчас мне нужно, чтобы через семь дней Ракитин получил то, за чем обещал вернуться. Мне понадобится всё, что можно предъявить без лишних объяснений: номер плавки, состав в допустимой части, запись о ходе работы и результаты проб. И подтверждение, что этот металл действительно получен в ходе тех самых опытов, которые четырнадцать месяцев проходят по нашим книгам.

— Всё это есть.

— Одним образцом я всё-таки ограничиваться не хочу. Нужно дать им несколько кусков одной плавки.

— Разумно. В Корпусе я выясню, сохранилось ли что-нибудь от той плавки. Если нет, придётся повторить её, насколько возможно сохранив прежний порядок работы.

— Вы говорите о повторной плавке с такой уверенностью, что я начинаю подозревать: мы знакомы с разными Александрами Павловичами.

— С тем же самым, Иван Платонович. Поэтому до новой плавки мне ещё предстоит разговор с её автором.

— И насколько долгий?

— Это будет зависеть от того, насколько сильно он успел привязаться к очередной неудаче.

Иван Платонович хотел начать с подписи. Сказать про уголь, перевозки, отношения в другие ведомства, про то, сколько раз его канцелярия вытаскивала эту работу из мелких служебных ям. Всё это было правдой, но сейчас прозвучало бы счётом, предъявленным после ссоры, а Обручев терпеть не мог плохих счетов.

— Знаете, что меня во всём этом занимает, Пётр Алексеевич? Вы заранее подумали о металле. Подумали, что однажды его потребуют предъявить. Даже о Бекетове подумали, который, судя по всему, охотно отправил бы хороший результат обратно в печь только за то, что тот недостаточно интересен. А о том, через чью канцелярию придут спрашивать, — нет.

— Нет. Не подумал.

Обручев приготовился спорить. Спорить оказалось не с чем.

— Я рассчитывал, что первый такой вопрос придёт обычным путём через Егора Дмитриевича. Ракитин предпочёл частный визит к вам, а этого я не предусмотрел.

— Он выбрал правильный путь, — заметил Иван Платонович. — Пришёл к человеку, через которого четырнадцать месяцев проходят бумаги по этому делу. Я на его месте сделал бы то же самое. Как, полагаю, и вы.

— Скорее всего.

— Вот теперь вы снова начинаете меня раздражать.

— Почему?

— Потому что полковник Ракитин сегодня тоже оказался прав. Вы оба удивительно разумные люди, Пётр Алексеевич. Только между двумя вашими разумными решениями почему-то оказался я.

На этот раз Кавелин не улыбнулся.

— Иван Платонович, я действительно поставил вас в положение, в котором вы не должны были оказаться.

Обручев ждал привычного «однако», ссылки на обстоятельства, уточнения, которое отнимет половину признания. Продолжения не последовало.

— Вот это я и хотел услышать с той минуты, как вошёл.

— Иван Платонович, в Корпус я поеду сегодня. Нужно поднять записи по этой плавке.

Обручев представил Александра Павловича, которому сообщают, что одна из его неудач внезапно понадобилась артиллерии, и впервые за весь день испытал к Ракитину почти дружеское сочувствие.

— Вы сами будете объяснять ему, что его неудача внезапно понадобилась артиллерии?

— Придётся.

— Тогда бумаги пришлите уже после того, как Бекетов закончит объяснять вам, почему государство губит науку.

— Обычно он начинает с науки, затем переходит к государству, а заканчивает лично мной. Последовательность меняется редко.

— Удобный человек. Хотя бы заранее известно, в чём виноват. Оставьте металл пока у себя. Как соберёте остальные материалы, передадите всё вместе. Мне нужен комплект, который можно положить перед Ракитиным без дополнительных объяснений.

— Думаю, понадобится пара дней.

— Семь дней у нас есть, — напомнил Обручев. — Я сегодня успел проникнуться уважением к этому числу и намерен истратить его разумно.

Иван Платонович взял со стола ракитинскую выписку.

— Всего доброго, Пётр Алексеевич.

Он вышел прежде, чем Кавелин успел ответить. В наружной комнате дежурный чиновник поднялся из-за стола быстрее необходимого.

