Петербург, январь 1814 года.

Пакет привезли накануне, в восьмом часу вечера. Кавелин, расписавшись в фельдъегерской тетради и оставшись с пакетом наедине, сделал то, чего от себя, признаться, ожидал меньше всего: отложил его до утра.

Соображения тому были представлены самому себе самые основательные. Цифирная работа требует свежей головы, а голова к вечеру была какая угодно, только свежей её назвать взялся бы лишь льстец.

Свеча даёт свет жёлтый и лживый, при котором семёрка глядит единицей, а в разборном деле такая ошибка стоит смысла целой строки. Наконец, человек, засветивший огонь за полночь ради одного пакета, сообщает об этом пакете всему дому больше, чем следует. Пётр Алексеевич поужинал, велел слуге топить с утра пожарче и лёг. Спал, к собственному удивлению, крепко.

Январское утро в Петербурге сначала существовало только на часах. За окнами ещё стояла ночь. Настоящий свет появлялся много позднее, если облака вообще позволяли ему появиться. Кавелин привык вставать раньше солнца и сегодня проснулся в обычный час.

Пётр Алексеевич сам засветил лампу в кабинете и, пока слуга возился с печью в дальних комнатах, запер дверь на ключ. Кабинет за год переменился мало: тот же стол у окна, вытертый локтями до костяного блеска, карта Урала на стене и тонкая трещина по белёной штукатурке возле печной трубы. Прошлой весной Кавелин уже вызывал из-за неё мастера, выслушал цену и велел прийти через год.

Год почти прошёл. Трещина тоже времени даром не теряла: от старой линии возле трубы отошёл короткий новый ус. Пётр Алексеевич посмотрел на него и решил, что весной с мастером о цене уже торговаться не станет.

Пакет лёг под лампу. Три печати — все целы, сургуч без единой каверны; фельдъегерская служба своё дело знала. Под обёрткой лежали три листа: два, исписанных цифирными столбцами, и третий, наружный, короткий, писанный открытым текстом рукою канцелярии: «При сём препровождается…»

Кавелин отложил канцелярский лист в сторону, снял с полки, из-за скучных корешков горных ведомостей, книгу без надписи на переплёте, положил рядом чистый лист, очинил перо и начал.

Работа эта была из тех, что не терпят ни спешки, ни догадки. Группа за группой: найти соответствие в разборной книге, выписать знак или слово, сверить, перейти к следующей. Перо скрипело, за окном по Двадцать первой линии проехали, повизгивая полозьями, первые дровни, в печной трубе тянуло и постанывало.

Кавелин разбирал цифирь без спешки, не пытаясь угадывать слова раньше времени.

«Пётр… Алексеевич…» … «лондонском… мастере…»

Он записал их, снова сверился с лексиконом и продолжил, запретив себе забегать вперёд. К десятому слову рука работала уже сама, а голова, вопреки всей выучке, читала вперёд, поверх пробелов, и то, что она там прочитывала, было устроено занятно — Кавелин оценил устройство прежде, чем смысл.

Депеша была писана условно ещё до цифири. Чиновник, перелагавший её в числа при государевой квартире, видел перед собою странную, но вполне безобидную материю: белый металл, лондонского мастера, давний декабрьский разговор. Даже разобрав цифирь без дозволения, посторонний получил бы слова, но далеко не весь их смысл.

Летом, когда после нападения на Бекетова он мучил донесение государю, упирался в ту же задачу. Открытое письмо опасно. Официальная цифирь прячет содержание от чужих, но показывает его своим, ибо кому-то надлежит превратить слова в числа. Тогда он остановился на условном слоге.

Александр воспользовался тем же принципом, только осторожнее: цифирь скрывала письмо от чужих рук, условный слог — от тех, кто имел право разобрать саму цифирь.

К девятому часу депеша лежала перед ним вся, переписанная набело его собственной рукой. Письмо возвращало к декабрьскому разговору о Волластоне, но теперь рядом с именем английского мастера стояла последовательность, которой прежде не было: кислоты, порошок, давление, жар и молот.

Государь просил проверить не рецепт, а порядок. Отдельно, через Егора Дмитриевича, узнать о тяжёлых примесях в российских золотых промывках. Без огласки и без общего распоряжения.

