В Москву вернулись поздно ночью.

Ехали двумя машинами: я, Никифор Палыч и Безухов — на «Тойоте», Салтыков с Пашей — на его внедорожнике, следом. Дорога заняла почти шесть часов — после метели трассу замело, местами шли за снегоуборщиком, медленно. Безухов всю дорогу молчал, смотрел в окно. Тридцать лет он не выезжал дальше озера, а тут — Тверь, Клин, Москва, фонари, развязки, рекламные щиты. Целый мир, который он покинул в девяносто третьем и который с тех пор стал другим.

— Изменилось всё, — сказал он один раз, когда мы въезжали в Москву по Ленинградке. — Я Москву помню другой. Серой. А теперь — горит вся.

— Скоро привыкнете, — сказал я.

— Не уверен, что хочу привыкать. — Он смотрел на огни. — Но посмотреть — интересно. Тридцать лет ничего нового не видел.

Никифора Палыча я завёз домой первым — старику нужен был отдых, дорога его измотала, хоть он и не подавал виду. Безухова решили поселить у меня, в Колпачном, — места хватало, а одного его в гостиницу отправлять было нельзя, он бы там потерялся. Паша уже жил в одной из свободных комнат. Салтыков уехал к себе в Старосадский — отсыпаться, завтра предстояло много работы.

Безухову Никифор Палыч ещё до отъезда из деревни приготовил комнату — позвонил, распорядился прибраться (хотя прибираться там было нечему, в доме и так царил порядок). Когда мы приехали, постель была застелена, в комнате тепло.

— Располагайтесь, Андрей Григорьевич, — сказал я. — Ванная по коридору направо. Если будет что то нужно не стесняйтесь спрашивайте. Утром позавтракаем, и начнём готовиться.

Старик стоял посреди комнаты со своим чемоданом. Оглядывался. Комната была обычная — кровать, шкаф, стол, окно во двор. Но для человека, который тридцать лет прожил в избе с керосиновой лампой, это, наверное, было непривычно.

— Электричество, — сказал он, глядя на лампу под потолком. — Отвык. У меня в деревне лампа да свечи. — Он подошёл к выключателю, щёлкнул туда-сюда, посмотрел, как лампа гаснет и загорается. — Удобно. Хотя при свече думается лучше.

— Завтра свечу найдём, если хотите.

— Найдём. — Он поставил чемодан на стол. Не открывая. — Спасибо, Арсений Сергеевич. Я думал, не доеду. Тридцать лет с места не двигался, а тут — за день через всю область. Думал, сердце не выдержит. Выдержало.

— Выдержало, — сказал я. — Отдыхайте. Завтра много дел.

Он кивнул. Я вышел, прикрыв дверь.

В коридоре меня ждал Паша — в футболке и трениках, заспанный, но проснувшийся на звук машины.

— Доехали? Как старик?

— Доехали. Старик держится. Завтра начинаем готовить Совет.

— Я уже накидал план, — сказал Паша. — Пока вы ехали. Покажу утром. Главное — что Салтыков знает процедуру, это снимает кучу неопределённости. Остальное — логистика. А логистика — это моё.

— Спи, Паша.

— Сплю. — Он зевнул. — Слушай, а старик правда тридцать лет в избе прожил? Без интернета, без телефона, без всего?

— Правда.

— Жесть. Я бы свихнулся за неделю.

— Он не свихнулся. Он зелень растил.

Паша подумал.

— Может, в этом и секрет, — сказал он. — Когда что-то растишь, то уже не свихнёшься. Есть смысл. — Он зевнул снова. — Ладно. Спокойной ночи.

Он ушёл к себе.

Я поднялся в кабинет отца. Сел в кресло. За окном — Москва, фонарь, снег. Тихо.

