Они приехали к восьми вечера. Все трое.

Салтыков — первым, в восемь ноль три. Без пальто, на этот раз в коротком чёрном плаще, под которым была всё та же чёрная рубашка. От него пахло холодным воздухом и еле заметно табаком. Он зашёл, разделся, посмотрел на меня и спросил кратко:

— Все живы?

— Да, Все живы.

— Это очень хорошо.

И прошёл в гостиную, как к себе.

Лиза — в восемь восемь, с пакетом из «Азбуки вкуса». Я её таких пакетов раньше не видел — обычно она приходила либо с пиццей, либо вообще без ничего.

— Не смотри так, Сеня, — сказала она, проходя на кухню. — Я не разорилась. Я просто решила, что если мы будем сидеть как военный совет, то под пиццу за пятьсот рублей он не считается. Никифор Палыч, вы где?

— Здесь, Елизавета Сергеевна. — Он появился из коридора в фартуке.

— Вот. — Лиза поставила пакет. — Сыр, ветчина, какие-то деликатесы, я не помню точно — продавщица сказала «возьмите вот это, и это, и вот эти крекеры, не пожалеете». Я не пожалела. Сделайте нам что-нибудь, чтобы выглядело солидно.

Никифор Палыч заглянул в пакет. Я видел, как у него чуть приподнялись брови — он явно одобрял выбор продавщицы из «Азбуки».

— Сделаю, Елизавета Сергеевна. Дайте минут двадцать.

Паша приехал в восемь пятнадцать, он был с тем же рюкзаком, что и в субботу, и в той же серой куртке-парке. Вид был у него сосредоточенный, но не испуганный. Программисты, я заметил, в кризисе ведут себя ровно — у них кризис, видимо, был профессиональным состоянием.

— Привет, — сказал он, разуваясь. — Я в поезде уже всё прикинул. Покажу, когда сядем.

— Ты на «Сапсане»?

— На нём. У меня по выходным фриланс — нормально мотаюсь. Сегодня — экстренно.

Мы прошли в кабинет отца. Лиза несла поднос — Никифор Палыч успел нарезать сыр и ветчину, выложить на блюдо крекеры, поставить чайник. Получилось не просто «закуски», а как будто к нам действительно пришли люди по делу — что, в общем-то, и было правдой.

Я закрыл дверь кабинета. Сел в кресло отца. Остальные — в кресла и на диван, который я недавно перенёс из гостиной специально для таких случаев. Никифор Палыч остался у двери.

— Никифор Палыч, — сказал я. — Сегодня садитесь с нами.

Он посмотрел на меня.

— Барин…

— Сядьте с нами, пожалуйста. Это касается всех в этом доме.

Он помедлил. Потом подошёл к свободному стулу у окна. Сел он медленно, прямо, с тем же выражением лица, что и всегда, но я видел: для него это что-то значило. Впервые за тридцать с лишним лет службы в этом доме он сел за стол вместе с гостями.

— Так, — сказал Салтыков. — Рассказывайте. С самого начала.

И я рассказал.

Про Морозова. Кота. Пуговицу. Согласие подумать неделю.

И — звонок. Денис Шуйский. Лично. По мобильному, через час после моего выхода из фонда. Что он знает про Салтыкова. Про Пашу. Про Морозову — в день встречи. Завтра в полдень. Без адвокатов. Один.

Когда я закончил, в кабинете стояла тишина. Слышно было, как тикают настенные часы — старые, с маятником, отцовские. И как Никифор Палыч сидя на стуле слегка переставил ноги.

— Так, — повторил Салтыков. — Давайте по порядку. Откуда они знают?

— Вариантов несколько, — сказал Паша. Он уже открыл ноутбук, и на экране была какая-то таблица. — Я их сейчас разберу. Первое: техническая слежка. Прослушка телефонов, отслеживание геолокации, доступ к перепискам. Дорого, незаконно, но возможно — особенно если у них есть свои люди в правоохранительных органах. По косвенным признакам, у Шуйских такие люди есть.

— Согласен, — сказал я.

— Второе: визуальная слежка. Хвост. Шуйские могли поставить за тобой человека сразу после визита к Голицыну. И этот человек видел: ты пошёл в Старосадский — значит, Салтыков. Ты встретил человека из Питера — значит, Горчаков. Ты пошёл в Хамовники — значит, Морозова. Узнать, кто такие Салтыковы и Морозовы, для них дело пятнадцати минут — это публичная информация.