Видимо, последние четверть часа он провёл в особом состоянии канцелярского любопытства, когда служащий ничего не слышал, ничего не видел и потому знает почти всё. На этот раз Обручев ответил на поклон и вернулся к себе уже обычным шагом.

Вернувшись в кабинет, Иван Платонович положил ракитинскую выписку на зелёное сукно и заметил карандаш, брошенный перед уходом поперёк письменного прибора. Он уложил карандаш в привычный паз точно по краю. Потом поправил ещё на волос, хотя необходимости в этом уже не было.

Только после этого потянулся к следующей бумаге.

* * *

Петербург, вечер того же дня.

Кавелин выехал на Васильевский остров, когда февральский день уже начал сдавать город сумеркам. Над Невой ещё держалась бледная полоса света, холодная и плоская. Снег на набережной отливал сизым, колеи темнели, а окна первых этажей загорались одно за другим, опережая фонари. Фёдор берёг лошадь на поворотах, полозья возка сухо шуршали по утрамбованному снегу.

Пётр Алексеевич придерживал портфель на колене. Разговор с Обручевым закончился лучше, чем начинался. Иван Платонович умел возвращаться к делу даже после того, как дело наступало ему на горло. Кавелин ценил в людях такую способность и сегодня запоздало вспомнил, что ценность вовсе не освобождает от обязанности обращаться с нею осторожно.

Кавелин забрал образец скорее из привычки не выбрасывать полезное, чем ради готового плана. Сегодня план пришёл за ним сам, в мундире полковника артиллерии. Он усмехнулся и сразу вспомнил лицо Обручева. Улыбаться, пожалуй, действительно не следовало.

Фёдор свернул к Горному корпусу. Кавелин потянулся к застёжке портфеля, мысленно переходя к предстоящему разговору с Бекетовым.

Александр Павлович наверняка объявит повторение старой плавки бессмысленной тратой угля, затем докажет это четырьмя способами и в конце всё-таки согласится, если правильно выбрать момент между третьим и четвёртым доказательством.

Лошадь вдруг сбилась с ровного хода. Фёдор натянул вожжи.

— Тише, тише…

Возок пошёл тише, и Кавелин оторвался от портфеля. У ворот Корпуса, где в этот час обычно оставались часовой да несколько запоздавших воспитанников, теперь теснились кадеты и мастеровые.

Двое солдат раздвигали людей, освобождая проезд, через улицу один за другим бежали с вёдрами; вода выплёскивалась на утоптанный снег и сразу темнела на нём. Между спинами мелькнула мокрая лошадиная шея, затем показался край пожарной повозки.

Лошадь в упряжи беспокойно била копытом, мотая мокрой от пены мордой; пар от неё шёл гуще, чем от людей. Возле пожарной трубы четверо в мокрых шинелях мерно налегали на длинные рукояти насоса, ещё двое удерживали тяжёлый кожаный рукав, который дёргался при каждом толчке воды. У бочки черпали вёдрами, торопливо плескали мимо, и снег под ногами уже успел превратиться в неровный серый лёд.

Кавелин открыл дверцу прежде, чем возок остановился.

— Что там?

Фёдор встал на козлах, вытянул шею.

— Дым, Пётр Алексеевич! Со двора!

В воротах показались двое мастеровых, тащившие третьего под руки. Человек был без шапки; голова бессильно моталась при каждом шаге, каблуки оставляли две борозды в снегу. Через плечо белой рубахи тянулась широкая полоса копоти. Кавелин уже выбирался из возка, пока Фёдор ещё пытался придержать лошадь.

— Оставайся здесь! И возок с проезда убери!

Он ступил в снег и только после оклика Фёдора обернулся.

— Пётр Алексеевич! Портфель-то!

Кавелин обернулся. Портфель остался на сиденье.

— Убери под сиденье и глаз с него не спускай!

Ещё несколько минут назад бумаги внутри казались ему главной неприятностью нынешнего дня. Кавелин захлопнул дверцу и пошёл к воротам.

До ворот оставалось несколько шагов, когда дым добрался до него. В лицо потянуло мокрой сажей и горелым деревом, к ним примешивался сухой жар нагретой кладки и ещё какой-то едкий, знакомый дух из лаборатории.

Пётр Алексеевич задержал дыхание. Мороз дым не рассеивал, а прижимал к стенам; серые клубы ползли вдоль двора почти у самой земли, и люди возникали из них лишь в нескольких шагах, сперва голосом и стуком сапог.