Шесть дней. Безухов согласился — у нас пятеро. Салтыков знает процедуру. Запись Дениса Шуйского — у нас. Всё складывалось. Но я знал по опыту прошлой жизни: когда всё складывается слишком гладко, где-то обязательно лежит то, чего ты не учёл. Аудит научил — идеальных балансов не бывает. Если сходится без сучка — значит, что-то спрятано.

Я не знал, что именно. Но чувствовал что оно есть.

Я лёг спать с этой мыслью.

Утром собрались все.

Лиза приехала к девяти — я ей позвонил ещё из машины вчера, рассказал про Безухова. Салтыков подъехал к десяти, выспавшийся, собранный. Паша уже сидел за столом с ноутбуком. Никифор Палыч, несмотря на вчерашнюю дорогу, был на ногах с раннего утра и готовил завтрак.

Безухов вышел к завтраку в чистой рубахе — видимо, привёз с собой в чемодане. Седой, прямой, молчаливый. Лиза, увидев его, на секунду растерялась — она представляла его иначе, моложе, что ли. Но быстро собралась.

— Елизавета Сергеевна, — представил её я. — Моя сестра.

— Здравствуйте, — сказал Безухов и чуть склонил голову. — Сергея дочь. На отца похожи. Глазами.

— Здравствуйте, Андрей Григорьевич, — сказала Лиза. — Спасибо, что согласились.

— Пока не за что, — ответил старик. — Я ещё ничего не сделал. Согласиться — это просто. Сделать — другое.

Завтракали основательно — Никифор Палыч расстарался: блины, сметана, мёд, варенье, яичница, сыр, ветчина, кофе. Безухов ел осторожно, понемногу — отвык от обильной еды, в деревне питался просто. Но блины похвалил.

— У меня жена так пекла, — сказал он тихо. — На кефире. Тонкие. Тридцать лет таких не ел.

После завтрака перешли к делу.

Салтыков разложил на столе дедовский реестр и ещё одну книгу — тоже старую, в кожаном переплёте, которую привёз с собой.

— Это «Чин Совета», — сказал он. — Дедова. Тут всё расписано — процедура созыва, порядок заседания, как объявлять, что говорить. Я это знаю наизусть, но книга — на всякий случай, чтоб ничего не упустить. Давайте по порядку.

И он начал объяснять.

Процедура оказалась сложной — но логичной.

Чтобы созвать Совет, нужно было выполнить несколько условий.

Первое — кворум. Пять родов, пять глав, лично. Это у нас было: Воронцов (я), Салтыков (Дима), Горчаков (Паша), Морозова (Ольга Ильинична — она дала согласие, но окончательно подтвердит позже) и Безухов (Андрей Григорьевич). Пять стихий не требовалось — требовалось пять родов. У нас земля, огонь, вода, воздух и вторая земля. Кворум закрыт.

Второе — место. Совет должен собираться на «нейтральной родовой земле» — то есть на земле, принадлежащей одному из родов-участников, но не являющейся «боевой» территорией спора. Колпачный переулок не подходил — это был предмет спора с Шуйскими. А вот Тверская земля Воронцовых — Большое Воронцово — подходила идеально. Родовая земля, нейтральная, и к тому же — там сильна сама земля, что для Совета важно.

— Совет на воронцовской земле, — сказал Салтыков. — Это правильно. Земля будет «слушать». Это усиливает решение.

— А Шуйские? — спросила Лиза. — Они должны присутствовать?

— Должны быть уведомлены, — сказал Салтыков. — По процедуре — сторона, против которой созывается Совет, обязана быть официально извещена. Не позднее чем за три дня. И вызвана. Они могут прийти и защищаться — а могут не прийти. Если не приходят — Совет рассматривает дело без них, и решение всё равно действительно. Неявка — не защита.

— То есть мы их вызываем, — сказал я, — и они либо приходят и пытаются оправдаться, либо не приходят, и мы решаем без них.

— Именно. И в обоих случаях — если у нас доказательства, а у них нет — решение будет в нашу пользу.

