Павел Горчаков прибыл в Москву утренним «Сапсаном» ровно в восемь. Я знал это наверняка, потому что ещё в четверть восьмого мне позвонила Нина Павловна и взволнованно сообщила: «Арсений, Паша выехал и будет у вас часам к десяти. Он очень нервничает, так что, пожалуйста, не пугайте его».

«Не пугайте» — отличное напутствие, ничего не скажешь. Особенно если учесть, что мне предстояло объяснить тридцатидвухлетнему петербургскому программисту, что он является законным главой древнего водного рода, что его отца, скорее всего, хладнокровно убили, и что теперь ему самому предлагается занять место в тайной организации, не собиравшейся с тысяча девятьсот девяносто третьего года. Да уж, не напугать его будет той ещё задачей.

Проснувшись в шесть утра, я впервые за всю последнюю неделю позволил себе никуда не торопиться: минут двадцать просто стоял под обжигающе горячим душем, пока наконец не отпустило ноющее колено. Затем тщательно побрился, отметив про себя, что без щетины лицо Арсения в зеркале сразу помолодело лет на пять. Из одежды я выбрал чистую белую рубашку — единственную по-настоящему приличную вещь, которую нашёл в шкафу уже заботливо отглаженной Никифором Палычем.

На кухне вовсю кипела работа. Переступив порог, я буквально замер в дверях. На столе красовался парадный фарфоровый заварочный чайник, которого я раньше в глаза не видел, и шесть таких же парадных чашек с золотой каёмкой, явно извлечённых из гостевого серванта в гостиной. Рядом стояли блюдо с аккуратно нарезанным белым и чёрным хлебом, тарелка с тончайшими ломтиками буженины неизвестного происхождения, глубокая миска с салатом из свежих помидоров и огурцов, щедро заправленным луком и душистым подсолнечным маслом. Венцом этого великолепия была внушительная, штук в двадцать, стопка золотистых, тонких блинов с хрустящими краями. К ним прилагались три розетки: со сметаной, мёдом и густым малиновым вареньем из пузатой банки с этикеткой «2019, Воронцово» — видимо, из старых деревенских запасов.

— Никифор Палыч, — ошеломлённо выдохнул я. — Когда же вы всё это успели?

— С пяти утра хлопочу, барин, — невозмутимо отозвался старик, стоявший у плиты в безупречно чистом фартуке, выглаженном так тщательно, словно это был парадный военный мундир. — Гости есть гости. В былые времена, при батюшке Сергее Андреевиче, я к приёму вообще в четыре утра поднимался.

— А откуда взялась буженина?

— Так я её ещё с вечера поставил: взял свиную шейку, нашпиговал чесночком, добавил перца да лаврового листа, и оставил томиться в духовке на всю ночь при ста двадцати градусах. Ничего сложного, барин.

«Ничего сложного», — мысленно усмехнулся я. Человек поднялся ни свет ни заря и всего за четыре часа играючи накрыл роскошный завтрак на шестерых персон, попутно извлекши из кладовки деревенское варенье, которое терпеливо дожидалось своего часа целых семь лет.

— Огромное вам спасибо, Никифор Палыч.

— Да пока не за что, барин. Сергей Андреевич всегда говорили: «Палыч, накрытый стол — это лицо дома, а если стол пустой, значит, и дом пуст». А уж наш-то дом точно не пустой.

— Это правда, не пустой.

Старик на мгновение оторвался от своих занятий:

— Сколько персон сегодня ожидаем, барин?

— Троих. Будет Лиза, затем Дмитрий Салтыков — это высокий молодой человек, — и Павел Горчаков, гость из Петербурга.

— Понял вас, чашек на всех хватит, да и блинов тоже. А если молодые люди окажутся с хорошим аппетитом, так у меня и тесто ещё осталось — мигом допеку.

— Пеките, Никифор Палыч, пусть угощения будет вдоволь, — разрешил я.

Он коротко кивнул и вернулся к плите, где на раскалённой сковороде уже весело шипел очередной румяный блин.

* * *

Лиза приехала непривычно рано, около девяти. Войдя в дом и увидев накрытый стол, она как вкопанная остановилась на пороге.

— Неужели… это всё Никифор Палыч приготовил?

— Он самый.