Кавелин положил лист. О Волластоне он уже знал: англичанин умел получать ковкую платину. Новым оказалось другое — работу с металлом начинали задолго до печи. Сначала сырьё подвергали действию кислот, переводили в раствор, затем возвращали в виде порошка и лишь после этого соединяли давлением, сильным жаром и молотом.

Последние месяцы они всё дальше отступали от самой плавки, проверяя уже не только тигель и добавки, но партии сырья и место его добычи. Теперь приходилось смотреть ещё раньше — на то, что происходило с материалом до лаборатории.

«… получает ковкий белый металл не плавлением…»

Кавелин вернулся к этим словам. Печь у Волластона никуда не исчезала; исчезала необходимость начинать с общего расплава. Пётр Алексеевич был чиновником, а не металлургом и цену собственным догадкам в этих материях знал.

Второе поручение государя было не менее важным. «Есть ли основание искать подобную тяжёлую примесь в наших золотых рудах и промывных остатках».

Кавелин снова посмотрел на карту Урала. При золотых работах пески промывали и прежде, хотя никто ещё не строил на них отдельного большого промысла. Если вместе с золотом в американских песках остаётся тяжёлое белое зерно, вопрос следовало поставить проще: попадалось ли такое зерно нашим людям?

Спрашивать следовало не о платине, а о самом процессе промывки: какие тяжёлые остатки задерживаются на вашгерде, что рабочие выбирают руками и что обычно уходит в бесполезный сор. Такой вопрос можно было послать на Урал, не разбудив половину ведомства.

И последняя строка: «Узнайте через…»

Егор Дмитриевич знал о деле с первого дня. Придумал вместе с Кавелиным ведомственную оболочку, подписывал деньги и распоряжения. Закрывал глаза там, где директору по должности полагалось смотреть особенно внимательно. Но настоящий объём работы Кавелин всё это время отмерял ему порциями: достаточно, чтобы помочь, недостаточно, чтобы тайна получила ещё одного полного хозяина.

Теперь государь сам назвал Егора Дмитриевича. Насколько далеко посвящать его в дело, Александр не указал; решать это предстояло Кавелину.

Чтобы спросить десятки людей о тяжёлых остатках золотых работ и получить ответы ещё до лета, полномочий чиновника по особым поручениям уже не хватало: требовался директор департамента.

Он сжёг черновик разбора в печи, проследив, чтобы лист прогорел до пепла, беловую запись и цифирные листы убрал туда, где им полагалось жить. Потом отпер дверь и позвонил.

Пока слуга чистил шинель, Кавелин перебирал возможные места встречи. На той неделе Егор Дмитриевич собирался на Монетный двор по делу о пробах; Кавелин знал об этом из канцелярских разговоров.

Чиновнику особых поручений вполне естественно было сопровождать директора департамента в казённое место. Отдельной встречи назначать не требовалось, а среди шума мастерских разговор едва ли кто услышит.

* * *

Петербург, Монетный двор в Петропавловской крепости, спустя несколько дней.

Через Неву ехали по льду, наезженной зимней дорогой к крепости. Глядя из возка на приближающийся шпиль, Кавелин вспомнил, что год с небольшим назад уже ехал этим путём к Гурину.

Тогда от него требовалось найти людей и дать делу законный ход. Теперь он снова ехал через ту же реку и вёз Егору Дмитриевичу следующую часть того же дела.

В цехах Монетного двора грохотало так, что удары прессов отдавались в ноги. За стеной визжала сталь, где-то с сухим звоном ссыпался металл. Воздух был горячий, тяжёлый от угольного дыма, масла и кислого духа пробирных работ.

Рабочие оборачивались на проходившее начальство, кланялись и сразу возвращались к делу. Никто ради директора департамента станка не останавливал, и Петру Алексеевичу такой порядок нравился.

Гурин шёл по цехам со здешними чиновниками, останавливался у печей и весов, спрашивал о пробах, расходе и выходе металла. Ответы он сверял с тем, что прежде видел в ведомостях.

Кавелин шёл немного позади, в разговоры здешних чинов не вмешивался и отвечал лишь тогда, когда Гурин обращался к нему.

У пробирной части задержались дольше. Егор Дмитриевич потребовал последние пробы, и здешний чиновник принялся раскладывать перед ним записи и чёрные черепки с крошечными зёрнами очищенного серебра. Пётр Алексеевич смотрел на них с невольным интересом. Пробирщик заранее знал, что именно должен отделить от примесей. Им с Бекетовым уже год приходилось работать в обратном порядке: сперва получить странный результат, а потом выяснять, что его вызвало.

