Печь у Аглаи занялась еще затемно, и к воротам я вышел с дымом в волосах, дожевывая хлеб на ходу и слушая, как под горой на просеке хрустит наледь под колесами. Кондратов пикап выкатился из-за поворота один, без бортовой, без вагончика на прицепе и без тех, кто вчера держал ленту, и по одному этому уже читалось, чем кончился обещанный утренний разговор с начальством.

Заранее встал Захар в воротах так, чтобы створка была у него за плечом, а Васька, ничего не спрашивая, отошел к поленнице и там и остался.

Стояли мы молча, и от конюшни тянуло теплым навозом и сеном, а на верхней ступени крыльца, привалившись к косяку, ждала Аглая с домовой книгой под фартуком и держала ее так, будто на нее сейчас кинутся.

Наконец Кондрат вылез, хлопнул дверцей и пошел к нам, разворачивая на ходу смятый лист.

— Не ко мне претензии, Сажин, — выговорил он, не глядя ни на кого из нас. — Промысловое управление отписало. Читай сам, если грамотный.

— А ты словами скажи, — не взял бумагу старик.

— Словами будет короче. Колышек тот, вбитый, повесили на меня, и премию с бригады сняли за март, а полосу велено размечать заново. — Лист он все-таки сунул Захару в руки, и тот принял, держа на отлете, как чужое. — Работы отложены. Вагончик стоит где стоял, я его не потащу и обратно не сдам. Через три дня выйдем и начнем с реки.

— С реки, — повторил Захар, будто примеряя это к берегу, который знал получше него.

— С реки, Сажин. И людей приведу больше, чтобы закрыть разметку разом, а не топтаться тут с вами до распутицы.

Косо посмотрел Захар на лист, потом на меня, и я успел мотнуть головой раньше, чем он открыл рот.

Про ленту вдоль сада, про склеп и про то, что у него под ногами тянется холодная жила, Кондрат не сказал ни слова, и я слушал это молчание внимательнее, чем все остальное, потому что вчера он о полосе говорил охотно и много.

— Три дня, — повторил Кондрат, будто пробуя срок на прочность. — Ты, парень, не радуйся. Оно не отменилось, оно только отодвинулось, и в следующий раз приедет не бригада, а бумага посерьезнее.

Пикап развернулся у самой канавы, вильнул задом и потащился вниз, а я стоял и смотрел ему вслед, пока Захар не тронул меня за рукав. Ровно на мой день ложился срок Кондрата, край в край, и всю дорогу до остановки я это совпадение мерил, шагая по колее и прикидывая, сколько в него помещается.

Рейсовый шел через Домодедово, дребезжа на стыках, и в салоне пахло соляркой и апельсинами. Ярополк молчал с той самой ночи и молчал сейчас, и я поймал себя на том, что уже привык разговаривать с этой тишиной, как с человеком, просто отвернувшимся к стене.

Считал я всю дорогу и считал одно и то же, поворачивая с разных сторон. Пошлина брала сто двадцать тысяч наличными и брала их до закрытия квартала, а из всего, что я заработаю, половину снимал Сивый, и значит, начислить мне должны были вдвое больше, чем нужно. Аванс гильдия платила четвертью цены наряда, и отсюда выходило простое и наглое: годился только наряд не дешевле миллиона. Другого хода у безродного без ступени не было вовсе, потому что занять было не у кого, продать нечего, а на второй заход времени не оставалось.

Гильдейская контора на Зацепском валу занимала первый этаж красного дома с решетками по окнам, и очередь из нее вытекала на тротуар, стояла под козырьком и курила, переминаясь, потому что дверь пускала по одному, а изнутри тянуло мокрой одеждой и бумажной пылью, и никто тут не спрашивал, кто последний. Знали здесь друг друга в лицо и так, и меня, чужого, пропустили назад, не сказав ни слова, одними плечами.

Внутри зал был низкий и длинный, с крашеной панелью по стенам, с рядом стульев вдоль батареи и с окошками в дальнем конце, из которых открыто было только крайнее. Над ним висел монитор с бегущей строкой, и строка эта, добежав до края, начинала сначала и опять сообщала, что квартал закрывается, что наряды со сдачей после закрытия принимаются на следующий период и что подпись под нарядом снимается только обеими сторонами. Крепко пахло тут мокрой шерстью, чаем из пакетика и той особенной казенной пылью, что копится на бумагах, а не на полу.

У окошка стоял старик в брезентовой куртке и кричал в стекло, не наклоняясь.

— Который раз, Сысоев! Я в списке с прошлого понедельника, а выдал ты уже полконторе, и никто из них раньше меня не записывался!