— Ничего себе, — восхищённо протянула она, подходя ближе. Ловко подцепив верхний блин, она макнула его в розетку с вареньем, откусила и блаженно прикрыла глаза. — Боже мой. Прямо как у бабушки! Нет, даже лучше: у бабушки они вечно подгорали с одного края, а тут просто идеальные.

— Елизавета Сергеевна, — раздался строгий голос Никифора Палыча из кухни. — Блины подаются исключительно к приходу гостей, и ни минутой раньше.

— Ну Никифор Палыч, миленький, я же только одну штучку!

— Знаем мы эту одну штучку: где первая, там и вторая, за ней третья, а гостям в итоге достанется пустое блюдо. Уж увольте.

Лиза с мольбой посмотрела на меня, но я лишь развёл руками. Тяжело вздохнув, она положила надкусанный блин обратно на тарелку и облизала сладкие пальцы.

— Ладно, сдаюсь, — пробормотала она и уже тише спросила: — Слушай, Сеня, а этот Павел… он вообще какой?

— Понятия не имею, ни разу его не видел. Его мать рассказывала, что ему тридцать два, живёт в Питере, работает программистом.

Опустившись в мягкое кресло в гостиной, Лиза задумчиво протянула:

— Программист… И ты собираешься на полном серьёзе рассказывать ему про магические роды, передающийся по крови дар и древний Совет?

— Именно так.

— И ты правда веришь, что современный программист из Петербурга купится на эти сказки?

— Его родной дед безошибочно находил воду в чистом поле, а отец интуитивно знал, где именно прорвёт трубу. Он поверит, потому что и сам всё это чувствует, просто пока не знает, как правильно называются эти явления.

— А если всё-таки не поверит?

— Значит, придётся искать другого представителя водной стихии. Но интуиция подсказывает мне, что он согласится.

— С чего такая уверенность?

— С того, что он бросил все дела и субботним утром приехал сюда «Сапсаном» из самого Петербурга. Если бы он ни во что не верил, то просто остался бы дома.

Лиза задумчиво кивнула, достала сигарету, но, поймав на себе суровый взгляд вышедшего из кухни Никифора Палыча, послушно спрятала её обратно.

— Пойду покурю на крыльце, — сообщила она.

— Там холодно, простудитесь, — предупредил старик.

— Ничего, как-нибудь потерплю.

* * *

Салтыков появился без десяти десять, возвестив о своём прибытии одним длинным, уверенным звонком — так обычно звонят люди, категорически не привыкшие ждать. Когда Никифор Палыч открыл дверь, на пороге вырос крупный мужчина в чёрном пальто, с небрежно перекинутым через плечо рюкзаком.

— Дмитрий Салтыков, — представился он. — Арсений меня ждёт.

Никифор Палыч смерил его долгим, оценивающим взглядом снизу вверх, а затем — каким-то немыслимым образом, учитывая внушительную разницу в росте — ещё и сверху вниз, после чего отвесил короткий, полный достоинства поклон.

— Милости просим. Дмитрий… простите, как вас по батюшке?

— Алексеевич.

— Дмитрий Алексеевич, раздевайтесь, пожалуйста. Арсений Сергеевич ожидают вас в гостиной.

Сняв пальто, под которым обнаружилась всё та же чёрная рубашка, что и в нашу прошлую встречу — или её точная копия, — Салтыков с интересом огляделся, изучая просторную прихожую, уходящий вдаль коридор, витиеватую лепнину на потолках и старинный портрет в массивной раме.

— Настоящий старый дом, в нём чувствуется порода, — уважительно отметил он.

— Постройка начала двадцатого века, — откликнулся я, выходя ему навстречу из гостиной. — Привет, Дима.

Мы обменялись рукопожатием, и я в очередной раз поразился тому, какой горячей была его ладонь — кажется, даже горячее, чем в четверг.

— Пойдём, проведу для тебя небольшую экскурсию по дому, пока мы ждём Горчакова.

Я показал ему первый этаж: просторную гостиную, совмещённую с кухней столовую и отцовский кабинет. Заходя в каждую комнату, Салтыков замирал на несколько секунд, не просто разглядывая интерьер, а словно считывая его энергетику. В кабинете он и вовсе прикрыл глаза, приложив раскрытую ладонь к стене.

