«В области наблюдения случай благоприятствует лишь подготовленным умам».
Луи Пастер. Речь в Дуэ
Париж, конец октября 1813 года.
За полтора года Огюст Вернье переменился мало, а Париж — сильно. Из-за своей конторки Вернье год за годом наблюдал город и мог бы указать перемены с точностью до месяца.
Летом двенадцатого года Париж шумел. Газеты трубили о Немане, Смоленске и великой битве на Москве-реке; в витринах эстампных лавок пылали раскрашенные гравюры, а мальчишки на мостах играли в казаков, причём в казаки шли по жребию и с неохотой.
К Рождеству тон изменился. Двадцать девятый бюллетень читали вполголоса и по два раза. У Вернье в конторе перестали шутить.
Нынешней осенью, после Лейпцига, люди стали осторожнее уже в другом: всё чаще спрашивали о переводе денег, выписках из актов и доставке сундуков в Женеву. Услышав цену, соглашались сразу. Год назад торговались бы неделю. Империя ещё стояла во весь рост, армия ещё отходила к Рейну, и орлы на печатях глядели грозно, как всегда. Но Вернье шестнадцать лет читал людей по их поручениям, и поручения говорили ему яснее бюллетеней.
О тех временах Вернье теперь вспоминал редко. Тишина, которую Чернышёв купил у него в феврале двенадцатого года, оказалась товаром добротным. Первые месяцы после казни Мишеля Огюст каждое утро отпирал контору с неприятным ожиданием увидеть возле двери людей Савари. Люди не пришли.
Постепенно исчезли и коричневые рединготы. При следующей проверке квартальный комиссар уже не спрашивал про Рейн; его занимали дезертиры и подозрительные постояльцы. А в конце зимы в дверь Вернье постучали два раза и ещё один.
Человек оказался незнакомым. Назвался правильно, оставил деньги и короткое распоряжение: канал сохраняется, работать по возможности. Вернье понял оба слова.
Прежнего дела больше не существовало. Серые листы Мишеля исчезли. Чернышёв находился где-то с армией. Гарнье по-прежнему отсиживался в своём загадочном Лионе. Теперь запросы приходили редко и были куда скромнее: проверить слух о корпусе, узнать фамилию нового коменданта, выяснить, что говорят поставщики о сукне или хлебе.
Иногда приходили деньги, небольшие, но исправные. Вернье отвечал тем, что мог собрать человек его положения, честно сознавая, как это немного. Слух от возчиков, цифра от знакомого поставщика. Фамилия из газеты, проверенная через писаря знакомого нотариуса.
После армий, переписанных полк за полком, — крохи с чужих столов. Вернье, у которого самолюбие имелось, хотя и хранилось, как всё ценное, подальше от витрины, утешал себя рассуждением коммерсанта. Лавка, торгующая по мелочи, всё же остаётся лавкой, пока у неё есть вывеска, весы и хозяин, который отпирает дверь по утрам.
Через несколько дней после первых известий о Лейпциге Вернье сводил очередной сбор.
Сбор был обыкновенный, из трёх источников, и Вернье сводил его вечером, при свече, в задней комнате, на одном листе, своим ровным почерком комиссионера. Первый источник, писарь из интендантства, человек запуганный и оттого добросовестный, давал сведения о магазинах на шампанской дороге — что велено готовить, чего готовить нечем.
Второй, вдова-хозяйка меблированных комнат близ Военной школы, пересказывала разговоры постояльцев-офицеров. Какие полки сводят с какими, кого произвели, кто из генералов в милости. Всё это Вернье записывал сжато, по своей выучке отделяя услышанное от досочинённого, и цену этим сведениям знал: небольшая, но честная цена, хлеб канала.
Третий источник был случайный и в росписи Вернье значился бы последним, если бы Вернье вёл роспись. Оружейный мастер с улицы Ришелье, старик Дюфур, чинивший и продававший господам дорогие пистолеты, состоял с Вернье в приятельстве двадцать лет. Сошлись они когда-то через Гарнье, любившего оружейные замки с той же обстоятельностью, с какой разбирался в книжных переплётах.