— Тоже вариант.

— Третье: утечка изнутри. У нас четыре человека. Я, ты, Лиза, Дима. Плюс Никифор Палыч. — Паша посмотрел на старика виновато. — Извините, Никифор Палыч, я никого не подозреваю, просто перебираю варианты.

— Я понимаю, Павел Николаевич, — спокойно ответил Никифор Палыч. — Перебирайте.

— Никто из нас, я уверен, не сливает. Но мы могли сболтнуть. Я — никому в Питере не говорил, я там вообще ни с кем не общаюсь, кроме кота. Лиза?

— Никому, — сказала Лиза. — Я даже маме не звонила.

— Дима, а ты?

— Я живу один. Кому мне сливать.

— Тогда вариант три отпадает. Остаются первые два. Скорее всего — комбинация.

— А ещё один вариант? — спросила Лиза. — Корнеева?

Я задумался.

— Корнеева знает только про себя. И про Горчакову. Про Салтыкова, Пашу, Морозову — она не в курсе. Это раз. Корнеева — независимый адвокат, без всяких связей с родами, это два. И три — она брезгливая. Чтобы что-то сливать Шуйским, надо быть готовым идти на компромисс. А Корнеева бескомпромиссна. Я уверен, что это не она.

— Согласен, — кивнул Паша. — Корнеева вне подозрений. Тогда у нас два варианта: прослушка или хвост. Скорее всего — хвост. Техника — это для серьёзных людей, а они до сегодняшнего дня считали тебя списанным. Слежка проще, дешевле и логичнее.

— Дальше что?

— Мне позвонили, — сказал Салтыков. — Денис Шуйский. Сын главы. Лично. А это уже не «адвокат Кравцов прислал предложение». Это игроки наверху подключились. И они тебя зовут на разговор один на один. По-родственному.

— И что это значит?

— Это значит две вещи. — Салтыков откинулся в кресле. — Первая: они нервничают. По-настоящему. До звонка ты был для них досадной проблемой, которую можно решить судом. Сейчас они увидели, что ты собираешь Совет, — и поняли, что суд их уже не спасёт. Если Совет соберётся и признает их виновными — они теряют не один дом и не двадцать два дела. Они теряют статус. А статус — это всё, что у рода есть. Без статуса они — просто богатая семья с юридической фирмой. С таких в нашем мире берут проценты, а не платят им.

— А ещё что?

— Второе: они хотят с тобой договориться. Сами. Без свидетелей. Без Совета и без Корнеевой. Один на один — по-родственному.

— Что это значит — «по-родственному»?

— Это, — сказал Салтыков, — значит, что они предложат тебе сделку. Скорее всего большую. И что важнее — выгодную лично тебе, а не твоему роду.

— И какую сделку, ты знаешь?

— Не знаю. Это они придумают. Но я могу предугадать в общих чертах. Я уверен они тебе спишут весь долг. Полностью все шестьдесят семь миллионов. Также вернут особняк в собственность, без обременений. Может быть, доплатят сверху — миллионов десять-двадцать «компенсации». Или дадут долю в каком-нибудь бизнесе, что-то очень привлекательное. И за всё это попросят чтобы ты отказался от совета.

Тишина.

Я посмотрел на Пашу. Паша — на меня. Лиза смотрела в окно. Никифор Палыч сидел прямо, руки на коленях, и слушал.

— Логично, — сказал Паша. — С их стороны — единственно правильный ход. Не давить и не пугать, а купить тебя. Если они тебя купят — Совет рассыпется. Без тебя нет дела. Без дела нет повода Совет собирать. Все остальные — я, Дима, Морозова, Безухов — будут жить без цели. А они снова в безопасности и творят что хотят.

— И ещё одно, — добавил Салтыков. — Они знают, что ты можешь согласиться. У них перед глазами — двадцать два дела, в которых люди соглашались. Сдавались. Подписывали отказ от особняка, от квартиры, от наследства — за прощение долга или за гарантию безопасности семьи. Все соглашаются. Шуйские привыкли, что все соглашаются. Они придут к тебе уверенные, что ты — двадцать третий.

— А я — не двадцать третий, — сказал я.

— Это они увидят. И тогда — начнётся настоящая война.

Все молчали.

— Сеня, — сказала Лиза после паузы. — Можно я скажу как сестра, а не как член Совета?