— Земля, — уверенно констатировал он. — Она здесь повсюду: пропитала стены, впиталась в пол и потолок. Ваш отец ведь прожил тут всю жизнь?

— Да, от рождения и до самого конца.

— Это сразу чувствуется. Дом буквально насквозь пропитан его стихией, как старый камин пропитывается дымом. Вот только здесь пахнет не дымом, а глубокими, могучими корнями.

В этот момент с улицы вернулась Лиза, пряча замёрзшие руки в карманы; её щёки пылали от утреннего морозца.

— Лиза, знакомься, — представил я. — Это Дмитрий Салтыков. Дима, это моя сестра, Елизавета Сергеевна.

— Очень приятно, — Салтыков протянул руку, и когда Лиза ответила на рукопожатие, я заметил, как она удивлённо вздрогнула.

— Какой же вы горячий, — вырвалось у неё.

— Это всё стихия Огня, — извиняющимся тоном пояснил он. — Простите, пока не всегда удаётся это контролировать.

— Ничего страшного, — Лиза перевела озадаченный взгляд с него на меня и обратно. — Значит, Салтыковы повелевают Огнём? И вы… действительно умеете колдовать?

— Кое-что умею.

— А можете показать?

Салтыков вопросительно посмотрел на меня, ища разрешения, и я едва заметно кивнул. Он невозмутимо поднял правую руку, раскрыл ладонь, и прямо в её центре — отчётливо видимый при ярком дневном свете, без всякого дыма и дешёвых иллюзионистских фокусов — вспыхнул крошечный огонёк. Размером не больше ногтя на мизинце, он горел ровным, мягким оранжевым светом, словно пламя невидимой свечи, зажжённой без фитиля и спичек. Продержавшись секунды три, огонёк бесследно исчез.

Лиза потрясённо молчала добрых десять секунд.

— Ладно, — наконец выдохнула она. — Знаешь, Сеня, теперь я верю тебе окончательно и бесповоротно.

* * *

Павел Горчаков оказался невероятно пунктуальным — дверной звонок раздался ровно в десять. Когда я распахнул дверь, на пороге стоял молодой мужчина, которому по паспорту было тридцать два, но на вид я бы не дал ему больше двадцати пяти. Невысокий, около метра семидесяти пяти, он был не столько худым, сколько по-спортивному жилистым — из той породы людей, что регулярно бегают по утрам, но вечно забывают пообедать. Лицо у него оказалось неожиданно мягким, с милой россыпью веснушек на переносице и ясными серо-голубыми глазами, напоминавшими цвет воды в пасмурный питерский день. Рыжеватые волосы были коротко острижены, а одет он был в практичную серую куртку-парку, джинсы и кроссовки. Довершал образ висящий на плече рюкзак с логотипом какой-то IT-конференции.

Он мялся на пороге с тем растерянным видом, который бывает у людей, приехавших по странному адресу и ещё не решивших, не совершили ли они грандиозную ошибку.

— Арсений? — неуверенно уточнил он.

— Да, это я. Проходите, Павел.

— Лучше Паша, — мягко поправил он. — Меня так мама называет, да и мне самому так гораздо комфортнее.

— Договорились, Паша. Заходите.

Сняв куртку, он начал оглядываться, и я заметил, как его цепкий взгляд скользнул по потолочной лепнине и задержался на портрете в коридоре. Это длилось всего долю секунды — так же, как у Салтыкова, но алгоритм был совершенно иным. Он не «ощущал» пространство магически, а именно сканировал и анализировал его, как типичный технарь, привыкший работать со сложными интерфейсами, схемами и макетами.

— Потрясающе красивый дом, — искренне восхитился он.

— Скорее, просто очень старый.

— Одно другому не мешает, — он едва заметно улыбнулся. — В Питере таких особняков пруд пруди, я мимо них каждый день на работу хожу и уже перестал замечать. Но когда внутри сохраняется такое настоящее тепло и уют, это бросается в глаза.

В коридоре бесшумно материализовался Никифор Палыч.

— Павел… прошу прощения, как вас по батюшке?

— Николаевич.

— Павел Николаевич, доброе утро. Пожалуйте в гостиную, стол уже накрыт.