К разведке старик касательства не имел ни сном ни духом. Он имел касательство к разговорам, а разговоры оружейника с клиентами стоят иной депеши. На прошлой неделе Дюфур зашёл к Вернье уговориться о пересылке ящика в Лион, засиделся, выпил стакан и среди прочего рассказал, с досадой мастера, историю, которая мучила его самолюбие.
Приносили ему в починку английский пистолет. Вещь контрабандная, понятно, — война войной, а хорошие вещи границ признавать отказывались. Работы лондонской, мастера первостатейного, из тех, чьи изделия покупают на вес серебра.
И вот в затравочном канале стояла небольшая вставка из белого металла. Дюфур сперва сказал, что такого прежде не держал, потом поправился: держать — держал, но в оружии видел впервые. Металл был тяжёлый, тяжелее золота, цветом походил на серебро. Пистолет был далеко не новым, по казённой части это было видно сразу, а вставка оставалась почти без разгара.
— Платина, — сказал тогда Дюфур и постучал ногтем по казённой части ствола. — Слыхали?
Вернье слыхал. Париж тоже слыхал. Ещё Жанети при старом короле делал из неё вещи, за которые иной ювелир продал бы родную тётку вместе с домом.
— Так в чём диковина?
— В том, что это оружие.
Дюфур повернул пистолет к свече.
— Видите затравочное отверстие? Здесь сталь выгорает. Медленно, но выгорает. А это стоит. Пистолет стрелял много, по казённику видно. Платина почти цела.
Он помолчал и добавил уже с профессиональной обидой:
— Сделать одну красивую чашу из платины можно. Сделать десяток хороших вставок, одну к одной, и продавать их оружейникам — совсем другое ремесло.
Рассказ этот Вернье выслушал тогда с удовольствием, но без последствий, как слушают хорошие истории про чужое мастерство. Последствия явились через неделю, вечером, при свече, когда сбор был сведён, и лист почти окончен, а внизу ещё оставалось свободное место.
Вернье сидел над этим пустым местом и держал в памяти рассказ Дюфура, поворачивая его так и этак, словно монету сомнительного достоинства. По всем правилам ремесла — тем немногим, которые он вывел сам, поскольку никто и никогда его этому ремеслу не учил, — истории про белый металл на листе делать было нечего.
Там, на востоке, шла война. Тем, кто платил, требовались магазины, полки и фамилии комендантов, вещи с ясным военным весом. Диковинка из оружейной лавки весила на этих весах меньше золотника.
Но у Вернье имелись и другие весы, конторские, служившие ему тридцать лет без поверки, и на тех весах история тянула странно много.
Вернье вернулся к рассказу Дюфура. Редкий и дорогой металл поставили именно туда, где обычная сталь понемногу выгорала; при этом английский мастер умел делать такие детали одинаковыми и пригодными для оружейной работы. Для простой оружейной диковинки совпадений набиралось многовато.
Вернье тридцать лет жил комиссиями и знал этот род молчания лучше многого другого: так молчат не о пустяках, так молчат о деньгах, и о деньгах больших. А всё, что стоит больших денег и притом стреляет, рассудил он, пододвигая лист, заслуживает хотя бы короткой приписки в донесении. Хотя бы для того, чтобы там, на другом конце, кто-нибудь, кому виднее, решил, что это мусор, и вычеркнул. Вычёркивать должен покупатель, а дело лавки — выставить товар на прилавок.
И он дописал, внизу листа, ровным почерком, отделив от военного чертой:
«К сему присовокупляю. В одном английском пистолете дорогой работы обнаружена при затравочном отверстии вставка из белого металла, называемого платиною. По словам здешнего оружейного мастера, металл сей переносит пороховой огонь и разгар значительно лучше железа.
Сырая платина происходит преимущественно из золотых промывок испанской Америки. Обработка её известна и во Франции, однако английская выделка, по мнению мастера, отличается постоянством и пригодна для оружейной работы.