— Мокей Данилыч, список общий, а очередность рабочая, — донеслось из-за стекла ровно и скучно.

— Порядок мне объясни, а не слова!

— Порядок висит на стене.

Действительно, регламент висел на стене, в рамке, и я, пока старик набирал воздуху, успел прочитать его сверху донизу. Про рабочую очередность там было сказано так, что понять можно было и так и эдак, а последним пунктом стояло, что наряд выдается связке не менее чем из двоих и что за ступень участников отвечает приказчик выдачи.

Окно захлопнулось, звякнув, и очередь качнулась вперед, а потом откатилась и вынесла меня боком к стене, к пробковой доске, где на кнопках висели листы нарядов, и я оказался прижат к ней плечом.

— Стоишь-то чего тут, малый? — обернулся ко мне тот самый Мокей, отдышавшись. — По объявлению пришел? Иди отсюда, пока пальцы целы.

— Стою, как все.

— Как все, — фыркнул он и отвернулся.

Впереди, у стульев, двое в одинаковых серых куртках обсуждали чью-то сдачу, и я слушал их, стоя боком и глядя в стену, потому что слушать было единственным, чем я мог тут заняться.

— Кузьмины сдали на день раньше и получили полный расчет, а с них еще и вычли за разряд.

— Так они разряд не спорили. Кто разряд не спорит, того и стригут.

— А кто спорит, тот стоит вон, как Данилыч, и стоит который месяц.

Снова открылось окошко, и через мою голову, через все головы, приказчик кивнул человеку, вошедшему с улицы последним, и человек этот прошел зал насквозь, никого не задев, потому что перед ним расступались.

Крыжа я узнал по спине и по тому, как он на ходу перекладывал планшет из руки в руку.

— Порфирий Ильич, доброго, — сказали из-за стекла уже другим голосом.

— И вам, Аверьян. Мои позиции забираю, а нижнюю снимите совсем.

Стоявшие впереди даже не переглянулись, и никто не крикнул и не полез, а старик Мокей сплюнул на пол и растер сапогом, и в этой их привычности было хуже, чем в самой очереди, потому что уклад, в котором меня просто нет, не обижается на меня и не спорит со мной.

Когда Крыж отошел в сторону, к подоконнику, я протолкался и положил ладонь на прилавок.

— Наряд на квартал. Один. Ступени нет.

Нехотя поднял на меня глаза приказчик, посмотрел на ладонь в свежих пузырях, потом снова в бумаги.

— Одиночкам не выдается. Безродным не выдается. Следующий.

— В регламенте про безродных ни строки.

— В регламенте про пару. — Он даже не поднял головы. — Пары у тебя нет, а брать тебя в пару никто не станет. Следующий, я сказал.

К двери надо было отходить, а я отошел к доске.

Листы висели рядами, свежие поверху, и по краям их уже подвернуло от батарейного тепла, а под свежими темнели старые, и никто их не перевешивал. Самый нижний, торчавший из-под остальных, пожелтел по сгибу и был приколот двумя кнопками крест-накрест, будто его снимали и вешали обратно не один раз, а к нему на суровой нитке была подшита плоская коробочка с пробой, залитая по шву сургучом с гильдейским оттиском.

Разряд у листа стоял высокий, а цена под ним такая, что за нее в этом зале дрались бы, и именно поэтому висел он непринятым дольше всех прочих.

Осторожно снял его с кнопок вместе с коробочкой.

— Не тронь, — сказали из очереди.

Сургуч поддался под ногтем, крышка отошла с сухим щелчком, и на ладонь высыпалось серой породы с рыжей искрой по излому, и пыль эта пахла погребом. Медленно поднес горсть ко рту, тронул языком и прикрыл глаза, потому что оно пошло сразу и пошло глубоко.

Никакая не партия, не чужие руки, не промысел и не через кого прошло, а сам Разлом, снизу вверх, весь целиком, как холодная вода из колодца: пьешь и чувствуешь, откуда она идет.

Кормили участок давно, а с тех пор его не трогали, и вкус этой давности лежал поверх всего остального, как жир на остывшем бульоне.

Кругом шумел зал, а я стоял с породой на языке и читал ее, и Ярополк молчал, и в тишине этой было слышно, как за стеклом кассир щелкает купюросчетчиком.

— Разряд неверный, — выговорил я в сторону окошка, не оборачиваясь. — Проба честная, ее при постановке на учет брали, а разряд ей приписали чужой.

Купюросчетчик замолчал.

— Чего ты там нюхаешь?

— Нижний слой пустой, вода стоячая, отдачи нет. — Породу я держал на ладони открыто, чтобы видели. — Такой участок продают под верхнюю жилу и молчат, что снизу дно. Потому и висит он у вас. Брали его в руки, вскрывали пробу и вешали обратно, и не один раз.