Паша уставился на старика с тем самым выражением благоговейного изумления, которое я уже не раз наблюдал у людей при первом знакомстве с Никифором Палычем. Старик обладал удивительной способностью внушать глубокое уважение одним лишь своим присутствием — стоя в старенькой жилетке без пуговицы, но с такой идеальной выправкой и интонациями, от которых хотелось немедленно выпрямить спину.

— Спасибо большое, — смущённо поблагодарил Паша.

Мы переместились в гостиную, где за щедро накрытым столом собралась наша разношёрстная компания: я, Лиза, Салтыков и Паша. Никифор Палыч к нам не присоединился, предпочтя привычно застыть у двери, но по его сосредоточенному лицу я прекрасно понимал, что он ловит каждое произнесённое слово.

Поначалу все молча отдавали должное еде: в ход пошли блины со сметаной и вареньем, ароматная буженина и свежий салат. Паша ел с осторожной аккуратностью — видимо, из-за раннего поезда так и не успел позавтракать, но стеснялся набрасываться на еду. Зато Салтыков не церемонился: он основательно соорудил себе башню из четырёх блинов, щедро полил её мёдом, скатал в толстую трубочку и с аппетитом отхватил добрую половину. Лиза медленно жевала блин с вареньем, не сводя с гостя изучающего, но лишённого всякого давления взгляда. Я же методично расправлялся с бужениной, лихорадочно соображая, как лучше подступиться к главному разговору.

Но Паша избавил меня от этой необходимости и начал сам.

Отложив вилку в сторону, он серьёзно посмотрел на меня:

— Мама мне всё рассказала. И про древние роды, и про стихию Воды, и про деда, который мог без всяких приборов искать места для колодцев, и про отца, предчувствовавшего коммунальные аварии.

— Это чистая правда.

— И про контору «Шуйский Капитал» тоже рассказала, — его голос слегка дрогнул. — О том, как они через подставного дружка загнали отца в долги, как всё у нас отобрали и как… — он тяжело сглотнул, — и про тот инфаркт.

— Да.

— У меня к вам только один прямой вопрос, — он вперил в меня свой ясный взгляд. — Вы действительно верите, что моего отца хладнокровно убили?

Над столом повисла звенящая тишина. Салтыков перестал жевать, Лиза замерла, так и не донеся чашку с чаем до губ, а Никифор Палыч у двери превратился в соляной столб.

Я выдержал его пронзительный серо-голубой взгляд, в котором плескалась настоящая водная стихия.

— У меня нет неопровержимых юридических доказательств, Паша. Я не могу предъявить ни результаты анализа крови вашего отца, ни медицинскую экспертизу, ни показания случайных свидетелей. Зато у меня есть чёткий рисунок преступления — точно такой же, по которому расправились с моим собственным отцом. Накануне инфаркта к Николаю Петровичу приходил адвокат Кравцов, после чего ваш отец жаловался на странный «туман в голове», а уже в пятницу его не стало. В моей крови, например, врачи обнаружили редкий «препарат группы Б», который невозможно просто пойти и купить в ближайшей аптеке. Можно ли всё это списать на чудовищное совпадение? В теории — да. Но ни я, ни Дима в подобные совпадения не верим.

— Подтверждаю, не верим, — мрачно отозвался Салтыков.

Паша замолчал, обдумывая услышанное. Прошло не меньше тридцати мучительно долгих секунд, прежде чем он снова заговорил:

— Знаете, есть одна вещь, о которой я никогда и никому не рассказывал. Даже родной матери, — он произнёс это едва слышным шёпотом, словно признавался в чём-то постыдном. — Я… я физически чувствую воду. С самого раннего детства. Это работает не так, как у деда, я не вижу, где именно нужно копать колодец. Я её просто слышу. Когда иду по улице, безошибочно определяю, где под асфальтом пролегает водопроводная труба. Сидя в ванной, ясно различаю, как вода циркулирует по стоякам всех этажей нашего дома. А если начинается дождь, я с точностью до минуты знаю, когда он прекратится. И мне для этого не нужны никакие прогнозы погоды — я просто знаю, и всё. И это… — он растерянно посмотрел на свои ладони, — это преследует меня всю жизнь. В двадцать лет я всерьёз решил, что схожу с ума, и даже записался к психологу. Та выслушала меня и успокоила, мол, это просто «повышенная сенсорная чувствительность», ничего страшного. Я выдохнул, перестал акцентировать на этом внимание и просто научился с этим жить.