Сказывают, ковкий металл поступает лондонским мастерам от одного учёного, способ же приготовления сохраняется в тайне».
Вернье перечитал написанное, посыпал бумагу песком и спустя несколько мгновений стряхнул его обратно в песочницу. Основную часть листа занимали магазины, полки, назначения и слухи из военного ведомства. Всё то, ради чего подобные сведения обычно и уходили на восток.
Приписка о белом металле теснилась внизу, отделённая чертой от остального текста. По сравнению со всем, что стояло выше, она выглядела почти посторонней. Огюст ещё раз пробежал приписку глазами: английский пистолет, платиновая вставка, неизвестный лондонский мастер. Ничего, что требовало бы от него дальнейших действий. Он сложил лист и убрал его до отправки.
Из всего написанного за вечер именно приписку о белом металле Вернье считал наименее существенной.
Париж, министерство полиции, те же недели.
Дезорм сводил донесения. В этом и состояла почти вся его служба. Молодые чиновники министерства предпочитали наблюдение, переодевания и задержания. Дезорм предпочитал стол, на котором можно было положить рядом две бумаги и проверить, совпадают ли имена, адреса и суммы.
После Лейпцига работы прибавилось. На антресоли несли донесения о разговорах, иностранцах, дезертирах, подозрительных письмах и переводах денег.
Прошлой зимой, разбирая остатки дела Мишеля, Дезорм заметил то, чем следствие почти не занималось: посредников. Мишеля казнили, русский полковник уехал, несколько служащих прошли по делу. А дорога, которой сведения уходили дальше, осталась обозначена одной строкой: «через неустановленных посредников».
Следствие торопилось к приговору, и формулировки «через неустановленных посредников» тогда оказалось достаточно. Дезорм завёл отдельную папку и стал складывать туда всё, что касалось дороги за пределами военного ведомства.
За полтора года само пришло одиннадцать листов, и нынче утром явился двенадцатый. Дезорм разложил их на столе, от чернильницы до края, и принялся читать не лист за листом, а лист против листа.
Вот выписка из реестра менялы с улицы Вивьен: в феврале двенадцатого года и затем в марте нынешнего некое частное лицо меняло векселя на предъявителя женевского происхождения. Суммы были умеренные, но одинаковые до су. Дезорм отметил это отдельно: так выглядел не случайный обмен, а регулярный платёж.
Вот донесение о закрывшейся в двенадцатом году переплётной мастерской на улице Паршменри, близ Сен-Северена: хозяин отбыл в Лион, к брату. Запрошенный по случаю лионский комиссариат ответил лишь через полгода, со свойственной провинции неторопливостью: человек такого имени патента в Лионе не выправлял, а брата его там отыскать не удалось.
Вот показание отставного полицейского осведомителя, пересказанное с чужих слов и оттого дважды подозрительное, но занятное. В оны годы русское посольство получало часть частной почты «через торговых людей правого берега, из коих один держал комиссионную контору».
Вот лист из давнего дела о контрабандной пересылке в Митаву, кончившегося ничем: задержанный возчик показал, что тюк принял «в конторе, где берутся за всякую пересылку и ведут книгу строго», названия же вспомнить не мог. Вот, вот и вот — ещё семь листов, каждый порознь стоивший меньше бумаги, на которой был писан.
Двенадцатым утром легла выписка из ведомости комиссионных контор, имевших постоянные сношения с заграничными торговыми домами. Среди прочих значился Огюст Вернье, шестидесяти одного года, улица дю-Май. Патент исправен. Контора действует шестнадцать лет. Корреспонденты в Женеве, Франкфурте и Гамбурге.
В приложенной копии старой квартальной проверки Дезорм нашёл ещё одну строку: в марте двенадцатого года комиссионеру отдельно задавали вопрос о корреспондентах за Рейном.
Само по себе — ничего. Комиссионер вправе иметь корреспондентов в Женеве, Франкфурте и Гамбурге; ради таких сношений он, в конце концов, и держит контору.