— А они подчинятся? — спросил Паша. — Совета не было тридцать три года. С чего им вдруг подчиняться какому-то старому суду?

Салтыков помолчал.

— Хороший вопрос, — сказал он. — И вот тут — главное. Совет родов держится не на силе. У него нет армии, нет полиции, нет тюрьмы. Он держится на одном — на признании. Все роды признают Уложение и решения Совета. Это как… — он подумал, — …как репутация. Род, который отказался подчиниться решению Совета, перестаёт быть родом. Его перестают признавать. С ним перестают иметь дело. Он становится изгоем — для всех родов сразу. Это хуже, чем любой штраф. Потому что род без признания — это просто богатая семья, которую все остальные роды могут давить как угодно, без защиты Уложения.

— То есть Шуйские либо подчиняются, либо становятся изгоями, — сказал я.

— Да. И Шуйские это знают. Игорь Витальевич — старой школы, он Уложение чтит. Для него стать изгоем — страшнее, чем потерять полмиллиарда. Он подчинится. Скрепя сердцем, но подчинится.

— А если не подчинится?

— Тогда мы объявляем их изгоями. И тогда — все роды, которых они обидели за тридцать лет, получают право давить их без ограничений. Двадцать два дела превращаются в двадцать два рода, которые могут прийти за Шуйскими. Это конец Шуйских. Так что им выгоднее подчиниться и заплатить, чем упереться и потерять всё.

Я слушал и понимал — Салтыков прав. Это работало. Не на силе — на репутации, на признании, на том, что в мире родов нельзя существовать в одиночку против всех.

— Хорошо, — сказал я. — Что ещё нужно?

— Третье — председатель, — сказал Салтыков. — Совет ведёт председатель. По традиции — глава старейшего из присутствующих родов или тот, кого выберут. Мой дед был председателем тридцать лет. Я могу занять это место — как его наследник, и как тот, кто знает процедуру. Если вы все согласны.

— Согласны, — сказал я сразу. Остальные кивнули.

— Тогда я председатель, — сказал Салтыков. — И веду заседание.

— Четвёртое, — продолжил он, — повестка. Мы должны чётко сформулировать, в чём обвиняем Шуйских. По Уложению — это должно быть конкретное нарушение. У нас их три: подкуп должностного лица (Голицын), воздействие на волю должника запрещёнными средствами («препарат группы Б»), использование подсадных лиц (Лопухин — против меня, неизвестный «знакомый из гаража» — против Горчакова). Плюс — теперь — готовность к подлогу документов, что есть на записи.

— И тройная компенсация, — сказал я.

— По статье 11.4 — да. Если Совет признаёт нарушения, он вправе признать долг ничтожным и наложить тройную компенсацию. Шестьдесят семь миллионов — основной долг. Тройная — двести один миллион. Это по твоему делу. Но если мы предъявим и другие дела — Горчаков, Морозова, остальные двадцать — то компенсация может быть и больше.

— Стоп, — сказала Лиза. — А другие дела мы тоже выносим?

Салтыков посмотрел на меня.

— Это решать Арсению, — сказал он. — Совет созывает Воронцов — по своему делу. Но Арсений может расширить повестку, включить другие пострадавшие роды. Тогда это будет не «Воронцов против Шуйских», а «роды против Шуйских». Масштабнее. Но и сложнее — нужно согласие пострадавших, их свидетельства, их участие.

Я подумал.

— Горчаков — уже с нами, — сказал я. — Паша. Его отца Шуйские довели до инфаркта, мать обобрали. Это дело — наше по умолчанию.

Паша кивнул.

— Морозова — её отца травили восемь лет, — продолжил я. — Если она согласится вынести и своё дело — выносим.

— А остальные двадцать? — спросила Лиза.

