Договорились продолжить заседание после обеденного перерыва. Кондратьев выразил надежду, что ему не придётся приезжать второй раз, и что все нюансы, как он выразился, можно будет обсудить за сегодня. В ответ шеф заверил его, что никому из участников не хотелось бы затягивать процесс, потому что их цель — установить истину, а не соблюсти бюрократические формальности.

В столовой они встретили Петю Скарина. Он с удивлением посмотрел на Кондратьева и, улучив момент, тихо спросил Наташу:

— Антон имеет отношение к Издательству?

— А ты его откуда знаешь? — в свою очередь спросила Наташа.

Петя смущённо покраснел и туманно ответил, что Антон — знакомый его тёти. Но от Наташи нельзя было так просто отвертеться.

— Давай выпьем кофе, — предложила она, и Петя покорно проследовал за ней на другой конец коридора к кофе-машине.

— Петь, я не хочу лезть в личную жизнь твоей тёти. Но в этом деле слишком много совпадений.

— В каком деле? — испуганно спросил Петя, размешивая сахар в чашке с чёрным кофе.

Он так усиленно вращал ложку, что поверхность кофе изогнулась, как водяной смерч. Но сам Петя, казалось, не замечал, что происходит в его чашке. Рука его двигалась механически, как веничек миксера.

— В деле об убийстве Сергея, — тихо ответила Наташа.

Кофе выплеснулся из чашки на пол, забрызгав туфли Наташи.

— Прости, пожалуйста, — спохватился Петя, схватил салфетку и начал протирать лужу, — я же не знал, что это убийство.

Наташа присела рядом с ним и стала помогать. Одновременно она прошептала:

— Антон Петрович Кондратьев — директор московского филиала Издательства. И он — главный подозреваемый.

Петя остервенело тёр пол очередной салфеткой, но последние слова Наташи заставили его замереть от ужаса.

— Так это он всё подстроил? — спросил он после паузы и задумчиво добавил. — А ведь он мог, да. Я же видел его в тот вечер. Когда пришёл к тёте торт забрать.

Наташа налила ему новую порцию кофе и сама размешала сахар.

— Не уходи никуда из Издательства, ладно? — попросила она. — Возможно, твоё свидетельство окажется решающим.

— Конечно, я ни ногой отсюда, — сказал Петя. — Сразу же приду, как скажешь.

Из столовой вышел Кондратьев и озабоченно посмотрел на пару у кофе-машины. Наташа улыбнулась Пете и помахала ему рукой.

— До встречи на концерте! — громко сказала она, возвращаясь в столовую.

Петя машинально помахал в ответ. У него уже не было сил удивляться, поэтому странное замечание Наташи осталось без внимания.

На послеобеденном заседании слово предоставили цензору. Сначала Роман запинался и путался, полностью оправдывая застывшее на лице Кондратьева мученическое выражение. Лицо его словно говорило окружающим:

«Я так и знал, что обвинения бредовые, но готов и дальше терпеть этот балаган».

Сбивчиво и непонятно цензор пытался объяснить, как заподозрил своего бывшего начальника в том, что тот скрывает способности корректора. Вполне ожидаемо Кондратьев в ответном слове разнёс его обвинения в пух и прах.

— Таким образом, у нас нет неопровержимых доказательств того, что Антон Петрович — тайный корректор, — подытожил прения шеф.

Кондратьев развёл руками, как бы сожалея, что лично он ничем не сможет помочь комитету в прояснении этого сложного нюанса. Он уже хотел подняться с места, полагая, что заседание закончилось, но Роман снова попросил у председателя слово:

— Я специально начал с более сложного и в какой-то мере второстепенного вопроса, — сказал он уже без всяких запинок, — но теперь хочу вернуться к основной теме нашего заседания. Здесь всё очевидно. Расследуя убийство Сергея и предполагаемое убийство Юрия Рудольфовича, я обнаружил две важных улики.

Он достал из кармана два маленьких пластиковых пакета с ярлыками и положил их на стол председателя. В одном пакете лежал носовой платок, в другом — запонка. Оба предмета украшала монограмма АК.

— Как вы можете убедиться, это вещи подозреваемого. Платок я обнаружил в кустах шиповника, в том же месте, где куратор нашла инъектор. Запонка лежала на берегу Северного озера.

