Проснулся я в семь.

Без будильника — будильник я не ставил, просто открыл глаза и понял, что больше не усну. В кабинете было ещё темно. Ноябрьское утро тянется долго, неохотно, как будто рассвет каждый раз сомневается, стоит ли вообще начинаться. За окном на липе лежал снег — за ночь нападало прилично, ветка прогнулась под белой шапкой.

Я полежал минут десять. Не мог собраться. В полдень мне предстояло сесть напротив человека, который, скорее всего, отдал приказ убить отца, пить с ним чай и говорить «давайте обсудим». Хороший повод не вставать вообще.

Я и не вставал.

Лежал и почему-то думал про Никифора Палыча. Про его жилетку. Про пуговицу, которую он семь лет носит в кармане и не пришивает.

Вчера за столом он впервые сел вместе с нами. И сказал, что отец был лучшим человеком, какого он знал. И что я раньше был дурак, а теперь не дурак.

Я подумал — мне через четыре часа выходить из дома. Старику восемьдесят. Жилетка его. Дом мой. Не сделаю сейчас — потом, может, и не сложится.

Я встал.

Умылся холодной водой. Спустился вниз.

* * *

На кухне Никифор Палыч уже стоял у плиты.

Он всегда вставал раньше меня — за три недели я ни разу не спустился так, чтобы его там не было. Когда он спал и спал ли вообще — оставалось загадкой.

— Доброе утро, барин. — Он не обернулся, помешивая что-то в кастрюле. — Овсянка на молоке с яблоком и мёдом. И кофе. Через десять минут.

— Никифор Палыч. У вас есть набор для шитья?

Он повернулся. Медленно.

— Барин?

— Иголка, нитки. Тёмно-зелёные, если есть. Под вашу жилетку.

Он стоял у плиты — невысокий, в фартуке поверх жилетки. Взгляд опустился вниз, на место, где не хватало пуговицы. Снова поднял.

— Есть, барин. В буфете, верхний ящик слева.

— Принесите, пожалуйста.

Он не двинулся.

— Барин.

— Никифор Палыч. Принесите.

Он постоял ещё секунду. Снял кастрюлю с огня — медленно, чтобы каша не подгорела, пока его нет. Вытер руки о фартук. Пошёл к буфету.

Достал коробку — старую, металлическую, из-под советских леденцов, с выцветшим рисунком на крышке: Дед Мороз со Снегурочкой. Поставил на стол. Открыл. Внутри — пуговицы разных размеров, мотки ниток, иглы в подушечке, тонкий напёрсток.

— Сядьте, — сказал я.

Он сел. На тот стул у окна, на котором сидел вчера. По-прежнему непривычно — нам обоим.

— Снимите жилетку.

— Барин, я сам всё пришью…

— Никифор Палыч.

Он замолчал. Расстегнул жилетку — пуговицы тёмно-зелёные, костяные, маленькие. Снял через голову, осторожно, как снимают что-то, что носят давно. Положил передо мной на стол.

— Пуговицу.

Он полез во внутренний карман брюк. Достал очень осторожно— оттуда, из-за пазухи, как достают что-то очень важное — маленькую тёмно-зелёную пуговицу. Точно такую же, как остальные. Положил рядом с жилеткой.

Семь лет в кармане. Носил каждый день и не пришивал.

Я взял её, покрутил в пальцах. Она была гладкая — отполированная за семь лет прикосновениями. Не «завалявшаяся в кармане», а — хранимая.

— Никифор Палыч.

— Слушаю.

— Я в жизни не пришивал пуговиц. Имейте в виду — результат может вас расстроить.

— Я научу, барин.

— Спасибо.

И он научил.

Он сидел рядом, в рубашке, без жилетки, и показывал. Как продеть нитку в иглу — с первого раза я не попал, со второго тоже, с третьего попал. Как сделать узелок на конце — этот узелок Никифор Палыч завязал сам, мои пальцы не справились. Как поставить пуговицу на место — он ткнул пальцем: «вот сюда, барин, видите метка осталась». Как прошить крест-накрест — «четыре прохода, барин, не больше; больше — это уже перебор». Как завязать узелок с обратной стороны и обрезать нитку.

Я работал минут двадцать. Никифор Палыч молчал. Один раз кашлянул — когда я чуть не прошил насквозь шёлковую подкладку.

— Аккуратнее, барин. Подкладка тонкая. Сергей Андреевич мне эту жилетку в две тысячи третьем заказывал, к юбилею.

— У отца хороший вкус был.

— Очень хороший, барин.

Я закончил. Завязал узелок, обрезал нитку маленькими ножницами из коробки. Поднял жилетку, посмотрел на свою работу.

Пуговица сидела чуть криво. Не сильно — едва заметно. Но я видел.