— Поверьте, никакая это не «повышенная сенсорная чувствительность», — веско перебил его Салтыков. — Это самый настоящий магический дар. Ваша родовая, горчаковская стихия Воды.

— Вы в этом уверены?

Салтыков молча протянул через стол раскрытую ладонь — в точности так же, как делал это на нашей первой встрече.

— Просто положите свою руку на мою.

Поколебавшись долю секунды, Паша доверчиво вложил свою ладонь в руку Димы. Салтыков прикрыл глаза и замер. Он держал его руку секунд пятнадцать — заметно дольше, чем мою, — а затем резко распахнул глаза и отстранился.

— Вода, — уверенно произнёс он. — Причём невероятно мощная, куда сильнее, чем я мог предположить. У вашего деда стихия была узконаправленной, заточенной конкретно под поиск подземных источников. А у вас она широкая, всеобъемлющая: вы не просто ищете воду, вы её постоянно слышите. Это совершенно другой уровень мастерства.

— И что всё это значит? — опешил Паша.

— А это значит, — торжественно заключил Салтыков, — что вы не просто рядовой наследник. Вы — исключительно сильный Горчаков, возможно, самый одарённый представитель вашей семьи за последние несколько поколений. Ваш род вовсе не угас, Паша. Он просто затаился и ждал своего часа.

В комнате воцарилась такая пронзительная тишина, что стало слышно мерное тиканье настенных часов и тихое дыхание Никифора Палыча за нашими спинами. Паша неотрывно смотрел на свои руки, точно так же, как я разглядывал свои ладони в больничной палате, когда Лиза впервые показала мне знак стихии, а я так ничего и не почувствовал. Но у Паши дар был, причём колоссальный, просто он сам об этом даже не подозревал.

— Паша, — мягко позвал я, привлекая его внимание. — Мне очень нужна ваша помощь. Не сию минуту, и даже не завтра — только когда вы сами будете к этому морально готовы. Я собираю древний Совет родов, для которого требуется согласие минимум пяти действующих глав. Вы нужны мне как третий участник. Я представляю Землю, Салтыков — Огонь, а за вами стоит стихия Воды.

— А что вообще из себя представляет этот Совет?

— Это высший магический суд, опирающийся на законы, которые были написаны задолго до появления любого Гражданского кодекса. У Совета есть полномочия признать кабальный долг моей семьи перед Шуйскими ничтожным, поскольку те грубейшим образом нарушили Уложение: они подкупили нотариуса, использовали подсадных лиц и травили должника запрещёнными препаратами. Более того, Совет вправе обязать Шуйских выплатить пострадавшей стороне тройную компенсацию. Учитывая, что мой долг составляет шестьдесят семь миллионов, они будут обязаны вернуть двести один.

— И вы всерьёз думаете, что всемогущие Шуйские покорно это исполнят?

— Если Совет будет созван официально, у них просто не останется выбора. Они обязаны подчиняться Уложению — базовому документу, авторитет которого безоговорочно признают абсолютно все роды, включая их самих. Отказ подчиниться решению Совета автоматически карается лишением статуса рода, а для Шуйских потерять лицо и власть гораздо страшнее, чем расстаться с какими-то двумя сотнями миллионов.

Паша снова погрузился в раздумья.

— Послушайте, я ведь самый обычный программист, — наконец нарушил он тишину. — Я целыми днями пишу программный код, живу в скромной питерской однушке на Васильевском острове. Из ценного у меня только любимый кот, рабочий ноутбук да велосипед. Я сном и духом не ведаю ни о каких древних родах, магических Советах и Уложениях. Мне уже тридцать два года, и вплоть до вчерашнего вечера я свято верил, что моё «чутьё на воду» — это просто забавная аномалия, сродни абсолютному музыкальному слуху. А вы с порога заявляете, что это магический дар, что я должен стать главой какого-то рода и заседать за одним столом с незнакомыми людьми, чтобы вершить суд над теми, кого я в глаза не видел.

— Всё именно так, — не стал юлить я.