Ни на кого из присутствующих его находки особого впечатления не произвели. Наташа и раньше догадывалась, что часть улик оказалась у Романа, но, как и в случае с инъектором, они никак не доказывали вину Кондратьева. Впрочем, сам он немедленно указал на этот нюанс со свойственным ему красноречием:

— Платок и запонка действительно могут оказаться моими. Точно не поручусь, но выглядят очень похоже. Однако, как вы догадываетесь, такого сорта предметы постоянно теряются. Я уже и не припомню, сколько раз мне приходилось заказывать новые платки, запонки и даже булавки для галстука. У цензора была масса возможностей раздобыть мои личные вещи. О том, где именно он их обнаружил, мы знаем лишь с его слов. Других свидетелей, как я понимаю, не было. Или многоуважаемая куратор может удостоверить подлинность находок цензора?

С этими словами он посмотрел на Наташу, как бы провоцируя её дать ложные показания.

— У меня есть только косвенные подтверждения, — честно ответила она. — Я видела Романа, когда сама пыталась найти новые улики в кустах шиповника. И я видела его около озера, когда пыталась искать улики на месте гибели Юрия Рудольфовича. Так что если бы цензор действительно хотел сфабриковать улики, то подбросил бы их в нужное место прямо перед моим приходом. Тот факт, что он этого не сделал, говорит в пользу подлинности улик.

— Почему же он просто не оставил улики в покое, дав вам возможность найти их самостоятельно? — прокурорским тоном спросил Кондратьев.

— Потому что мне постоянно мешали два бандита, — заявила Наташа. — Они пытались ограбить и меня, и Романа.

Кондратьев поднял глаза к потолку и всплеснул руками, как бы говоря, что с этой информации нужно было начинать заседание, а не заканчивать.

— Бандиты? — воскликнул он. — Так почему же их не вызвали на слушания? От грабежа до убийства не так уж далеко. Или вы не знаете, где их искать, поэтому начали с меня? Я ведь ни от кого не прячусь. Объявите их в розыск, у вас же есть их приметы.

— Я не видела их лиц, — сказала Наташа. — На них были маски из носков. На одном принт из красных перцев, на другом — из розовых сердечек. Один носок могу предъявить — я нашла его на ветке шиповника.

И она положила на стол пакет с дырявым носком.

Евгений и Всеволод переглянулись с понимающим видом, как будто носок был недостающей деталью в их картине преступления.

— Это не мой носок, — рассмеялся Кондратьев. — Я бы никогда такой не надел даже на ногу. И тем более у меня нет обыкновения носить маски из носков.

— Я думаю, мы можем прояснить этот нюанс, — издевательским тоном заметил Евгений и посмотрел на Антона Петровича с нескрываемым презрением.

— Вы хотите взять слово? — спросил шеф.

— Лучше я, — вызвался вместо брата Всеволод. — Это была моя идея, и я уговорил Женю. Я всегда был заводилой, хотя брат старше. Все, кроме Наташи, в общих чертах знают нашу историю. Мы рассказываем её всем молодым корректорам в надежде, что наш печальный опыт послужит им уроком. Но только сейчас мы полностью восстановили подробности наших злосчастных выходок.

Понимаете, у нас с братом очень рано обнаружился яркий дар — мы могли проникать в довольно далёкое будущее. Почти на сорок лет вперёд. Наверно, необычные даже для корректоров способности вскружили нам голову, хотя это нисколько нас не оправдывает. Конечно, мы хотели переделать мир к лучшему, и как можно быстрее. Вместо того, чтобы выполнять бессмысленные, как нам тогда казалось, задания, мы стремились к высокой цели, — он горько усмехнулся. — Но как часто случается с невежественными идеалистами, мы стали жертвой ловкого манипулятора.

Мы не знали его в лицо. Он всегда встречал нас в маске. Нет, не из носка, конечно. Он никогда не позволял себе носить ничего плебейского, и маска у него была аристократическая, из чёрного шёлка, как для великосветского бала-маскарада. Нас словно притягивало к нему — когда мы попадали в будущее, он почти всегда оказывался рядом. Иногда нам казалось, что в нём материализовались наши желания. Благородный учитель из светлого будущего просветит нас, как спасти мир. Конечно, сейчас мне кажется странным, что мы попались к нему на крючок, но тогда я был молодым и глупым.

Однажды он попросил нас помочь лично ему. Наплёл с три короба, что его хотят оклеветать, подбросить улики, и только мы сможем спасти его доброе имя. Сначала всё выглядело невинно. Мы должны были попасть в определённое время и место в будущем, извлечь из кустов шиповника цилиндрический предмет и перепрятать его в другом месте. Но несмотря на наш исключительный дар, мы не умели регулировать свои переходы с абсолютной точностью. Когда мы подошли к кустам, было уже поздно. Очевидно, кто-то вытащил предмет прямо у нас из-под носа, поранившись при этом колючкой — на листьях виднелись капли свежей крови.