Улица Дю-Май уже встречалась ему в этой папке. Дважды. Контора, «где ведут книгу строго», по приметам возчика стояла в той стороне. И меняла с улицы Вивьен — в десяти минутах ходу.
Он вернулся к столу, передвинул листы, выстраивая их по-новому. Когда все двенадцать листов оказались на одном столе, Вернье впервые появился сразу в нескольких местах дела. Для ареста этого было мало. Даже для обыска пока мало. Зато оснований проверить Вернье хватало. Дезорм начал с трёх запросов. Он никого не послал ломать двери. Придвинул три чистых листа, обмакнул перо и вывел наверху каждого адрес.
В управление прямых налогов — о патенте Вернье и всех переменах по нему за десять лет. Квартальному комиссару — о ежегодных проверках означенной конторы, с приложением записей. На почтамт — о заграничной корреспонденции конторы за последние два года, буде таковая проходила регистрацию.
Дезорм перечитал три записки, поставил дату и сложил их в исходящую папку. Ответы придут не одновременно. Из управления прямых налогов раньше, с почтамта позднее; квартальный комиссар, вероятно, пришлёт целую пачку старых проверок, хотя Дезорму понадобится одна строка.
Он завязал тесёмки на тонком деле. По опыту на такую работу уходило месяца два, иногда три. Дезорма это устраивало. Торопиться он не собирался.
Париж, начало ноября 1813 года.
Вечером, когда на улице уже зажгли фонари, в контору вошёл молодой человек в партикулярном платье и попросил рассчитать пересылку нот в Страсбург. Вернье взвесил свёрток, назвал цену и принял деньги. Среди монет лежало то, чего там быть не должно.
Откуда пришло предупреждение, Вернье не знал. Кто-то заметил движение бумаг раньше, чем оно дошло до его двери: на почтамте, у квартального комиссара, в самом министерстве. Гадать было бесполезно.
Важно было другое. Старый знак по-прежнему кто-то помнил. Он означал: «Конторой интересуются. Парижский канал спит». Вернье запер в тот вечер контору поздно. Отпустил приказчика, затворил ставни, сел в задней комнате при одной свече. Выложил перед собой из тайного места всё, что там лежало.
Лежало немного, ремесло по возможности жиру не нагуливает: два платёжных знака, записка о фамилиях комендантов, ждавшая оказии, и сведённый октябрьский лист — магазины, полки, назначения, а под чертой — приписка о белом металле.
Дальше следовало то, чему Вернье никто никогда не учил и что он исполнил тем спокойнее: платёжные знаки и записка отправились в печку сразу, без церемоний. Мелочь, восстановимая мелочь.
Оставался октябрьский лист. Если бы оказия уходила завтра, Вернье не задумался бы. Магазины, полки, назначения — война прежде всего. Но знак среди монет означал другое: канал спит.
Следующая оказия могла появиться через неделю, через месяц, к весне, а могла не появиться вовсе. Огюст разгладил лист и прошёл его сверху вниз.
Сведения о магазинах на шампанской дороге были добрыми. Две недели назад — превосходными. Но после Лейпцига французская армия уже откатилась к Рейну, приказы менялись вслед за дорогой, и Вернье понятия не имел, какие из записанных им распоряжений действовали сегодня. Пока бумага дождётся нового пути на восток, цена её могла упасть до нуля.
С полками было то же. Назначения генералов проживут немного дольше, но и ради них рисковать последним листом смысла не было. Под чертой оставалась приписка о белом металле. Вернье перечитал её.
Приписка о платине устареть не могла: английский пистолет, особая выделка и неизвестный лондонский мастер через месяц будут значить то же самое.
Вернье придвинул чистый лист и переписал только приписку о белом металле. Медленно, без сокращений, сохранив и оговорку о том, что имя лондонского учёного установить не удалось. Закончив, он положил оба листа рядом и сверил строку за строкой.