Обход кончился в третьем часу пополудни. Свиту отпустили, а здешний начальник предоставил гостям комнату при пробирной части. Здесь было тепло и тихо относительно цехов; единственное окно выходило на заснеженный двор. На длинном столе стояли весы под стеклянными колпаками. За стеной мерно ухали прессы. Разговор из комнаты дальше двери едва ли было слышно.

Когда за последним чиновником закрылась дверь, Гурин остался стоять у стола. Подождал, пока шаги стихнут в коридоре.

— Пётр Алексеевич. Полагаю, пробы серебра занимают вас нынче менее всего. Извольте.

Кавелин достал из портфеля беловую запись депеши и положил перед ним. Егор Дмитриевич придвинул лист ближе к окну. В первый раз прочёл быстро, до самой подписи. Затем вернулся к середине, перечитал медленнее и задержался на одной строке.

— «Узнайте через Е. Д.», — прочёл он вслух. — Вот, стало быть, и моя очередь? Прежде чем вы начнёте, Пётр Алексеевич, одно слово, чтобы между нами не осталось невыясненного. Я год смотрел, как через мой департамент идёт государево дело, а вы показываете мне столько, сколько требуется для следующей подписи. Рескрипт я видел собственными глазами. Что именно поручено — знал. Почему вам сегодня требуется одна руда, завтра другая и отчего после каждой неудачи список расходов только растёт — уже нет. Я с этим мирился и утешался тем, что при вашей осторожности вы, по крайней мере, свернёте себе шею аккуратно, без брызг на департамент. Это сказано. Более к сему не возвращаюсь.

Он отпустил край листа.

— Теперь рассказывайте. Начните с провала.

И Кавелин рассказал — с провала.

Он рассказывал стоя, вполголоса, под мерные удары за стеной. Начал с сороковой плавки шестнадцатого июля: рассказал о запаздывающем звоне, забоине на молоте и нападении на Бекетова.

Сорок первая, поставленная по той же записи, рассыпалась после первого удара. Сорок вторая подошла ближе: звон вернулся, сердцевина сохранила форму, затем треснула и разрушилась. После неё Бекетов менял жар, время нагрева, количество добавки; сорок восьмая закончилась тем же, чем большинство прежних опытов, — мёртвым металлом.

К концу августа они начали искать ошибку уже за пределами самой плавки. В сентябре потребовали не просто «уральский шлих», а отдельные пробы с точным происхождением, и тогда открылось ещё одно несходство.

— В-1, — сказал Кавелин.

— В-1? — переспросил Гурин. — Это ещё что?

— Моя метка. Под ней в лабораторию шли небольшие пробы Палласова железа из академического собрания.

— Того самого?

— Того самого. Первая проба участвовала в сороковой плавке. Когда её запас пришлось пополнять, мы получили из Академии второй образец. По бумагам — тот же источник. По результату — уверенности в этом всё меньше.

Пётр Алексеевич достал из портфеля две сопроводительные записи и положил рядом.

— Первая проба числилась за старым поступлением Палласовой массы. Нынешнюю бирку переписали при одном из академических переучётов со старой. Сама прежняя бирка утрачена. Вторая проба хранилась в другом шкафу и вошла уже в позднейшую опись. Связь с Палласовым железом там проставлена другой рукой, со ссылкой на реестр, которого мне в Академии найти пока не удалось.

— В выдаче оба образца именуются одинаково. Но документальная дорога у них разная. Между нами и самой находкой — два шкафа, несколько переписанных бирок и почти сорок лет чужой аккуратности.

Гурин перечитал обе бумаги. Потом положил их на стол, выровняв края.

— И вы считали это одним веществом?

— Мы считали одним источником.

— На основании чего?

— На основании надписи на ящике.

Гурин поморщился.

— Пётр Алексеевич. Вы почти год прятали от меня дело государственного значения, чтобы в конце концов признаться, что зависите от почерка кладовщика?

— Если выразиться столь изящно, ваше превосходительство, положение именно таково.

Гурин ничего не ответил. Постучал пальцем по первой записи, придвинул вторую и снова сравнил пометы.