Это был первый раз, когда учитель из будущего по-настоящему рассердился на нас. Нам было очень стыдно, и мы просили его дать нам второй шанс. Тогда он сказал, что нам нужно отнять вторую улику — платок с монограммой АК — у его противника прежде, чем тот подбросит платок в кусты шиповника. Он описал нам приметы своего врага и рассказал, где его можно будет найти. На этот раз мы оказались в совершенно другом месте — это был огромный город с небоскрёбами. Люди вокруг говорили на самых разных языках, но вывески все были на английском. До нас наконец дошло, насколько опасна наша затея. Мы оказались не только в чужом времени, но и в чужой стране, нас могли выследить и сурово наказать. Тогда мы зашли в магазин с носками и утащили две пары. Вырезали из них маски. Пошли в ту квартиру, где прятался мужчина, укравший платок учителя. Но он исчез. Так мы поняли, что он тоже корректор.

Уже по собственной инициативе мы попробовали исправить ситуацию. Мы решили вытащить вторую улику из кустов шиповника уже после того, как её подбросят туда. Но нас снова постигла неудача, хотя сначала казалось, что мы успели вовремя. У кустов шиповника стояла девушка. Она стояла к нам спиной, но я заметил свежую царапину на её левой руке. Мы поняли, что именно она помешала нам в первый раз, а теперь наверняка завладела второй уликой. Нам страшно не хотелось становиться грабителями, но гнев учителя пугал нас ещё сильнее. Мы напали на девушку, но платка не нашли.

Всеволод виновато посмотрел на Наташу и продолжил:

— А потом снова появился тот мужчина и помахал нам платком, который мы искали. Он словно дразнил нас, уверенный в своей безнаказанности. Но переход не помог ему — мы прошли прямо за ним. Мы тогда умели делать удивительные штуки, но, к сожалению, использовали свой дар в преступных целях. Мы оказались во дворе. Мужчине некуда было бежать, мы прижали его к стенке. К тому времени я уже настолько сжился с ролью бандита, что попытался угрожать ему лезвием, которое обычно вставляют в часы корректора, и, по-видимому, не рассчитал дистанцию. В довершение всех бед у нас за спиной раздался голос нашей учительницы английского — она сказала, что вызвала полицию. Мысль о том, что она увидит нас, ужаснула нас с братом до глубины души, и мы сразу убежали.

Он снова посмотрел на Наташу и добавил:

— Вам ведь наверняка говорили, что вы очень похожи на свою бабушку? Голос, манеры и характер совершенно такие же. Только сегодня мы окончательно поняли, что это были именно вы. Простите нас, пожалуйста, мы больше не будем.

Последнюю фразу он произнёс с интонациями самого настоящего школьника, так что Наташа невольно улыбнулась. Да и странно сердиться на человека за то, что он сделал почти сорок лет назад, особенно если он давно исправился.

Кондратьев выслушал исповедь Всеволода, не моргнув глазом. Потом посмотрел на председателя недоумевающим взглядом.

— Вы желаете дополнить речь Всеволода Андреевича? — поинтересовался шеф.

— Не совсем так, — ответил Кондратьев. — Я восхищаюсь смелостью моего коллеги — не каждый готов публично признаться в ошибках молодости. Несомненно, история его весьма поучительна и послужит уроком современной молодёжи. Но я не понимаю, при чём тут я? Меня все знают, я ни от кого не скрываюсь под чёрной маской и всегда действую открыто. Мне кажется, дальнейшие слушания нужно вести без моего участия. Не будучи сам корректором, я никак не смогу помочь вам в изобличении этого нечистоплотного Зорро из будущего.

— Это уже не будущее, а настоящее и даже отчасти прошлое, — вмешался Евгений, — Мы не видели вашего лица, не слышали вашего истинного голоса — вы всегда говорили шёпотом, но сегодня мы узнали вас по манере речи. Открою вам маленький секрет: истинная цель наших слушаний состояла в том, чтобы слушать вас. И чем больше вы говорили, тем сильнее мы убеждались, что вы и есть наш таинственный лжеучитель.

Кондратьев с негодованием посмотрел на Евгения и пожал плечами. Всем своим видом он показывал, что устал от бредовых историй о корректорах.

— Если нет возражений, то предлагаю перейти к голосованию, — сказал шеф. — Не будем утомлять нашего гостя сверх необходимого. Кто из членов комитета считает Антона Петровича виновным в убийстве Сергея? Думаю, нам нет смысла проводить тайное голосование, просто поднимите руки.