У ворот дорогу ему заступил часовой из внутренней стражи Корпуса. Кавелин видел этого солдата здесь не раз, хотя имени не знал. Тот уже поднял руку, собираясь остановить очередного любопытного, но, всмотревшись сквозь дым, опустил.

— Внутрь сейчас нельзя, ваше высокоблагородие!

— Лаборатория?

Солдат быстро кивнул.

— Оттуда и пошло! Снизу!

За воротами дым стал гуще и сразу стало труднее дышать. Кавелин пошёл вдоль стены, пропуская людей с вёдрами. Теперь его занимало только одно: найти среди этой толчеи два знакомых лица.

У подвального спуска работала пожарная труба. Кожаный рукав шёл по двору тяжёлой мокрой змеёй, на сгибах уже белел лёд. Двое пожарных держали медный ствол, ещё несколько человек менялись у насоса.

Чуть в стороне кадеты передавали вёдра, сбиваясь с цепи всякий раз, когда из двери выносили очередной ящик или прибор. Кто-то ругался из-за прохода, кто-то кашлял, кто-то требовал воды, и среди этих голосов Кавелин тщетно пытался услышать Бекетова или Анну.

Возле спуска распоряжался брандмейстер, широкоплечий мужчина с мокрыми усами и шинелью, потемневшей от воды почти до чёрного.

— Проход свободным держать! Вёдра вправо! Вправо я сказал!

Двое пожарных протащили мимо Кавелина обгоревшую деревянную раму. От неё ещё шёл дым, и пришлось отступить к стене. В этот момент через двор пробежал служитель Корпуса. Кавелин схватил его за рукав.

— Александр Павлович где?

Служитель остановился так резко, что едва не налетел на него плечом. Глаза слезились от дыма.

— Здесь был, ваше высокоблагородие!

— Где здесь?

Тот обернулся к подвальному спуску.

— Из лаборатории вышел. Потом обратно пошёл.

Кавелин почувствовал, как пальцы сами сжались на мокрой ткани.

— Анна Сергеевна?

— Здесь была… у двери… Только что. — Служитель оглянулся через плечо, пытаясь найти её среди людей.

Он отпустил служителя и направился к подвальному спуску. Анна по крайней мере выбралась, а Бекетов, следовательно, сделал именно то, чего от него и следовало ожидать в любой ситуации, где здравый смысл мешал добраться до интересного металла.

Брандмейстер заметил его, когда Пётр Алексеевич подошёл слишком близко.

— Назад, сударь!

— Там человек!

— Там сейчас много чего! — крикнул брандмейстер, отворачиваясь.

Кавелин собирался ответить, как из двери ударил новый клуб дыма. Пожарный со стволом отвернулся и прижал щёку к плечу, второй навалился на рукав. Струя ушла внутрь; через несколько мгновений из проёма выполз белёсый пар.

— Пётр Алексеевич! — знакомый голос раздался справа.

Кавелин повернулся. Анна стояла у открытой двери соседнего помещения, куда сносили вынесенное из лабораторного крыла. Рядом на снегу лежали ящики, свёрнутые карты, какие-то бумаги под мокрым брезентом.

Сама она прижимала к груди толстый журнал. Правый рукав платья промок до локтя и покрывался коркой льда, волосы выбились из-под чепца, по щеке от виска к подбородку прошла полоса копоти. Пётр Алексеевич сразу же направился к ней, Бекетова рядом не было.

— Вы в порядке? — спросил Кавелин, подойдя, и тут же посмотрел ей за плечо. — Где Бекетов?

— Да. Александр Павлович… — Анна торопливо вдохнула и закашлялась. Журнал качнулся в её руках, она попыталась прижать его крепче, но пальцы слушались плохо. — Мы вышли вместе… Он был рядом, потом… вернулся.

На последних словах её голос сорвался. Новый приступ кашля заставил Анну качнуться, и Кавелин подхватил её за локоть, отвёл от цепи с вёдрами и поставил у каменной стены.

— Я в порядке!

— Анна Сергеевна, у меня сегодня уже достаточно людей, которые считают себя в порядке вопреки очевидному.