— Криво, — сказал я.

— Чуть-чуть, барин.

— Сильно?

— С двух шагов не видно.

— Можно перешить?

— Не надо. — Никифор Палыч взял жилетку, развернул, посмотрел на пуговицу так, как смотрят на что-то очень дорогое. — Ровно — это магазин. Кривовато — это от руки. Видна работа. Хорошо.

Он надел жилетку через голову. Застегнул — все шесть пуговиц, теперь все шесть. Поправил.

Постоял минуту. Молча.

Потом сел обратно на стул и закрыл лицо руками.

Не плакал. Просто сидел, закрыв лицо.

Я не знал, что делать, и ничего не делал. Стоял рядом и ждал.

Через минуту он опустил руки. Глаза сухие. Просто — другие. Как будто из них что-то ушло. Большое, тяжёлое — и наконец ушло.

— Благодарю, Арсений Сергеевич, — сказал он.

Это был первый раз, когда он назвал меня не «барин», а по имени-отчеству. Как взрослого. Как сына Сергея Андреевича.

— Не за что, Никифор Палыч.

— Есть за что. — Он помедлил. — Кашу подогреть, барин?

— Не надо. Поедим как есть.

Он достал две тарелки, разложил овсянку, налил кофе из турки. Сел напротив.

Овсянка была хорошая — не склизкая масса из школьной столовой, а настоящая, с кусочками печёного яблока и ложкой тёмного мёда. Я ел и думал, что ещё месяц назад человек, в чьём теле я теперь живу, по утрам наверняка не ел вообще — приходил под утро из «Альбатроса» и валился спать. А я сижу на кухне, ем овсянку, которую сварил восьмидесятилетний старик, и впереди у меня встреча, к которой невозможно подготовиться.

— Никифор Палыч.

— Да, Арсений Сергеевич.

— Сегодня в полдень я ухожу. Вы вчера слышали.

— Слышал.

— Если что-то пойдёт не так — у Лизы, Димы и Паши есть план.

— Знаю, что есть план. — Он отпил кофе. — Вы вернётесь, барин.

— Откуда такая уверенность?

— Сорок один год опыта. И Сергей Андреевич на такие встречи ходил много раз. И каждый раз возвращался. — Он посмотрел на меня. — Кушайте овсянку, Арсений Сергеевич. Остынет — будет невкусно.

* * *

В одиннадцать ноль три позвонил Салтыков.

— Мы уже подходим. Со мной Паша. Лиза будет минут через двадцать.

Через четыре минуты они зашли — Салтыков в коротком чёрном плаще, с термосом в руке, Паша с неизменным рюкзаком и в той же серой парке. От Салтыкова тянуло холодом улицы и чуть-чуть табаком — он, похоже, курил по дороге.

— Зачем термос? — спросил я.

— Чай. — Он поставил его на тумбочку в прихожей. — Будем в машине у ресторана сидеть — пригодится. Так то ноябрь на дворе.

Мы прошли в кабинет. Паша сразу сел за стол, расстегнул рюкзак, достал маленькую коробочку. Открыл — внутри лежал диктофон размером с пятирублёвую монету, тёмный, плоский, с зажимом на обороте.

— Купил утром в «Шпион-сервисе» на Бауманской, — сказал он. — Кэшем. Камер на входе нет, я специально уточнил у продавца. Запись — двенадцать часов непрерывно. Включается вот этой кнопкой, выключается ей же. Слышит на четыре метра в открытом помещении, на полтора — через карман или ткань.

— Куда крепить?

— Под лацкан пиджака, с изнанки. — Паша показал на свой воображаемый лацкан. — Или под ворот свитера, если в свитере пойдёшь. Пиджак ты на встрече не снимешь — это нормальная одежда, в нём и сидят. Зажим тонкий, через ткань не прощупывается. Снаружи не видно вообще ничего.

— А если будет жарко и попросят раздеться?

— Пиджак на деловой встрече не снимают, Паш. — Он осёкся, поправился: — То есть — Арсений. Привычка. В общем, пиджак остаётся на тебе по умолчанию. Никто его не тронет. Это не пальто, которое сдают в гардероб.

— А если они будут шептаться?

— Не будут, — сказал Паша уверенно. — Тебя позвали говорить. Шёпотом серьёзные предложения не делают. Они будут говорить нормальным голосом, в своей зоне комфорта. А лацкан — это полтора метра от их рта. Слышно будет отлично.

— Ладно. Тестируем.

Паша включил диктофон, кивнул мне.

— Скажи что-нибудь.

— Арсений Воронцов. Вторник, одиннадцатое ноября. Тест связи.

Паша остановил запись, поставил воспроизведение. Из крошечного динамика донёсся мой голос — чистый, без шумов.