Октябрьский сбор Вернье сжёг целиком. Дождался, пока исчезнет последняя строка, растёр пепел и высыпал его в печку. Копия приписки о белом металле осталась на столе. За ставнями кто-то прошёл по улице и остановился. Вернье прислушался. Через несколько секунд шаги продолжились.
Следующие месяцы ему предстояло быть образцовым комиссионером: посылки, счета, векселя, журналы, никаких лишних посетителей и ни одной бумаги, которой нет в приходной книге.
В его годы скука давалась уже без труда.
Ноябрь — начало декабря 1813 года. Дорога.
Дальнейший путь парижской приписки восстановить во всей точности потом уже никто не смог бы. Цепь для того и строилась слепой, чтобы каждый человек знал предыдущую дверь и следующую, но не весь коридор.
Верный случай явился к Вернье через две недели, в середине ноября, и имел вид почтенного эльзасского виноторговца. К старой сети тот отношения не имел: дважды в год приезжал в Париж по собственным делам и заодно увозил для знакомых мелкую оказию — письма, книги, ноты. Именно такой путь Вернье сейчас и устраивал: человек ехал своим обычным маршрутом и понятия не имел, что везёт.
В багаже виноторговца, среди образцов, счетов и двух книг для знакомых, ушёл в Страсбург небольшой том проповедей. Под задним форзацем лежала сложенная парижская приписка. Адресат книги существовал на самом деле, но до вручения том должен был пройти через человека, державшего запасной страсбургский адрес.
Страсбург, конец ноября 1813 года.
Человек, державший страсбургский адрес, прежде служил по аптекарской части, знал латынь и в мирные годы выписывал учёные журналы. Поэтому на словах о ковкой платине задержался.
Несколько лет назад от базельского торговца химическими приборами он слышал похожую историю. Английскую платину хвалили не только за чистоту. Говорили ещё одну странную вещь: лондонский мастер не начинал с плавки.
Он перечитал парижскую приписку и на полях копии сделал первую за всю свою службу запись от себя:
«По сведениям, слышанным прежде от торговых людей в Базеле, английский способ состоит не в плавлении сырой платины. Металл прежде переводят посредством кислот в раствор, затем вновь получают в виде мелкого порошка, который соединяют давлением и сильным жаром и после того обрабатывают молотом. За точность сего не ручаюсь. Способ приписывают лондонскому доктору Волластону».
Так в бумаге впервые появились имя Волластона и предполагаемая последовательность обработки.
Дальше дороги разошлись. Оригинал ушёл через Швейцарию и застрял в Базеле до весны, среди грузов, писем и людей, пережидавших войну. Копия с припиской пошла на северо-восток, через земли, занятые союзными войсками. Французская почта там уже рассыпалась, новая ещё складывалась, зато бумаге с верным русским знаком дорога открывалась легче, чем годом прежде.
Франкфурт-на-Майне, конец ноября 1813 года.
Пятого ноября во Франкфурт прибыл Александр. Вместе с государем разместилась его Главная квартира; следом город заполнили штабы, канцелярии, дипломаты, курьеры, поставщики и те многочисленные люди, которые всегда возникают там, где несколько государей одновременно решают судьбу Европы.
В гостиницах жили по трое в комнате особы, привыкшие к дворцам. На Цейле теснились кареты с гербами дюжины государств. В биржевом зале говорили разом на пяти языках, и по меньшей мере на трёх из них лгали.
В том же городе, в наёмных комнатах без вывески, работали люди Главной квартиры, о которых в реляциях упоминали редко. Они принимали и разбирали то, что стекалось к русским из разных концов Европы: донесения, частные письма, слухи, выписки, торговые сведения.
Копия попала к одному из чиновников, приписанных к разбору иностранных сведений при Главной квартире. Он прочёл её под вечер, сидя в конце длинного стола, заваленного донесениями, письмами и выписками.
За день через его руки прошло несколько десятков бумаг. Большая часть отправилась в короб с теми сведениями, которые устаревали раньше, чем их успевали проверить: газетные слухи, пересказы, добровольные доносы и предложения услуг от людей, чьи услуги стоили дороже неприятельских.