— Да, конечно.

— Я не хочу, чтобы ты ходил туда один.

— Я тоже не хочу, — сказал я. — Но Денис Шуйский сказал, что я должен быть один.

— Шуйский может сказать всё что угодно. Это не значит, что мы должны его слушать.

— Если я приду не один — он встанет и уйдёт. И мы потеряем единственный шанс с ним поговорить.

— А если ты пойдёшь один — мы можем потерять тебя.

— Лиза…

— Сеня, помолчи. — Она впервые повысила голос. — Я тебя в больнице видела четыре месяца. Без сознания. С трубками. Я в палату приходила и не знала, очнёшься ты или нет. Я тебя три недели как обратно получила. И не хочу опять тебя терять.

В кабинете стало тихо.

Лиза смотрела в окно. У неё блестели глаза, но она не плакала — она была не из тех, кто плачет на людях. Она просто смотрела в окно, чтобы мы не видели.

Никифор Палыч тихо встал. Подошёл к ней. Положил руку — большую, старческую, в венах — ей на плечо. Не сказал ничего. Просто положил руку ей на плечо.

Лиза накрыла его руку своей рукой.

Я смотрел и понимал, что эта сцена — она была не моя. Она была между ними двоими — старым дворецким, который знал её с пяти лет, и взрослой женщиной, которая в этом доме когда-то была девочкой. И моё «я понимаю, Лиза» здесь было лишним.

Я промолчал.

Заговорил Салтыков. Тихо, ровно.

— Лиза. Арсений не пойдёт один. Это технически невозможно. Я уже понял.

— А как?

— А вот так. Слушайте.

План Салтыкова был простой и в то же время по-своему гениальный.

Денис Шуйский сказал: «Приходите один». Это значит — без сопровождения, без адвоката, без свидетелей. Но «один» не означает «без связи с миром». Если на встрече нет ничего криминального — то и проверять он не будет: смысл? А если будет проверять — значит, готовится к чему-то нехорошему, и нам это нужно знать заранее.

Поэтому:

Первое. Я иду на встречу с записывающим устройством. Не телефон — телефон они могут попросить выложить. Маленький диктофон, который Паша утром купит в специализированном магазине, размером с пуговицу, спрятанный в воротник пальто.

— А если найдут?

— Не найдут, — сказал Паша. — Я знаю модели. Их обнаруживают только при специальном досмотре с детектором, а такого досмотра они тебе делать не будут — это уже криминал. Максимум — попросят выложить телефон и часы.

Второе. Я иду с включённой геолокацией. Лиза, Дима и Паша знают, где я. Если я выхожу из точки встречи или геолокация пропадает дольше чем на десять минут — они едут туда.

Третье — самое важное. Перед встречей я звоню Корнеевой и официально, под запись, прошу её зафиксировать факт: «Сегодня в полдень состоится встреча с представителем „Шуйский Капитал“ по поводу дела номер такой-то». Это не для суда, а для документа. Если со мной что-то случится — Корнеева подтвердит, где и с кем я был. Шуйские об этом не узнают, но сам факт того, что у меня есть такая страховка, делает любые «несчастные случаи» нерентабельными для них.

— Логично, — сказал Паша. — Это создаёт документальный след, который потом нельзя стереть. Они умные — они это просчитают, даже не зная, что страховка есть.

Четвёртое. Сама встреча — где? Денис Шуйский ещё не прислал адрес. Если он назначит свой офис — отказаться, предложить нейтральную территорию. Кафе. Ресторан. Открытое место с людьми.

— А если он настоит на своём?

Салтыков помолчал.

— Если он настоит на своём — это уже сигнал. Тогда идём по плану «б». Это значит — я и Паша ждём тебя в машине у входа. Мы будем не «с тобой», а — рядом. Если выходишь через полтора часа — встреча прошла успешно. Если долго не выходишь — мы заходим.

— И что вы там сделаете? Драться будете?

— Не драться, — сказал Салтыков. — Светиться. Просто зайдём и попросим тебя. Они не смогут нам отказать на глазах у своих сотрудников. Шуйские — публичная компания. Скандал в их офисе — последнее, что им нужно.

Я кивнул.

— Хороший план.

— План то хороший, — согласилась Лиза. — Но я всё равно нервничаю.

— Это нормально, Лиза, — сказал я. — Я тоже нервничаю.

— А я — нет, — неожиданно сказал Никифор Палыч.