— Работает, — сказал он. — Заряда полно.

— Спасибо.

— Не благодари. Просто возвращайся.

Лиза приехала в одиннадцать сорок. Влетела в прихожую, на ходу снимая куртку, раскрасневшаяся с мороза.

— Не опоздала?

— Нет.

— Дай галстук завяжу. Сам криво завяжешь, я тебя знаю.

Я не возражал. Она завязала — серый галстук, тот же, в котором я ходил к Голицыну. «На счастье», — сказала она и расправила узел. Пиджак я надел тёмно-синий, единственный приличный, который нашёлся в шкафу отца и сел почти впору. Паша закрепил диктофон под левым лацканом, с изнанки, придирчиво осмотрел снаружи — ничего не было видно. Лиза для верности тоже проверила, повернув меня к свету. Паша протестировал запись в последний раз — всё работало.

В одиннадцать сорок пять я был готов.

В прихожей все молчали. Лиза стояла у двери, скрестив руки на груди. Салтыков — у окна, смотрел во двор. Паша устроился в гостиной за моим ноутбуком, открыл приложение с геолокацией — синяя точка на карте, это был я. Никифор Палыч стоял в коридоре, в той самой жилетке, с пуговицей, пришитой криво.

— Я пошёл.

— Иди, — сказала Лиза.

Я вышел.

* * *

До «Турандот» было минут десять пешком. По Маросейке, через Покровские ворота, мимо памятника Грибоедову, который стоял засыпанный снегом и смотрел на бульвар со своим обычным выражением вечной грусти, на Тверской бульвар.

Я шёл не торопясь. Снег падал крупными хлопьями, ложился на плечи, на воротник. Тротуары были мокрые, но не скользкие — соль ещё работала, дворники постарались. Москва жила своей дневной жизнью: люди с пакетами, курьеры на электровелосипедах, кто-то выгуливал собаку в зимнем комбинезоне — собаку, не себя.

По дороге я повторял про себя то, что говорил вчера Салтыков. Не строить сценарий заранее. Слушать. Считать. Не показывать, что знаю больше, чем он думает. Аудитор приходит не с готовыми ответами — аудитор приходит с вопросами.

Я повторял это и понимал, что тревога никуда не делась. Не паника — нет, до паники было далеко. Просто тяжесть в груди. Как перед операцией под местным наркозом: ничего страшного, ты в сознании, тебе не больно, но всё равно неприятно лежать и ждать, пока начнут.

Я думал — пройдёт. Дойду до ресторана, и пройдёт.

Не прошло. Но к двери я подошёл ровно — без дрожи в руках, и этому был рад.

«Турандот» оказался именно таким, каким я его представлял по фотографиям и отзывам.

Швейцар в ливрее открыл мне массивную дверь. Внутри было то, что и должно быть в одном из самых дорогих ресторанов Москвы: позолота, лепнина, расписные потолки, тяжёлые портьеры, фарфоровые вазы в человеческий рост, хрустальные люстры. Помпезно до избыточности, не в моём вкусе, но впечатление производило — на то и расчёт. Туристов с телефонами не было: сюда не заходят просто посмотреть, сюда приходят те, кто может позволить себе здесь обедать.

Метрдотель — высокий, в безупречном смокинге, с прямой спиной — встретил меня сразу, едва я переступил порог.

— Господин Воронцов?

— Да.

— Прошу за мной. Кабинет «Восточный», второй этаж.

Он повёл меня — мимо главного зала, где под звон посуды обедали люди, по широкой лестнице с ковровой дорожкой, по коридору с дверями. На каждой — табличка: «Китайский», «Японский», «Индийский». У последней, с табличкой «Восточный», метрдотель остановился, чуть поклонился и открыл дверь.

— Прошу.

Кабинет был небольшой — человек на шесть-семь, не больше. Круглый стол посередине, стулья с резными спинками, ковёр с восточным узором, тяжёлая бронзовая люстра под потолком. Единственное окно выходило, судя по всему, во внутренний двор и было занавешено плотной шторой. Свет шёл от ламп под абажурами — мягкий, приглушённый, золотистый.

За столом сидел один человек.

Я узнал его сразу. Высокий, худощавый, в тёмно-сером костюме. Узкое лицо, острые скулы, тёмные волосы, подстриженные коротко и аккуратно. Перед ним на столе стоял фарфоровый чайник и две чашки. Больше ничего.

— Арсений Сергеевич. — Он не встал, только указал на стул напротив. — Прошу.

Денис Шуйский.

Метрдотель за моей спиной бесшумно закрыл дверь.

Я подошёл к столу и сел.

Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга.