— Остальных я не успею собрать за шесть дней, — сказал я. — Но у меня есть запись и есть двадцать два дела в картотеке как доказательство системности. Это я предъявлю как факт — что Шуйские действуют системно, что это не случай, а схема. Конкретно выносим три дела: Воронцов, Горчаков, и Морозова — если согласится. А двадцать два — как доказательство паттерна.

Салтыков кивнул.

— Разумно, — сказал он. — Три конкретных дела плюс доказательство системы. Этого хватит, чтобы Совет признал Шуйских виновными и наложил максимальную компенсацию.

Расписали по дням.

Сегодня — двенадцатое. До восемнадцатого — шесть дней.

Двенадцатое (сегодня): подтвердить участие Морозовой. Подготовить официальное извещение Шуйским. Связаться с Корнеевой — она нужна как юрист, который оформит всё так, чтобы решение Совета имело силу и в обычном суде тоже (на случай, если Шуйские всё же подадут свой иск — решение Совета можно будет использовать против них).

Тринадцатое-четырнадцатое: подготовка доказательной базы. Паша систематизирует всё — запись, двадцать два дела, материалы по Голицыну, медицинские документы по «препарату группы Б». Безухов и Морозова дают письменные свидетельства по своим делам.

Пятнадцатое: официальное извещение Шуйским. По процедуре — за три дня. Если Совет восемнадцатого — извещение пятнадцатого. Точно в срок.

Шестнадцатое-семнадцатое: дорога в Воронцово, размещение, последняя подготовка. Совет собирается на воронцовской земле — значит, всем ехать в Тверскую.

Восемнадцатое: Совет.

— Восемнадцатого, — сказал Салтыков, — в тот же день, когда Шуйские собирались подать иск. Мы их опередим. Они придут в суд — а мы соберём Совет. И решение Совета будет раньше, чем их иск дойдёт до рассмотрения.

— А они придут на Совет? — спросила Лиза. — Если он в Воронцове, в глуши, в Тверской?

— Придут, — сказал Салтыков. — Обязаны. По процедуре. И — захотят. Игорь Витальевич не упустит шанс защититься. Если он не придёт — решение всё равно вступит в силу, и он это знает. Так что приедет. Со своими юристами. И с Денисом.

С Денисом.

Я подумал о Денисе Шуйском. О его холодной руке. О том, что мы снова сядем за стол — но теперь не вдвоём, а перед Советом. И теперь у меня будет запись его голоса.

— Хорошо, — сказал я. — План есть. Начинаем.

Первым делом — Морозова.

Я позвонил ей в полдень. Она ответила сразу.

— Ольга Ильинична. Это Арсений Воронцов.

— Я помню. — Голос ровный, прохладный, как при первой встрече. — Прошло меньше недели. Я обещала подумать.

— Я звоню не торопить. Я звоню сказать: мы собрали Совет. Пять родов. Воронцов, Салтыков, Горчаков, Безухов — и вы, если согласитесь. Восемнадцатого ноября мы созываем Совет против Шуйских.

Пауза.

— Безухов? — переспросила она. — Андрей Григорьевич? Он жив?

— Жив. И согласился. Он со мной, в Москве.

Долгая пауза.

— Я думала, он умер, — сказала Морозова тихо. — Тридцать лет о нём ничего не слышно было. Отец говорил — Безухову Шуйские сожгли семью. Я думала, он не пережил.

— Пережил. Тридцать лет в деревне прожил. Один. И вот — согласился выйти.

— Если Безухов согласился, — медленно сказала Морозова, — то мне стыдно отказываться. Он потерял семью. Я — только отца. И всё равно тридцать лет пряталась за свой фонд. А он — выходит.

— Я не давлю, Ольга Ильинична.

— Знаю, что не давите. Вы не умеете давить — я заметила в прошлый раз. Вы умеете говорить правду, и это хуже всякого давления. — Она помолчала. — Я согласна. Я буду четвёртой. И я вынесу дело отца. Восемь лет они его травили. Пора им за это ответить.