Очередь замолчала не вся сразу, а слоями, от доски к двери, и в этой тишине мне стало отчетливо холодно между лопаток, потому что смотрели теперь все и смотрели на руки.

Из-за стекла вышел Сысоев, невысокий, с брюшком под жилетом и с карандашом за ухом, и лист он взял у меня из пальцев бережно, ладонью снизу, как берут горячее.

— Оценщик, значит.

— Возьмите свою цену вниз до настоящей, и я подпишу его сегодня.

— А ты, малый, соображаешь, что говоришь? Ты цену вниз просишь. Люди наоборот просят.

— Мне нужен наряд, а не хорошая цена, — и вот тут я договорил до конца, хотя горло уже пересохло. — Вам нужно, чтобы он не висел. Он у вас с прошлого квартала висит, и вы его ни одному одаренному не отдали, потому что тут любой с языком не хуже моего, только пробу вскрывать при всех им гордость не позволяет.

Сзади хмыкнул Мокей и тут же закашлялся.

Долго держал Сысоев лист на весу, смотрел сквозь него на лампу, будто там была водяная метка, и пошел обратно за стекло, не сказав ни да ни нет. Породу с ладони я ссыпал в коробочку до крупинки и сургучную крошку смахнул туда же, чтобы никто потом не сказал, будто я взял чужого.

— Ты ему цену сбил, — проговорил над ухом Мокей, придвинувшись и глядя туда же, куда все. — А чего ж ты не сообразил, что он теперь этот лист по новой цене кому угодно всучит, а тебе спасибо не скажет?

— Теперь не всучит он его никому, потому что все слышали.

Старик подумал над этим и ничего не ответил, только переступил с ноги на ногу, и стоял он теперь ко мне ближе, чем до того.

Фамилию он выкликнул скоро, на весь зал, громко и по бумаге.

— Чернышев! Ярослав Дмитриевич. К окну.

Собственная фамилия, произнесенная вслух при чужих, ударила меня по загривку сильнее, чем отказ. Громко ее не говорили ни разу за все эти дни, ее выговаривали вполголоса, в кабинетах и в подворотнях, а тут она пошла по низкому потолку и вернулась от дальней стены.

— Цена четыреста восемьдесят, — читал Сысоев, макая перо ручки в воздух перед каждой строкой. — Аванс четвертью, аванс на связку, расчет полный по сдаче. Вторым пишу Лаптя, Спиридона. Спиридон, ты живой там?

Со скамьи в углу, куда до этой минуты не смотрел никто и я в том числе, поднялся человек в ватнике и в кроличьей шапке, снял шапку и пошел к окошку, приглаживая пятерней остатки волос.

От двери засмеялись в голос. Мокей, стоявший ко мне вплотную, отступил на шаг и стал смотреть в сторону.

— Подписывайте оба, — Сысоев развернул лист. — Подпись общая, снимается двумя. Один назад не сдаст.

Лапоть расписался первым, быстро и мелко, и рука у него не дрожала.

Ручку он мне подал сам, вытерев ее о полу ватника, и я расписался ниже, разбирая свою фамилию в напечатанной строке и стараясь не глядеть на очередь.

Кассир отсчитал аванс через лоток, купюрами, отделяя каждую пачку резинкой, и пододвинул мне, а Лапоть даже не потянулся, только кивнул на мою сторону лотка.

— Ты бери, ты помоложе. Мне до вечера не потерять.

— Половина ваша.

— Ну так вечером и сочтемся, — он даже руки из карманов не вынул. — Сперва спустись за нее.

От соседнего окошка, где выдавали бумаги, обернулась девушка в белом пуховике с меховой опушкой, с кожаной папкой под мышкой.

Обернулась она на фамилию.

И пошла через весь зал, наискось, и очередь перед ней расступилась так же, как перед Крыжом, только быстрее, а сапоги ее стучали по крашеному полу отдельно от всех прочих звуков.

Анастасию Волкову я знал в лицо с того самого приема, где меня не заметил ее отец.

— Чернышев, — выговорила она, не подходя ближе и разглядывая меня сверху вниз, хотя была ниже. — Надо же. Живой.

— Здравствуйте.

— Ты слышал, как это звучит? — Она обвела зал папкой, не глядя. — Здесь стоят люди с ремеслом и с родом за спиной, и они ждут в очереди по неделе. А безродный без ступени берет наряд с доски, потому что у него хватило наглости лизнуть чужую пробу при свидетелях. Место безродного — за весами, у скупщика, и оно тебе было дадено. Ты в него не сел.