Все повернулись.

Старик сидел прямо. Лицо у него было спокойное — то самое, привычное.

— Барин, простите старика. Я в этом доме сорок один год. С Сергея Андреевича. Я вашего отца пятнадцать лет провожал на такие встречи. И я знаю одну вещь. — Он помедлил. — Шуйские не убивают на встречах. Это не их манера. Шуйские убивают тихо, медленно, через бизнес, через стресс, через «препарат группы Б». Так, чтобы не было свидетелей и не было следов. На встречу с Денисом Игоревичем барин Арсений Сергеевич придёт и оттуда же уйдёт — живой и здоровый. Это я гарантирую. Сорок один год опыта.

Все молчали.

— Спасибо, Никифор Палыч, — сказала Лиза тихо.

— Не за что, Елизавета Сергеевна. Я просто стариковский опыт высказал. Молодёжь иногда забывает, что у стариков опыт тоже бывает полезный.

Он сказал это без обиды и без позëрства. Просто констатировал.

— Хорошо, — сказал Салтыков. — План принят. Что ещё?

— Что я скажу Денису Шуйскому, — сказал я. — Это надо проговорить.

— Нет, — сказал Салтыков. — Это как раз проговаривать не надо.

— Почему?

— Потому что, если ты пойдёшь с готовым сценарием, ты будешь играть. А Шуйский — он не дурак, он играющих видит сразу. Иди как есть. Слушай, что он скажет. Думай головой. Импровизируй. У тебя голова работает лучше, чем у любого из нас. Ты — аудитор. Аудитор не приходит с готовым ответом. Аудитор приходит с вопросами.

Я подумал. И кажется он был прав.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда — давайте есть. Никифор Палыч расстарался. Грех такой вкусной еде стынуть.

Мы перешли в столовую. Никифор Палыч за двадцать минут сделал чудо: три вида сыра с виноградом и грецкими орехами, тонко нарезанная пармская ветчина с дыней (Лиза эту дыню тоже купила, я не сразу понял, куда она её положила), крекеры с домашним паштетом, который у Никифора Палыча, оказывается, всегда стоял в холодильнике, и салат из руколы с грушей и кедровыми орешками — этого я от него вообще не ожидал.

— Никифор Палыч, — сказал Паша, попробовав салат, — а где вы научились так с руколой обращаться?

— В девяностых, Павел Николаевич. Сергей Андреевич держал ресторан. Один. На Пречистенке. Я там пять лет проработал — Сергею Андреевичу понадобился свой человек на кухне, чтобы за персоналом следить. Я заодно научился готовить. Шеф был француз, ругался на меня, что я медлителен, но потом привык.

— У отца был ресторан? — спросил я. — Я не знал.

— Был, барин. Закрылся в девяносто восьмом, после кризиса. Не выдержали. Сергей Андреевич тогда говорил: «Палыч, ресторанный бизнес — это болезнь. Я переболел». И больше не открывал.

Лиза смотрела на Никифора Палыча с открытым ртом.

— Никифор Палыч, я тридцать лет в этом доме — и я только сейчас узнала, что у папы был ресторан.

— Так Сергей Андреевич не любили вспоминать, Елизавета Сергеевна. Закрытие тяжело пережил. Я и не рассказывал.

— А что ещё мы про папу не знаем?

— Много чего, Елизавета Сергеевна. Но это другая беседа. Сейчас — кушайте.

Мы ели. И впервые за всё это время в доме — настоящее это время, не «как было при отце», а сейчас, — были полноценно живые. Четверо молодых и что немаловажно живых людей и один старик, который, оказывается, в прошлом директором французского ресторан, и который сидит с нами за столом, а не стоит у двери.

В какой-то момент Паша поднял бокал — мы пили вино, тоже из лизиной «Азбуки», что-то итальянское, я в винах не разбираюсь. И подняв бокал сказал:

— Я хочу выпить за Никифора Палыча.

Никифор Палыч на секунду опешил.

— Павел Николаевич…

— Помолчите, Никифор Палыч. Я к вам в этот дом приехал в первый раз в субботу. Я вас после комы знаю всего пять дней. И за эти пять дней я понял про вас одно. Вы — фундамент этого дома. Не «персонал». Не «дворецкий». Фундамент. Без вас дом бы рухнул. А с вами — стоит. Я думаю, я говорю за всех, когда я поднимаю этот бокал.