— Хорошо, — сказал наконец Егор Дмитриевич. — О шкафах будем думать. Теперь объясните мне другое. Депеша и ваши академические бирки сошлись у вас в одной точке. Где?

Кавелин коснулся пальцем края государева письма.

— В происхождении. Волластон показывает нам, что для металла имеет значение всё сделанное с ним прежде печи. А вторая часть депеши говорит, где искать сырьё: среди тяжёлых остатков золотых промывок.

— И?

— И я предлагаю пока вообще не искать платину.

— Это любопытный способ исполнить поручение.

— Зато тихий. Если спросить по округам, имеется ли в России платина, через месяц о ней будут рассуждать в трактирах. Я хочу спросить другое: что остаётся после промывки золотосодержащих песков? Что мешает работе, что выбрасывают, что принимают за бесполезный сор?

— Вы предлагаете искать неизвестный металл по мусору?

— Нет. Я хочу получить образцы того, что именно они выбрасывают.

Гурин придвинул к себе чистый лист.

— Сколько округов?

Решили в четверть часа. Гурин, выслушав, сколько займёт обычный круг ведомственной переписки, согласился, что одним казённым путём ограничиваться нельзя.

По горным начальствам надлежало пустить циркулярное предписание. Над словами его Гурин потрудился лично, тут же, начерно, на обороте пробирного бланка, добиваясь той степени скуки, при которой бумага проходит через все руки непрочитанной.

О представлении в департамент, для минералогического обозрения, проб тяжёлых остатков, получаемых при промывке золотосодержащих песков, с точным означением места, времени и обстоятельств добычи.

Гурин перечитал написанное и удовлетворённо кивнул.

— Кто прочтёт, тот уснёт. Сие в нашем деле высшая из похвал.

Одновременно Кавелин должен был действовать частным порядком: через заводчиков, демидовские и другие конторы, где у него был свой ход и где вопрос, заданный за обедом, обгонял казённую переписку месяца на три.

Егор Дмитриевич обещал к сему несколько частных писем, не называющих настоящего предмета дела, но отворяющих нужные двери без дальнейших объяснений.

Уже у двери Гурин задержал Кавелина за локоть.

— Один вопрос, Пётр Алексеевич, без протокола. В декабре, когда вы говорили государю о Волластоне, платину вы действительно ставили в число будущих задач или привели для полноты?

— Для полноты, ваше превосходительство. Как вносят в опись ветхий флигель.

— Вот и я так подумал. — Гурин отворил дверь, и грохот ворвался в комнату. — Утешительно знать, что Провидение читает наши описи внимательнее нас самих.

* * *

Петербург, лаборатория, вечер того же дня.

К Бекетову Кавелин поехал прямо из крепости, не заезжая домой. Он знал за собой привычку: за ночь любая новость успевала обзавестись десятком уточнений и предосторожностей. Эту следовало передать сразу.

Рабочий день в лаборатории заканчивался. Печь уже держала только остаточный жар; пахло углём, окалиной и остывшим чаем. Анна у лампы переносила дневные записи в чистовой журнал. Бекетов сидел перед стеллажом с пробами и перебирал глазами последние неудачные плавки.

Кавелин рассказал им о депеше сразу, ещё не снимая шинели. Про Волластона он сказал кратко: имя Бекетову было известно и без него. Зато подробно изложил другое: английский способ начинался до плавки и полного расплава не требовал.

Потом Кавелин перешёл ко второму поручению государя: искать в тяжёлых остатках золотых промывок то, что прежде считали бесполезной примесью. До конца объяснить замысел он не успел.

— Повторите! — воскликнул Бекетов, вставая.

— Что именно?

— Он получает ковкий металл, не расплавляя его привычным способом?

— Так утверждает донесение.

Бекетов заходил по лаборатории, громко разговаривая уже скорее с самим собой:

— Постойте же… Как? Без расплава? Нет, невозможно. Хотя… постойте. Если сведения верны… Но кислота, потом порошок…

Он резко остановился перед Кавелиным и протянул руку.

— Дайте!

— Нет.

— Почему? — опешил учёный. Анна уже не скрывала улыбки.

— Потому что это государева депеша, Александр Павлович. В руки я её вам не дам.

— Тогда читайте ещё раз, будьте так добры, сударь!