Это была не дуэль взглядов — никто не пытался передавить. Это было знакомство, аккуратное и обоюдное. Мы видели друг друга впервые и собирали первое впечатление.

По бумагам и по статьям я знал о нём немало: тридцать четыре года, окончил юрфак МГУ — тот же, что Лопухин и прежний Арсений, старший сын Игоря Витальевича, готовится принимать дело отца. Но бумаги — это одно, а человек — другое.

Глаза у него были серо-зелёные. Я бы не сказал «холодные» — скорее спокойные. Это разные вещи: холод — это отношение, поза, а спокойствие — это состояние, в котором человек живёт постоянно. Денис Шуйский был именно спокоен. Костюм тёмно-серый, дорогой, но без блеска. Часы на запястье — тонкие, на простом кожаном ремешке, без узнаваемого логотипа. Из чужой памяти я знал: такие часто стоят дороже «Ролекса», просто об этом знают лишь те, кому положено. Галстук узкий, тёмно-синий. И пустой стол — ни папок, ни телефона. Это тоже была демонстрация: мне нечего прятать, у меня всё в голове.

— Чай? — спросил он.

— Спасибо.

Он налил — чёрный, крепкий, без церемоний и расспросов про сорта. Поставил чашку передо мной, налил себе.

— Спасибо, что пришли, — сказал он. — Я понимаю, у вас были основания не приходить.

— Я подумал, что прийти выгоднее.

— Это правильно. — Он чуть улыбнулся, одними губами. — Вы умный человек, Арсений Сергеевич. Я это понял за последние недели.

— Я не делал ничего особенного.

— Вы вышли из комы и за три недели разобрали схему, на построение которой у моего отца ушло восемь лет. Поверьте, это особенное. Я лично — впечатлён.

— Спасибо.

— Это не комплимент, а оценка.

Он отпил чай, поставил чашку на блюдце аккуратно, без стука.

— Предлагаю обойтись без долгих преамбул, — сказал он. — Мы оба понимаем, зачем здесь. И у нас обоих не так много времени. Я делаю вам предложение. Вы слушаете. Согласны — жмём руки и расходимся. Нет — расходимся без рукопожатия. Идёт?

— Идёт.

— Хорошо. — Он сложил руки на столе. — Первое. «Шуйский Капитал» отзывает все претензии по договору от двенадцатого февраля. Долг — все шестьдесят семь миллионов с копейками — списывается полностью. Особняк в Колпачном остаётся вашим, без обременений, без залога. Документы об отмене залога подписываются в течение суток, у любого нотариуса, которого выберете. Не у Голицына — у любого другого.

Я слушал.

— Второе. Мы выплачиваем вам компенсацию. Формально — не как возмещение ущерба, а как добровольный жест доброй воли. Двадцать миллионов рублей. На любой счёт в любом банке. Налоги мы берём на себя.

Я слушал.

— Третье — лично для вас. Место в одной из наших структур. Финансовый аудит, должность старшего партнёра. Два миллиона в месяц чистыми, годовой бонус от двенадцати. Кабинет на Никитском бульваре, личный помощник, водитель, медицинская страховка для вас и семьи. Контракт на пять лет с возможностью продления.

Я слушал.

— И четвёртое, — он чуть подался вперёд, — самое, на мой взгляд, важное. Личная гарантия от моего отца, Игоря Витальевича. Письменная, заверенная нотариально. О том, что ни один член вашей семьи — ни Елизавета Сергеевна, ни Анна Дмитриевна, ни ваши будущие потомки в любом поколении — никогда не подвергнется давлению, преследованию или ущербу со стороны рода Шуйских. Никогда. На бумаге, с подписями. Формулировку выберете сами.

Он замолчал, отпил чай.

— В обмен мы просим одну вещь. Одну. Вы отказываетесь от идеи Совета родов. Не «не собираете» — именно отказываетесь, окончательно. Прекращаете контакты с Салтыковыми, Горчаковыми, Морозовыми, Безуховыми. Если есть ещё кто-то, кого я не назвал, — и от них тоже. Никаких претензий по нашим прошлым делам — тем двадцати двум, о которых вы осведомлены. Тверская земля остаётся в собственности Воронцовых, но передаётся «Шуйский Капитал» в долгосрочную аренду на сорок девять лет. Арендная плата — один рубль в год.

Он откинулся на спинку стула.

— Подведу итог. Вы получаете всё, что было у Воронцовых раньше, плюс двадцать миллионов, плюс карьеру лично для вас, плюс мир для семьи на поколения вперёд. Мы получаем Тверскую землю и гарантию, что Совет не будет собран. По моим оценкам, это очень хорошая сделка. Признаюсь честно — я редко предлагал кому-либо условия настолько выгодные.

Он посмотрел на меня. Спокойно. И стал ждать ответа.