— И по-вашему, это нормальная ситуация?

— Нет, Паша, я считаю, что ситуация совершенно безумная и ненормальная. Но ещё я считаю, что ваш отец погиб далеко не случайно. Что вашу мать подло обобрали до нитки, лишив квартиры, в которой ваш отец вырос и прожил тридцать два года. И сделали это через грязную схему с подставными лицами и фальшивыми нотариусами, которая безнаказанно крутится уже долгих восемь лет. Я уверен, что единственный способ раз и навсегда остановить этот беспредел — это обратиться не в обычный суд, где Шуйские купят десяток лучших адвокатов, а созвать Совет, где у них не будет ни единого шанса выкрутиться.

Паша перевёл долгий, испытующий взгляд с меня на Салтыкова, затем на сочувствующую Лизу и, наконец, на Никифора Палыча. Молча взяв со стола очередной блин, он густо намазал его сметаной, свернул трубочкой и задумчиво откусил.

— Ладно, — протянул он с набитым ртом. — Я должен всё обдумать. Сколько времени вы мне дадите?

— Неделю.

— Хорошо, договорились на неделю. — В один присест доев блин, он потянулся за следующим. — Слушайте, а блины у вас и впрямь какие-то нереальные. Кто, говорите, их пёк?

— Никифор Палыч, — ответил я.

— Никифор Палыч, — Паша обернулся к застывшему у дверей старику, — вы настоящий кулинарный гений, без шуток. Я в Питере ни в одном ресторане таких вкусных не пробовал, хотя поверьте, мест обошёл немало.

И тут Никифор Палыч позволил себе то, чего я ни разу не видел за всё время нашего знакомства — он едва заметно, но совершенно искренне улыбнулся.

— Премного благодарен за добрые слова, Павел Николаевич. Добавочка поспеет ровно через пять минут.

* * *

Плотно позавтракав, мы вчетвером — Паша, Салтыков, Лиза и я — переместились в отцовский кабинет для более серьёзного разговора. Никифор Палыч остался хлопотать убирать со стола, хотя по его глазам было видно, как сильно ему хочется пойти с нами.

Я разложил на широком столе всё наше нехитрое богатство: увесистый том «Уложения», старинный дедовский реестр Салтыкова, пухлый блокнот отца и серую папку с компроматом по делу Голицына.

— Итак, смотрите внимательно, — начал я. — Вот с чем нам предстоит работать.

Я подробно, шаг за шагом провёл их по всей цепочке событий: рассказал про кабальный договор, про подозрительную кому отца, про подставного Голицына и про те самые двадцать два аналогичных дела. Показал нужную статью 11.4 Уложения, гарантирующую тройную компенсацию. Наконец, продемонстрировал реестр с перечнем из двадцати двух родов и указал на двух самых перспективных кандидатов: Морозова с его Воздухом и Безухова с младшей ветвью Земли.

Салтыков слушал молча, лишь изредка понимающе кивая — большая часть информации была ему уже известна. Лиза внимала каждому слову и быстро строчила какие-то заметки в телефоне — она знала факты, но только сейчас увидела всю картину целиком. Паша же сидел с совершенно ошарашенным видом: он впервые слышал всю эту безумную историю и, кажется, до сих пор не до конца в неё верил, однако при этом безостановочно что-то печатал на своём ноутбуке. Я решил, что он, как и Лиза, просто делает конспект.

Когда мой монолог подошёл к концу, Паша вдруг выдал:

— Ребята, да ведь это же чистой воды стартап!

— Что, простите? — не понял я.

— Типичный стартап, — убеждённо повторил он. — Смотрите сами: вы собираете инициативную команду. Вам нужно привлечь инвесторов, то есть найти других глав родов. У вас уже есть отличный MVP — минимально жизнеспособный продукт в виде трёх готовых родов из пяти. Значит, сейчас нам предстоит провести следующий раунд финансирования и добрать ещё двоих участников. Ну и вишенка на торте — у нас есть жёсткий дедлайн в полтора года, пока длятся светские судебные разбирательства. Классика жанра!

Салтыков окинул его весьма скептическим взглядом:

— На минуточку, этому вашему Совету родов уже больше трёхсот лет.