— Я подписал бумагу, и меня записали, — и голос у меня, к собственному удивлению, не сорвался. — Все по регламенту, он на стене.

— По регламенту. — Слово это она повторила так, будто оно было испачканное. — Ты фамилию свою вслух услышал, и тебе понравилось, да? Сегодня ты ее носишь по конторам, а после нее двенадцать лет никто не отвечает. Запомни: тебя пустили не потому, что у тебя есть право. Тебя пустили, потому что никому не было дела.

Досказала она и ушла, не дожидаясь ответа, и папку из-под мышки перехватила в руку уже у двери.

Сысоев дождался, пока за ней закроется, придвинул наряд обратно к себе и дописал две строки поверх напечатанного, шевеля губами.

— Участок правим. Дальний край, за третьим гребнем, туда рейсового нет, добираться сами. И сдача на день короче.

— Почему?

— Потому что связка новая и непроверенная. — Он поставил печать и хлопнул по ней ладонью. — Не нравится — снимайте подпись оба и идите. Спиридон, ты снимаешь?

Снять подпись он предлагал так, как предлагают то, чего наверняка не возьмут, и я это слышал, и он слышал, что я слышу.

Лапоть надел шапку и промолчал.

На крыльце пахло мокрым камнем, и я пересчитывал деньги мокрыми пальцами, отвернувшись к стене, потому что при всех считать было нельзя.

Аванс вышел четвертью цены, аванс был на связку, и моя половина этой четверти легла в карман тонкой пачкой. Половину от нее забирал Сивый по уговору, и оставалось у меня на руках столько, что до пошлины было еще три таких кармана. Полный расчет по сдаче добавлял ровно недостающее и добавлял его к самому закрытию квартала, копейка в копейку, без запаса ни на рубль, и только если наряд сдать целиком и в срок, укоротившийся на день.

Я стоял и ждал, что мне сделается страшно за человека в кроличьей шапке, которого мне приписали и заживо похоронили тут при всех. Страшно не делалось, а вместо этого внутри щелкало и складывалось, и я ловил себя на том, что вычитаю, дроблю пополам и переношу через разряд не людей, а числа, и что перестать считать не могу, как не могу перестать дышать.

Ходов оставалось всего ничего, и оба были хуже друг друга. Или идти завтра вниз с напарником, которого списала целая контора, и вешать весь срок на двоих, из которых один негоден, а другой без ступени, или уговорить его снять подпись, вернуть наряд, отнести Сивому граненый ключ, выпрошенный им у меня под обещание остаться сверх того должным, и сесть просителем к человеку, видевшему на бетоне то, чего не видел больше никто. Второе решалось сегодня и не решало ничего дальше, а первое хотя бы шло вперед.

Следом вышел Лапоть, застегиваясь на ходу.

— Спиридон, — представился он, подавая руку. — Ты не слушай их. Сбор у ворот промысла, с рассветом, автобус ходит один. Живу на Дербеневской, дом с аркой, спросишь Лаптя — покажут. Если не приду к сроку, ты за мной зайди, а не думай на меня плохого.

— Почему вас в пару не берут?

— Дык вот не берут, — он посмотрел мимо меня, на решетку окна. — Я по гребню хожу тихо и в воду не лезу. У меня Настасья и девка малая, девке весной в школу, обувку надо. Ты приходи, парень. Я до свету на ногах.

За стойкой у входа я заполнил анкету связки, вписал в графу жительства Стужино и отнес лист в окошко, а после достал телефон и, стоя у двери, отправил переводом в Стужино половину того, что у меня было, на овес, керосин и ветеринара для конюшни, что все эти годы держал чужой человек. Приложение подумало и подтвердило перевод, и счет, сходившийся впритык, поехал вниз собственной моей рукой, и теперь даже полная сдача в срок не закрывала пошлину до конца.

Дверь я толкнул плечом.

— Ярослав Дмитриевич, — проговорил Крыж от окошка, не оборачиваясь и не повышая голоса. — Я передам, где вы теперь ночуете.

Створка туго закрылась за моей спиной.

Я стоял на мокром крыльце, а внутри меня всё наконец щёлкнуло и сошлось. Анкету связки я заполнял у него на глазах, и Стужино вписал своей рукой.

Мне не просто так всучили дальний край и напарника, с которым никто в конторе не хотел стоять рядом. Меня убирали с земли. Завтра до рассвета я спущусь туда, откуда безродные без ступени не выходят, а к старикам, оставшимся в усадьбе, приедут те, кому Крыж сейчас диктует мой адрес.

Капкан захлопнулся. И чтобы мне было куда возвращаться, придется выжить там, где меня только что похоронили при всех.