Я выдохнул.

— Спасибо, Ольга Ильинична.

— Не благодарите. Я это делаю не для вас. Для отца. И для всех, кого они ещё не доломали. — Пауза. — И, Арсений. Барсик передаёт привет. Он, кстати, поправился. После вашего визита пошёл на поправку. Не знаю, совпадение или нет.

— Совпадение, наверное.

— Наверное. — Я услышал в её голосе что-то вроде улыбки. — Но я предпочитаю думать, что нет. До восемнадцатого.

— До восемнадцатого.

Она положила трубку.

Я вернулся к остальным.

— Морозова согласна, — сказал я. — Пятеро. Окончательно.

В кабинете повисла тишина. Хорошая тишина.

Потом Паша сказал:

— Значит, всё. Совет собран. Теперь — работаем.

— Работаем, — сказал Салтыков.

Безухов, сидевший в углу, молчавший всё это время, вдруг подал голос.

— Ольга, — сказал он. — Морозова. Я её девочкой помню. Илья Данилович её на сборы привозил, маленькую совсем. Бойкая была, в отца. — Он покачал головой. — Тридцать лет. Все выросли, постарели. Илья умер. А дети — собираются. Как отцы когда-то.

Он посмотрел на меня.

— Сергей бы это увидел — порадовался бы, — сказал он. — Дети родов снова вместе. Через тридцать лет. Ради того, ради чего отцы не доделали.

— Доделаем, Андрей Григорьевич, — сказал я.

— Доделаем, — кивнул старик. — Раз уж я из деревни вылез — доделаем.

Вечером, когда все разошлись, я остался в кабинете один.

Сидел, смотрел на план, который Паша распечатал и повесил на стену. Шесть дней. Всё расписано. Всё логично.

И всё равно — то чувство не уходило. Что где-то есть то, чего я не учёл.

Я взял запись Дениса Шуйского. Прослушал ещё раз — в наушниках, внимательно. Его ровный голос. Предложение. Угроза. Признание в подлоге.

И — на середине — я зацепился за одну фразу. Которую раньше пропустил.

«У нас прекрасные юристы, надёжные эксперты, проверенные нотариусы».

Проверенные нотариусы.

Множественное число.

Не «нотариус». Не «Голицын». Нотариусы.

Значит — Голицын не единственный. У Шуйских есть и другие. И если так — то отмена надписи Голицыным ничего им не стоила. Они просто переключатся на другого нотариуса. И февральский договор — тот, который Голицын признал спорным, — они могут «переоформить» через другого. И тогда вся моя победа с Голицыным — пустая.

Я отложил наушники.

Вот оно. То, чего я не учёл.

Голицын — не единственный. Шуйские не зависят от него. Я думал, что сломал им механизм, отменив надпись. А я сломал только одну шестерёнку. Механизм — целый.

Но — я тут же поймал другую мысль. На той же записи Денис сказал: «мы его найдём» — про договор из двенадцатого года. Найдём. То есть его ещё нет. Его надо подделать. А подделка — для Совета — это поражение.

Значит, даже с другими нотариусами — против Совета это не работает. Потому что Совет проверяет подлинность не через нотариусов, а через свою экспертизу. Независимую. И она вскроет подлог.

Я выдохнул. Голицын — не единственный, да. Но это важно для обычного суда, не для Совета. А я иду в Совет. Значит — не страшно.

Почти не страшно.

Я записал в блокнот отца:

«У Шуйских несколько нотариусов, не только Голицын. Для обычного суда — проблема. Для Совета — нет. Идём в Совет. Не отвлекаться на суд».

Закрыл блокнот.

Шесть дней.

Я лёг спать. И — впервые за долгое время — уснул быстро. Потому что план был, команда была, Совет был собран. И даже то, чего я не учёл, оказалось не смертельным.

Оставалось — сделать.

А делать я умел.