Она хотела возразить, но снова закашлялась и прислонилась плечом к стене. Журнал по-прежнему был прижат к груди. Анна подняла голову и сразу посмотрела к подвальному спуску.

— Пётр Алексеевич, он там уже несколько минут.

Каждый человек, появлявшийся в дыму, заставлял её чуть подаваться вперёд, и каждый раз плечи снова опускались, когда лицо оказывалось чужим.

— Выйдет.

Анна повернулась к нему. Обычно она просила оснований для такого утверждения. Сейчас только кивнула.

— Он вернулся за образцами, — добавила она тише.

Кавелин посмотрел на чёрный проём подвального спуска и стиснул зубы. Александр Павлович уже однажды получил по голове из-за куска металла; теперь, похоже, решил отдать за другой всё остальное.

Вдруг из темноты под лестницей раздался кашель. Двое пожарных появились в проёме одновременно. Между ними, согнувшись, шёл Бекетов. Анна сразу оттолкнулась плечом от стены и выпрямилась. Кавелин почувствовал, что она уже держится сама, отпустил её локоть и шагнул к Бекетову.

Александр Павлович был без сюртука. Волосы с одной стороны были подпалены, лицо почернело от копоти, мокрая рубаха прилипла к плечам. В обеих руках он держал небольшой деревянный ящик.

Один из пожарных попытался отобрать его.

— Брось!

— Руки убрали!

— Ты сейчас сам ляжешь!

Бекетов дёрнул ящик к себе и тут же закашлялся так сильно, что согнулся пополам. Пальцы на крышке ослабли, и Кавелин без лишних переговоров забрал коробочку к себе. Александр Павлович попытался удержать её уже запоздало.

— Отдайте!

— Нет!

Бекетов поднял голову и увидел, кто именно забрал ящик.

— Пётр Алексеевич…?

В подвале что-то рухнуло. Звук пришёл через камень, глухой и тяжёлый. Люди у спуска разом отшатнулись; пожарный, державший медный ствол, пригнулся, второй навалился на рукав всем телом. Из продуха у самого снега выплеснулся дым, густой, с рыжим отсветом внутри.

Брандмейстер обернулся на крик:

— От окна! К стене, мать вашу!

Кавелин успел заслонить лицо рукой. В узком подвальном окне стало светло. Сперва белёсое сияние за дымом, затем стекло треснуло от края к краю и осыпалось наружу. Огонь вырвался следом, лизнул снег и тут же пригнулся под струёй воды. Пар ударил вверх горячей серой стеной. Бекетов шагнул к спуску прежде, чем Кавелин успел понять, что он делает и ухватил его за предплечье.

— Александр Павлович!

Бекетов попытался высвободиться. Сил на это оказалось меньше, чем желания, после первого движения его снова согнул кашель.

— Там шкаф, — выговорил он, отдышавшись. — Я до нижней полки не дошёл!

— И уже не дойдёте!

— Пётр Алексеевич, там осталось почти всё, с чем мы работали последние месяцы…

Кавелин не отпустил руку.

— А у меня пока остался один металлург. Предлагаю этим преимуществом не разбрасываться.

Бекетов поднял на него воспалённые от дыма глаза.

— Вы сейчас совершенно невыносимы.

Голос ещё хрипел от дыма, но привычная бекетовская интонация возвращалась вместе с дыханием.

— Значит, начинаете приходить в себя!

Брандмейстер подошёл к ним быстрым шагом. Вода стекала с полей его шинели; на усах осела мокрая сажа.

— Кто из вас знает нижние помещения?

Анна и Бекетов ответили одновременно.

— Я!

Брандмейстер перевёл взгляд с девушки с журналом на человека с подпалёнными волосами.

— Вы оба останетесь здесь! Мне нужны ответы, а не ещё двое на руках.

— Я могу провести вас, — хрипло произнёс Бекетов.

— Вы сейчас себя до стены не проведёте!

Бекетов открыл рот. Анна тихо сказала:

— Александр Павлович!

Бекетов посмотрел на неё, потом на Кавелина и с явным усилием проглотил ответ. Брандмейстер встал так, чтобы видеть и подвальный спуск, и боковую дверь хозяйственного крыла.

— Если туда нельзя, мне нужен другой ход. Что за стеной лаборатории?