— За Никифора Палыча, — сказала Лиза.

— Поддерживаю тост, — сказал Салтыков.

— За Никифора Палыча, — сказал я.

Старик встал. Он не был готов к этому, я видел. Он стоял у стола, прямой, в своей жилетке без пуговицы, и не знал, что сказать. Это, наверное, был первый случай за сорок один год, когда за него подняли тост.

— Благодарю, господа, — сказал он наконец, очень тихо. — Я не привык. Простите старика.

— Никифор Палыч, — сказал я. — Сядьте. Выпейте с нами.

Он сел. Взял бокал. Поднёс к губам. Чуть пригубил — буквально каплю.

— Сергей Андреевич, — сказал он, глядя на бокал, — был хороший человек. Лучший, какого я знал. Но он не успел вырастить сына — не его вина, я его не виню. Сын вырос сам, как умел. И сын — простите, барин, — был дурак.

Я кивнул. Не обижаясь.

— Но теперь, — продолжал Никифор Палыч, — сын совсем не дурак. Сын стал другим. И вокруг него — люди. Хорошие люди. — Он посмотрел на Салтыкова. На Пашу. На Лизу. — Хорошие. Я редко так говорю. Поэтому — будем здоровы.

Мы выпили.

В одиннадцать вечера все разошлись.

Салтыков уходил последним. Уже в прихожей, надевая плащ, он повернулся ко мне.

— Арсений.

— Да, Дима.

— Я завтра в одиннадцать у тебя. Со всем оборудованием. Паша диктофон купит с утра. Лиза — будет на связи через приложение. Корнеевой я сам позвоню в десять, скажу, что нужно зафиксировать. У меня с ней общие знакомые, она меня выслушает.

— Хорошо.

— И ещё. — Он посмотрел на меня. — Завтра ты пойдёшь к человеку, который, возможно, отдал приказ убить твоего отца. Ты будешь сидеть напротив него и улыбаться, и пить кофе, и говорить «давайте обсудим». Я знаю, как это бывает. Дед мне рассказывал.

— И?

— И я тебе вот что скажу. Не пытайся ему мстить. Не сейчас. Месть хороша для финала. А сейчас — это аудит. Сиди и слушай. Считай. Запоминай. Не дай ему понять, что ты знаешь больше, чем он думает. Мстить будешь потом. На Совете. Публично. По правилам. Так им будет больно по-настоящему.

— Понял.

— Ты — Воронцов. Земля. Земля терпеливая. Огонь — это я. Если будет нужно сжечь — я сожгу. Твоё дело — ждать момента.

— Понял тебя, Дима. Спасибо.

Он кивнул. Открыл дверь. Уже за порогом обернулся.

— Никифор Палыч.

— Слушаю, Дмитрий Алексеевич.

— Спасибо за вечер. Я в гостях такого не ел давно.

— Заходите ещё, Дмитрий Алексеевич. Всегда рады.

Салтыков вышел. Дверь закрылась.

Я лёг спать в час ночи.

Лежал в кабинете отца, на том же узком диване, под тем же пледом. Свет погасил. Но не спал.

Я думал о завтрашнем дне.

Думал о Никифоре Палыче.

Он сегодня впервые за сорок один год сел за стол с гостями. Поднял бокал. Сказал, что Сергей Андреевич был лучшим человеком, которого он знал. И — что сын был дурак, а теперь не дурак.

Это была не хвалебная речь. Это был отчёт. Тридцать восемь папок отца на полке. Дневник в часовне. Реестр Салтыкова с подчёркнутыми именами. И отчёт Никифора Палыча — устный, тихий, перед всеми. Все эти записи были про одно и то же. Про то, что люди в этом доме знали друг друга. Знали — и записывали. Чтобы те, кто придёт после, могли прочитать.

И я пришёл после.

И я теперь знаю.

Что завтра в полдень я сяду напротив Дениса Шуйского. И буду слушать. И буду считать. И не дам ему понять, что я знаю.

Месть будет потом. На Совете. По правилам.

Я закрыл глаза.

За окном шёл снег. Уже настоящий, ноябрьский, густой. На липе во дворе нарастала шапка.

Я думал — и почему-то заснул быстро. Без снов.

В полдень — встреча.

А до полудня — есть утро. И в утре будет ещё одна вещь, которую я должен буду сделать перед тем, как сяду напротив Дениса Шуйского.

Семь лет — это семь лет. Хватит.