— Ну и что с того? Христианской церкви больше двух тысяч лет, а у неё тоже есть мощный отдел маркетинга и пиара, — ничуть не смутившись, парировал Паша. — Я говорю абсолютно серьёзно. Если взглянуть на всю эту магическую эпопею как на обычный рабочий проект — а моя профессия обязывает меня смотреть на вещи именно так, — то перед нами стоят три конкретные проблемы. Первая: разыскать двух недостающих глав. Вторая: каким-то чудом убедить их, что всё происходящее — не шизофренический бред. Третья: провернуть всю эту операцию так, чтобы вездесущие Шуйские ничего не заподозрили. Вот вам три чёткие задачи, каждую из которых можно легко декомпозировать на мелкие шаги, расставить приоритеты и выделить необходимые ресурсы.

С этими словами он развернул к нам экран своего ноутбука, где пестрела какая-то сложная древовидная диаграмма с множеством блоков и связующих стрелок.

— Вот, только что на коленке набросал. Только, чур, не смеяться.

На экране красовалась детальная схема под лаконичным названием «Проект: Совет». От главного блока расходились три массивные ветви: «Поиск глав», «Юридическая защита» и эффектно названная «Контрразведка», отвечающая за секретность от Шуйских. Каждая ветвь распадалась на десятки мелких подзадач с чётко прописанными сроками и назначенными ответственными. В графах «Поиск глав» и «Юридическая защита» значилось моё имя, Салтыкову досталась «Легитимизация Совета», Лизе поручили «Координацию действий», а сам Паша скромно взял на себя «Аналитику и логистику».

И всё это он умудрился сгенерировать буквально за десять минут моего рассказа. Да уж, программистом он был поистине выдающимся.

Лиза долго изучала экран, потом перевела взгляд на Пашу и лукаво подмигнула мне:

— Знаешь, Сеня, мне кажется, наш гость уже сказал своё твёрдое «да», просто сам этого ещё не осознал.

Паша растерянно уставился на свою же диаграмму, затем обвёл нас ошарашенным взглядом и снова уставился в экран.

— Блин, — искренне вырвалось у него. — А ведь и правда.

Тут Салтыков не выдержал и рассмеялся — впервые за всё время нашего знакомства он смеялся по-настоящему, раскатисто и в голос, который гудел низко и мощно, как хорошая печная труба.

— Что ж, добро пожаловать в Совет, Паша, — отсмеявшись, произнёс он.

— Эй, я же ещё официально не соглашался!

— Ты только что составил нам идеальную диаграмму Ганта, — усмехнулся Салтыков. — А на языке суровых программистов это означает безоговорочное «да».

Паша открыл было рот, чтобы возмутиться, но тут же закрыл его, покорно махнув рукой:

— А, ладно, сдаюсь. Мой ответ — да.

* * *

Заручившись Пашиным согласием, мы с головой ушли в работу и просидели в отцовском кабинете ещё добрых три часа. Мы скрупулёзно разбирали дедовский реестр Салтыкова, методично проходясь по всем двадцати двум перечисленным там родам: выясняли, кто из них до сих пор жив, кто может стать потенциальным союзником, а с кем лучше даже не пытаться связываться. Салтыков щедро делился обрывками информации, услышанными когда-то от деда; я выуживал крупицы данных из отцовских папок и публичных интернет-баз. Паша, хоть и был абсолютным новичком в магических делах, гуглил с такой фантастической скоростью, что затыкал нас обоих за пояс: к концу третьего часа он умудрился собрать подробнейшие досье на шесть семейств, включая их актуальные адреса прописки, выписки по компаниям из ЕГРЮЛ и все мало-мальски значимые упоминания в прессе.

В первую очередь нас интересовали Морозовы со своей стихией Воздуха. Выяснилось, что тот самый Илья Данилович Морозов, который лично заседал на Совете в девяносто третьем году, скончался в две тысячи десятом. Зато у него осталась прямая наследница — шестидесятиоднолетняя дочь Ольга Ильинична Морозова, проживающая в Москве. Согласно выписке из ЕГРЮЛ, она числилась единственным учредителем небольшого благотворительного фонда с говорящим названием «Воздух», который вот уже двенадцать лет специализировался на реабилитации детей, страдающих тяжёлыми формами астмы.