— Малый склад. За ним хозяйственный коридор. В склад можно попасть отсюда, если пройти через ту дверь и повернуть направо.

— Между ними дерево?

— Да, перегородка деревянная, — ответила она. — Полки тоже.

— Уголь?

— Левее, — вмешался Бекетов и показал рукой. — Но до него огню ещё нужно пройти склад.

Брандмейстер посмотрел на дым, который уже выбивался из-под навеса над спуском.

— Он, кажется, не спрашивает разрешения.

Бекетов хотел что-то сказать, но пожарный уже продолжил:

— Печь с какой стороны?

— Правее склада. Сегодня её погасили ещё засветло.

— Кто гасил?

— Я.

Теперь брандмейстер впервые посмотрел на него не как на помеху.

— Это мне пригодится. Через хозяйственный коридор к перегородке выйдем?

Анна кивнула:

— Выйдете. Только возле старых тиглей проход узкий.

Он уже разворачивался к своим людям.

— Савельев! Багры сюда! Двоих со мной через боковую дверь!

Пока брандмейстер собирал людей у боковой двери, Кавелин впервые смог отступить на несколько шагов и увидеть двор целиком.

Хаоса, которого он ожидал, почти не было. Насос бил ровно, с тяжёлым деревянным стуком; возле бочки люди менялись, не прекращая качать. Вёдра шли по цепи к спуску, пустые возвращались вдоль стены. Кто-то уже догадался сыпать золу на ледяную корку под ногами, и чёрная дорожка росла через двор вслед за бегущими.

Из соседних помещений выносили всё, что могло либо загореться, либо погибнуть от воды. Два кадета тащили ящик с минералами, третий прижимал к груди свёрнутые карты. За ними мастеровой волок небольшую конторку, которая цеплялась ножкой за порог.

Огонь пока оставался внизу. Из подвального окна валил дым, возле спуска чернела обгоревшая рама, но выше фасад оставался чистым. В нескольких окнах стояли люди, распахивая створки от дыма. Кавелин заметил, что Анна всё это время держит журнал обеими руками. Обложка намокла, угол разбух от воды, на корешке проступила чёрная полоса.

— Что вы успели взять?

Анна посмотрела на книгу так, словно только теперь вспомнила, что она у неё в руках.

— Сегодняшний журнал. Январскую таблицу. Несколько листов из малого шкафа.

Она замолчала.

— Остальное осталось там?

Анна кивнула. Кавелин знал её достаточно хорошо, чтобы не спрашивать, сколько именно означало «остальное». Анна Сергеевна помнила каждую пропущенную строку лучше, чем другие люди помнят потерянные деньги. Бекетов тем временем смотрел не на журнал, а на коробочку в руке Кавелина.

Только теперь Кавелин обратил внимание на ящик в своей руке. Намокшее дерево холодило ладонь, однако один угол всё ещё хранил тепло. Бумажная перевязь размокла и прилипла к крышке, сургуч по краям растрескался от жара. Под копотью ещё можно было разобрать надпись рукой Анны: «В-1. Остаток после № 40. Две доли». Пётр Алексеевич поднял глаза на Бекетова.

— Старый?

— Он самый.

Александр Павлович произнёс это с таким облегчением, что Кавелин наконец понял, ради чего тот полез обратно в дым. И почему Бекетов смотрел на маленькую коробочку, как иной человек смотрит на вынесенную из пожара шкатулку с семейными бумагами.

— Свинец внутри?

— Не вскрывал. Печать была цела, когда я схватил коробку. Если оболочка разошлась от жара, узнаем потом.

Кавелин перевёл взгляд на подвальный спуск.

— А вторая проба?

Бекетов тоже посмотрел туда. Дым у лестницы на мгновение поредел, и за ним проступила мокрая каменная стена.

— Осталась в шкафу.

Кавелин вновь посмотрел на Александра Павловича, тот всё ещё следил за спуском, словно ждал минуты, когда пожарные отвернутся.

— Даже не думайте!

Бекетов сердито вытер мокрое лицо ладонью.

— Пётр Алексеевич, если новая проба там погибнет, мы окончательно останемся с двумя долями материала, происхождение которого сами только что перестали понимать!