Евгений и Всеволод подняли руки одновременно. Сам председатель выждал пару секунд и тоже поднял руку.

Кондратьев в изумлении смотрел на них. Потом встал с места и с достоинством произнёс:

— Я ещё могу понять реакцию Евгения Андреевича и Всеволода Андреевича. В молодости они стали жертвой циничного манипулятора. Грабежом и насилием пытались замести следы его преступлений, даже не подозревая, что выгораживают убийцу собственного племянника. Причём племянник, если я правильно понимаю, тогда ещё даже не родился. Теперь на юношескую травму наложилось семейное горе, что не могло не сказаться на взвешенности их суждений. Но вы, Анатолий Викторович, вы должны были бы сохранить рассудительность.

— Да, — согласился шеф, — в отличие от дядей Сергея, которые узнали в вас убийцу своего племянника непосредственно, я пришёл к аналогичному выводу исключительно путём рассуждений.

Кондратьев смерил его ледяным взглядом и заговорил тем надменным тоном, какой обычно выбирает оскорблённый до глубины души собеседник, желая оставить последнее слово за собой.

— Я вижу, что мне не найти здесь правды. Если у вас действительно есть серьёзные улики против меня, то обращайтесь в прокуратуру. Я больше не намерен участвовать в ваших представлениях. Всего наилучшего.

Он встал с места и направился к выходу, но дорогу ему загородил Роман.

— Одну минуту, Антон Петрович, — сказал он. — Председатель не стал объяснять мою роль в нашем, как вы выразились, представлении. Но на самом деле понятие цензора существует и в обычной пенитенциарной системе. Только там эта должность называется иначе. Цензор — это палач. Именно цензор приводит приговоры в исполнение, причём немедленно, сразу по завершении суда. Как уже заметил председатель, у нас нет бюрократической волокиты.

Кондратьев пренебрежительно посмотрел на Романа и, не удостоив его ответом, попытался пройти мимо. Но стоило ему задеть цензора плечом, как лицо его переменилось. Высокомерное выражение исчезло, он резко остановился, растерянно озираясь вокруг, как будто заблудился в лесу. В глазах промелькнул испуг — впервые за всё время заседания.

— Вы почувствовали, Антон Петрович? — спросил Роман. — Открывается переход. Только для вас. Я всего лишь проводник. Вы останетесь на другом конце. Один. Знаете, куда вы попадёте?

Кондратьев задрожал, лицо его побледнело от ужаса. Он отступил от Романа и рухнул на ближайшее кресло.

— Вы видите то место? — продолжал Роман. — Это будущее. Ваше будущее, созданное вашими руками. Семьдесят лет спустя. Именно таким станет наш мир, если вы не понесёте наказания и продолжите совершать преступления.

— Я не хочу туда, — прошептал Кондратьев. — Пожалуйста, всё, что угодно, только не то место.

— Но вы же сами его построили! — удивился цензор. — Вам не нравится собственное творение?

— Я не знал!.. Я не хотел!.. Я во всём признаюсь… Сделаю, всё, что скажете, только оставьте меня здесь. В моём времени!..

Отрывочные фразы вырывались одна за другой, как будто словами Кондратьев пытался выстроить преграду между собой и своим будущим. В его речи не осталось ни чётко выверенных пауз, ни тщательно продуманных интонаций. Ораторские ухищрения не помогали против очевидной правды.

Роман внимательно посмотрел на него. В зале повисла напряжённая давящая тишина, словно участники слушаний оказались в центре тайфуна. Вихри будущего вращались вокруг настоящего, пытаясь вырвать у него свою добычу и засосать в бушующий водоворот. Кондратьев чувствовал силу перехода особенно чутко, но и остальным корректорам приходилось тяжело. Только Катя не ощущала ровным счётом ничего.

— Переход открыт не до конца, — сказал наконец Роман. — Всё зависит от ваших действий. Вы можете понести наказание в нашем времени по его законам.

В голосе его слышалось напряжение, казалось, всё его внимание и энергия уходят на то, чтобы удерживать переход в неустойчивом состоянии, не давая ему разрастись и поглотить свою жертву. И одно неосторожное слово может разрушить хрупкое равновесие.

— Да, — мгновенно согласился Кондратьев. — Я пойду и напишу заявление прямо сейчас. Только я не знаю, где здесь отделение милиции.

— Думаю, ваш знакомый, Петя Скарин, вас охотно проводит, — сказала Наташа. — Судя по шагам в коридоре, он давно уже ждёт за дверью.