Кавелин медленно прочёл:

— «По слуху, английский мастер получает ковкий белый металл не плавлением: сырьё прежде подвергается действию кислот, затем металл возвращают в виде порошка, соединяют давлением, жаром и молотом».

Кавелин дочитал. Бекетов посмотрел на шкаф. На второй полке стояли две одинаково подписанные коробочки В-1. Бекетов сделал шаг к шкафу и уже взялся за дверцу.

— Александр Павлович.

— Даже не начинайте, Пётр Алексеевич!

— Тогда мы сэкономим время. Первую В-1 вы сегодня не получите. Ни одной из двух долей.

— Пётр Алексеевич… ну почему же так…

— Именно потому, что теперь они могут оказаться единственными двумя долями, которые у нас действительно есть.

За дверцей лежал остаток первой В-1 — те две доли, которые Анна взвесила после сороковой плавки и которые Кавелин велел опечатать. Если одинаковая маркировка ещё не доказывала общего происхождения, именно они могли оказаться единственным сохранившимся материалом удачного опыта. Обе доли умещались в коробочке размером с табакерку.

— Полгода, — произнёс Бекетов, отпуская дверцу. — Полгода я грешил на печь, на поташ, на собственные руки и голову. На Анну Сергеевну грешил, прости меня, Господи, думал, ошибка в записях. А ошибка сидела в шкафу.

Бекетов отпустил дверцу и вернулся к столу.

— Академические записи по обеим выдачам я сегодня показывал его превосходительству. Дороги их расходятся много выше нашего шкафа. Архивы беру на себя: это работа по моему цеху. А вам, Александр Павлович, придётся расширить допрос.

Анна подтянула к себе сентябрьскую таблицу, перечитала верхнюю строку и взяла чистый лист.

Бекетов подошёл к её столу. Кавелин остался возле печи, не вмешиваясь. После разговора с Гуриным ему было любопытно увидеть, что сделают с той же самой мыслью люди, привыкшие проверять её огнём, а не бумагой.

Анна провела пальцем вдоль верхней строки.

— Здесь записано, откуда пришла партия. Но что с рудой делали до неё — нет.

— Дробление. Потом промывка.

Анна провела первую линию и написала: «Дробление». Рядом оставила место для инструмента. Для промывки места понадобилось больше.

— Правильно, — сказала Анна. — Только теперь получается, что мы всё равно начали посередине.

Александр Павлович уже открыл рот для возражения, но задержался. Взгляд его вернулся к старой таблице. Там всё было аккуратно, красиво: происхождение партии, вес, состав, жар, время нагрева, охлаждение, результат. Семь месяцев работы, приведённые в порядок тонкими чернильными линиями.

Он взял журнал за нижний угол и придвинул к себе.

— Вот руда, — сказал Бекетов, указывая на первую графу. — Допустим, мы знаем, откуда её взяли. Вот партия, мешок и проба.

На графе «Состав» Бекетов замолчал. Несколько секунд слышно было только печь. Внутри осыпался прогоревший уголь, и железная заслонка тихо щёлкнула от перемены жара.

— А между ними пусто, — задумчиво произнёс Бекетов.

Анна посмотрела на него и сказала.

— Старые пробы тоже перенесём сюда, — сказала Анна. — Только почти все графы останутся пустыми.

Бекетов придвинул к себе старую таблицу.

— Пусть остаются. Где не знаем, так и пишите: «неизвестно». А для новых спрашивайте, чем промывали, сколько раз, что отделяли первым и что оставалось в тяжёлом остатке.

Теперь Анна писала быстрее, оставляя между новыми пунктами свободное место.

— После промывки?

— Сушка.

— Где?

Бекетов посмотрел на неё.

— Анна Сергеевна, если так пойдёт, через час вы спросите фамилию человека, который нёс мешок от сарая.

Она подняла глаза от бумаги.

— Если две одинаково подписанные пробы дают разный результат, я пока не вижу оснований считать этого человека совершенно безразличным.

Бекетов снова посмотрел на две коробочки В-1 в шкафу.

— Пишите, кто отбирал, чем дробили, где сушили и сколько лежало до отправки. Отдельно — всё, что делали с пробой до лаборатории.

Анна придвинула лист ближе к лампе. Чернила на первых строках ещё блестели.

— А состав?

Бекетов провёл карандашом поперёк старой таблицы, от первой графы к последней.