— Если вы там погибнете, у нас останутся две доли материала и ни одного человека, который понимает, зачем они нужны! Мне эта арифметика нравится ещё меньше!

Бекетов хотел было ответить, но Анна его опередила.

— Александр Павлович! Даже не пытайтесь! Я вас очень прошу!

— Вы удивительно быстро образовали против меня большинство!

— Для большинства достаточно двух разумных людей, — ответил Кавелин.

— В таком случае я оспариваю способ подсчёта…

Спор прервал крик сверху.

— Эй! Сюда!

Двор откликнулся не сразу. Первый крик утонул в шуме. Парень высунулся дальше и уже сорвал голос:

— Здесь горит!

Брандмейстер замер посреди двора.

— Где?

— Музейная! Дым в коридоре!

Кавелин поднял голову выше. Нижнее пламя било почти у уровня снега. Над ним шёл первый этаж. Свет в окнах был обычным, желтоватым.

Следующий ряд окон тоже оставался чистым. А на третьем из раскрытой рамы уже тянуло дымом. Не густым пока. Узкая серая струя уходила вдоль стены и расползалась под карнизом.

Брандмейстер посмотрел вниз, на подвальный спуск, затем вверх.

— Семёнов!

От насоса обернулся пожарный.

— Вторую трубу во двор. Четверых наверх! Через главную лестницу, не через это крыло!

— Здесь людей снимем?

— Ни одного! Внизу держать как держали.

Брандмейстер не снял снизу ни одного человека. Верхний огонь приходилось тушить отдельно. Анна тихо спросила:

— Пётр Алексеевич, между лабораторией и музейной комнатой…

— Знаю! Два этажа.

— Где проходит вытяжной ход? — спросил Кавелин.

— Не там.

— Дымовой?

— Тоже.

Бекетов прищурился, пытаясь разглядеть окна сквозь дым.

— Если огонь прошёл перекрытия, мы должны были увидеть его ниже. Или хотя бы дым.

Кавелин посмотрел на два ряда окон между подвалом и третьим этажом.

— Должны?

— Я сейчас слишком плохо соображаю, чтобы давать вам клятву. Но мне это не нравится.

Кавелину тоже. Наверху снова распахнулось окно. На этот раз в нём появились двое. Первый кадет держал второго под мышки; тот пытался стоять, но голова падала на грудь.

Снизу закричал офицер:

— К лестнице! Не к окну! Кто там?

— Титов надышался!

— Остальные?

— Выводим!

Молодой человек исчез внутри. Через несколько минут его увидели уже на лестнице во двор. Он спускался первым, пятясь, вместе с пожарным поддерживал того самого Титова. Мундир на плече был мокрым, лицо в копоти, волосы прилипли ко лбу.

Титова приняли снизу. Кадет отпустил его и сразу повернулся обратно.

— Аносов!

Голос офицера остановил его на первой ступени.

— Куда?!

— Там чертежи остались, господин поручик! И приборы!

— Там пожар остался! Вниз давай!

Кадет оглянулся наверх.

— Мы успеем вынести!

— Я сказал вниз, Аносов!

В этом коротком молчании Кавелин увидел знакомое выражение. Такое же появлялось у Бекетова перед особенно дурным решением: человек уже всё решил и теперь занят исключительно поиском аргументов, почему окружающим следует с ним согласиться.

— Молодой человек, — сказал Кавелин громко, чтобы перекрыть шум насоса и обратить внимание кадета на себя.

Аносов посмотрел на него.

— Если вам непременно хочется сегодня что-нибудь спасти, начните с себя. Всё прочее попробуют люди, которым за это платят.

Кадет перевёл взгляд на офицера, потом снова наверх. Спустился ещё на ступень.

— Так точно!

— Вот и славно!

Кавелин снова поднял голову к фасаду. Из подвального окна по-прежнему валил густой дым, а выше, на третьем этаже, за выбитым стеклом уже металось красное отражение огня. Между двумя очагами оставались два этажа с целыми окнами, и эта странная, почти аккуратная полоса спокойствия теперь цепляла взгляд сильнее пламени.

Струя из пожарной трубы ударила в нижний проём, рассыпалась по камню тяжёлой водой; наверху с треском выбили ещё одно стекло, и наружу вырвался клуб дыма. Кавелин крепче сжал намокший ящик с В-1.