Парижскую приписку он прочёл тем же усталым глазом и уже потянулся к следующей бумаге, когда заметил запись на полях. «Не в плавлении». Он вернулся к началу. Прочёл ещё раз. На этот раз медленно.
До войны чиновник выписывал через знакомого книгопродавца «Философские труды Лондонского Королевского общества». Имя Волластона он встречал там не раз — при работах по оптике, кристаллам и другим предметам, имевшим мало отношения к нынешней войне.
Он отложил лист влево, где за весь день скопились всего три бумаги, и достал из дальнего ящика рабочую тетрадь. Туда попадали сведения без хозяина: к текущему делу их приложить было нельзя, выбросить — жалко.
Чиновник записал сжато: платина происходит из американских россыпей; английские мастера получают её ковкой и употребляют в оружии; поставку связывают с доктором Волластоном. Отдельно, под чертой, переписал страсбургский слух: плавки нет; раствор, порошок, давление, сильный жар, молот.
Над последней строкой задержался. Даже человеку, далёкому от горного дела, различие было понятно. Все рассказы о платине обычно начинались с вопроса, каким жаром её расплавить. Здесь утверждали, что англичанин решал задачу, обходя этот вопрос стороной.
Он перечитал запись. Рецепта по-прежнему не было, но последовательность операций уже намечалась. Неизвестными оставались кислоты, очистка порошка, давление, число нагревов и проковок. Главное отличие всё же читалось ясно: металл получали ковким без предварительной плавки.
В другом случае бумага ушла бы в тетрадь ожидать хозяина. Но ещё летом из Петербурга пришёл перечень сведений, которые при Главной квартире надлежало выделять из общего потока независимо от их непосредственной военной пользы. Среди нескольких пунктов значились новые способы обработки руд и металлов, сведения о необычных сплавах и имена людей, занимавшихся подобными работами.
Перечень пришёл через Горное ведомство. Внизу стояла помета: представлять особо, без задержки. Кто именно ждал таких сведений, разборщику знать не требовалось.
Разборщик ещё раз сопоставил парижский текст со страсбургской припиской. Затем сложил вместе копию и собственную выписку, перевязал их тонкой тесёмкой и положил отдельно от обычной исходящей корреспонденции. Перечень из Горного ведомства остался в рабочей папке: своё назначение он уже выполнил.
На следующее утро они ушли дальше — туда, где у дверей уже стояли русские часовые.
Франкфурт-на-Майне, 2 декабря 1813 года.
В доме, отведённом под государя, топили жарко. В коридорах смешивались запахи печного жара, мокрого сукна, воска и сургуча. Александру иногда казалось, что последние два года его царствования пахнут именно так.
Шёл десятый час вечера. Приёмы, доклады и обед с прусским королём закончились. Александр остался у камина в сюртуке без эполет. К вечеру над бровями снова ныла привычная боль.
На столе лежали две стопы бумаг. В большей были строевые рапорты, сведения о подкреплениях и зимних квартирах, а поверх них — франкфуртские предложения о мире. Союзная ставка обсуждала соглашение с Наполеоном по естественным границам Франции. Александр читал эти бумаги третий вечер и всё меньше видел в таком мире пользу. Тильзита ему было достаточно.
Меньшая стопа предназначалась для бумаг, шедших помимо очереди: частных писем, особых донесений и сообщений с известными пометами. Он снял верхнюю бумагу — письмо сестры, Екатерины Павловны, отложил, чтобы прочесть перед сном, без спешки.
Снял вторую — записку Штейна о будущем германском устройстве, пробежал начало, поморщился от слога и отложил тоже.
Открыл третью связку, составленную из двух разных листов: плотной русской выписки и тонкой серой бумаги из Парижа, на полях которой чужой рукой была сделана короткая приписка.
В выписке говорилось о платине из испанской Америки, английском оружии и Волластоне. Имя было знакомым. Александр перевернул плотный русский лист и взял серый, французский. Прочёл парижскую приписку, затем мелкую запись на полях.