— Состав оставьте. Перед ним добавьте обработку сырья.

Кавелин уже надевал перчатки, когда заметил среди отставленных проб небольшой металлический брусок — тёмно-серый, ровный, со следами напильника на грани и с выбитым номером одной из последних, безнадёжных плавок.

— А это?

Александр Павлович оглянулся и махнул рукой.

— Ничего интересного. Крепче прежнего, лучше держит повторный нагрев. Обычный хороший металл.

— Насколько хороший?

Бекетов пожал плечами.

— Лучше корпусного железа. После повторного нагрева меньше ведёт, при ударе держится прилично. Для пушки, возможно, полезный.

Кавелин взял брусок, взвесил его на ладони. Брусок был увесистым, ровным, ничем не примечательным.

— Возможно?

— Пётр Алексеевич, по сравнению с сороковой это просто хорошо сделанный металл.

— Государство иногда бывает благодарно и за хороший металл. Дайте во что завернуть.

— Да бога ради, берите. Если эта неудача приведёт в мой подвал ещё одного чиновника, тем более забирайте.

Пётр Алексеевич улыбнулся, завернул образец, попрощался и вышел из лаборатории.

На дворе уже стояла ночь, синяя от мороза. Фёдор дремал на козлах, глубоко втянув голову в воротник; лошадь переступала у стены, и под копытами сухо ломалась корка снега. Кавелин сел в возок и запахнул шинель. Пока Фёдор выбирался на улицу, Пётр Алексеевич оглянулся на тёмный корпус.

У самого цоколя, почти вровень со снегом, желтело узкое подвальное оконце лаборатории. Решётка делила свет на несколько ровных полос. Больше отсюда увидеть было нельзя, да и незачем. Пока там горела лампа, Бекетов наверняка ходил от печи к столу, Анна писала, а через час оба уже спорили бы о том, какую графу забыли добавить к новой таблице.

За последний год начало опыта всё время отодвигалось назад. Сперва они искали правильный состав. Потом выяснили, что мало смешать нужное: важны жар, время и охлаждение. Следом пришлось отступить ещё дальше — к мешку, партии, месту добычи. Сегодня Волластон заставил сделать ещё один шаг: смотреть, что происходило с веществом прежде, чем оно вообще приблизилось к тиглю. Всё это было правильно. И всё же Кавелин чувствовал в этом одну опасность.

Можно было составить безупречную ведомость: откуда взята руда. Можно было расписать путь каждой крупицы от речного песка до молота и однажды решить, что теперь учтено всё. А потом посадить у этой безупречной ведомости другого человека — и получить обыкновенное железо.

Бекетов месяцами разговаривал с металлом, пока любой другой давно написал бы заключение о бесперспективности работ. Анна замечала различие там, где одинаковые строки журнала предлагали считать вещи одинаковыми. Даже Гурин сегодня, получив государев вопрос, первым делом начал думать не о платине, а о людях, которым этот вопрос можно задать так, чтобы они действительно посмотрели в свои отвалы.

Государство особенно любило порядок именно потому, что его можно было передать следующему чиновнику вместе с папкой. С людьми выходило хуже.

Осенью двенадцатого от Кутузова тоже ждали понятного порядка: дать сражение, защитить Москву, отступать лишь тогда, когда отступление можно объяснить на карте. Исполнять военное дело так, чтобы каждый следующий шаг вытекал из предыдущего и никому при дворе не приходилось мучительно объяснять, почему армия делает не то, чего от неё ждут.

Кутузов выбрал армию вместо порядка. Отдал Москву, сохранил людей, дождался, пока неприятель начнёт пожирать собственное наступление, а потом погнал его к границе.

Будь Михаил Илларионович человеком, способным лишь добросовестно исполнить предписанное, государь нынче вряд ли находился бы со своей армией посреди Европы и присылал в Петербург загадки о белом металле.

Нет, подумал Кавелин. Значение имело всё: руда, промывка, порядок действий, жар и каждая чёртова бирка на академическом ящике. Но всё это начинало работать лишь тогда, когда попадало в руки человека, которому мало правильно исполнить опыт. Ему нужен ответ.

— Трогай, Федя.

Фёдор встряхнулся, подобрал вожжи. Возок качнулся, полозья с сухим скрипом пошли по снегу. Кавелин больше не оборачивался.