«…английский способ состоит не в плавлении сырой платины…»
Он вернулся к началу полей. Сначала кислоты и раствор, затем порошок, давление, сильный жар и молот. Волластон был не новостью. Новым оказалось другое: если базельский слух хотя бы наполовину верен, англичанин решал задачу вовсе не тем способом, которым её обычно ставили. Что сделать с металлом прежде, чем он попадёт под молот.
И вот тут память вернула Александра на год назад, в зелёный кабинет Зимнего дворца. Кавелин стоял у камина и говорил своим спокойным голосом:
«Мы здесь не умеем превращать сырую платину в ковкий металл». А немного погодя назвал имя: «Волластон в Лондоне уже получает ковкую платину, однако способа своего не раскрывает: это его тайна и его состояние».
Александр тогда и запомнил имя. Значит, англичане задачу решили. Причём способ находился не в распоряжении правительства или академии, а у частного человека, который продавал готовый металл и держал производство при себе.
Просить Лондон открыть такой секрет было наивно. Союзники охотно делились субсидиями, оружием и сведениями о неприятеле. Производственный способ, приносивший деньги, относился к другой категории дружбы.
Он позвонил. Вошедшему дежурному велено было подать предыдущие бумаги по сему же предмету, буде таковые имеются, и справку, каким путём лист получен.
Через четверть часа принесли справку. Сведений в ней оказалось немного: старый парижский канал, источник давний и надёжный, подробнее показать нельзя. О происхождении сырья сообщается дополнительно, по разбору, — испанская Америка, промывные золотые пески вице-королевства Новой Гранады, где белый металл искони шёл в отвал и в обман, ибо им подделывали золото.
Часы в соседней комнате пробили одиннадцать. Он придвинул кресло к столу, взял чистый лист, свой, малого формата, из тех, на которых писал собственноручно то, чему секретарская рука была лишней. Писать следовало Кавелину. Дело о белом металле, как ни поворачивай его, упиралось в тот декабрьский вечер.
«Пётр Алексеевич.
О лондонском мастере Вы говорили мне сами в декабре прошлого года, посему предмет сей для Вас новостью не будет. Иное в полученных мною сведениях заслуживает внимания.
По слуху, английский мастер получает ковкий белый металл не плавлением: сырьё прежде подвергается действию кислот, затем металл возвращают в виде порошка, соединяют давлением, жаром и молотом. За точность сведений не ручаются.
Прошу проверить не рецепт, коего здесь нет, а порядок. Не может ли свойство металла зависеть от того, что с ним сделано прежде печи и прежде ковки? Если мысль сия имеет основание, сопоставьте её с предметом нашего декабрьского разговора.
Есть и второе. Сырьё, о котором пишут, находят при золотых промывках. Узнайте через Е. Д., есть ли основание искать подобную тяжёлую примесь в наших золотых рудах и промывных остатках. Пока без огласки и без общего распоряжения.
О получении уведомьте обыкновенным порядком.
А.»
Он перечёл, ничего не поправил. Затем сложил вместе своё письмо, русскую опись и серый парижский лист, надписал на обёртке одно имя без чина и звания и позвонил снова.
Франкфурт-на-Майне. После полуночи.
Письмо легло на стол чиновника цифирной части. Он принял пакет под расписку, раскрыл книгу условных обозначений и перевёл государев текст в числовые группы. Закончив, проверил всё обратным чтением. Одну ошибочную группу зачеркнул и заменил верной.
Зашифрованная копия письма и выписка из приложений ушли в исходящий пакет. Собственноручное письмо Александра, русская выписка и копия парижского листа остались во Франкфурте под печатью цифирной части. На наружном пакете были только адрес, служебные отметки и печать Главной квартиры.
В четвёртом часу фельдъегерь принял сумку, проверил ремни и уточнил маршрут. Пакет следовало вести через Варшаву в Петербург, без задержки.
Через несколько минут копыта простучали по двору и стихли за воротами.