Благотворительный фонд «Воздух». Лечение проблем с дыханием. Исконно воздушный род.

Таких совпадений просто не могло быть в природе.

— Морозова… — задумчиво протянул Салтыков. — Дед частенько её вспоминал. Она всегда отличалась невероятной силой, по крайней мере, в те лихие девяностые. Илья Данилович категорически не хотел втягивать дочь в грязную политику родов и мечтал, чтобы она жила нормальной, человеческой жизнью. И она действительно послушалась: полностью оборвала связи с магическим миром и ушла в тень. Вот только от своего дара никуда не денешься, он всё равно остался при ней.

— Как думаешь, она согласится стать четвёртой?

— Вполне возможно, если мы сумеем найти к ней правильный подход. Но учтите: Морозовы — люди исключительно гордые, ничуть не меньше Салтыковых, — он криво усмехнулся. — А может, даже и поболее нашего.

— Что ж, к гордым людям обычно приходят с взаимовыгодным деловым предложением, — резонно заметил я.

Салтыков согласно кивнул.

— А что со вторым кандидатом, нашим пятым номером? — нетерпеливо вмешалась Лиза.

— Секундочку… Безуховы, верно? — Паша не отрывал горящего взгляда от монитора. — Младшая ветвь Земли. Значившийся в реестре Григорий Иванович Безухов преставился в двухтысячном году. Его законный наследник — сын, Андрей Григорьевич Безухов, шестидесяти трёх лет от роду. В данный момент он проживает… — Паша вдруг запнулся на полуслове.

— Ну же, не томи, где он живёт? — поторопил я.

Паша молча развернул ко мне экран ноутбука.

— В деревне Малое Воронцово Тверской области, — зачитал он. — Это ровно в семи километрах от вашего родового поместья в Большом Воронцово.

Малое Воронцово.

Соседняя деревня на противоположном берегу озера, до которой рукой подать. Выходит, недостающий пятый элемент всё это время находился буквально у меня под носом, всего в семи километрах от той самой старой часовни, где родная Земля прошептала мне: «Возвращайся в Москву».

Земля всё знала. Матерь-Земля всегда всё знала.

Я не раздумывая схватил мобильный:

— Прохор Гаврилыч, мне нужна от вас информация.

— Слушаю вас, барин, — раздался в трубке хрипловатый голос деревенского старосты уже после второго гудка.

— Скажите вам что-нибудь известно о семье Безуховых из соседнего Малого Воронцова? Проживают там такие?

На том конце повисла долгая, напряжённая пауза.

— Проживают, барин. Точнее, один только Андрей Григорьевич и остался. Живёт себе стариком-бирюком в полном одиночестве, иногда переплывает к нам через озеро, чтобы разжиться хлебом да солью. Человек он крайне нелюдимый, молчаливый, и никто толком не ведает, чем он целыми днями занимается. Вот только…

— Что «только»? Не томите!

— Только вот на его огороде, барин, всё буйным цветом растёт да плодоносит круглый год, наперекор всем законам природы. На дворе глубокий ноябрь — а он свежие красные помидоры собирает. В январе трескучие морозы стоят — а у него укроп с петрушкой зеленеют. Мы поначалу думали, может, теплицу какую хитрую отапливаемую смастерил. А потом присмотрелись — так ведь нет у него никаких теплиц! Прямо из-под снега всё прёт.

Земля.

Младшая, но могущественная ветвь. Безуховы, чья родовая магия способна заставить растения плодоносить в любую погоду и в любое время года.

Пазл сошёлся.

Воронцов — стихия Земли. Салтыков — Огонь. Горчаков — неукротимая Вода. Морозова — всепроникающий Воздух. Безухов — плодородная младшая Земля.

Ровно пять.

Я медленно опустил телефон на гладкую столешницу. Окинул тяжёлым, многозначительным взглядом застывшего Салтыкова, взбудораженного Пашу и сияющую Лизу.

— Пять, — глухо произнёс я.

Салтыков в ответ лишь медленно, утвердительно кивнул:

— Да, нас теперь пятеро.

* * *

Мы вчетвером сидели в любимом кабинете отца, при свете его старой зелёной лампы. И в эту секунду я впервые за долгие месяцы ощутил нечто похожее на то, что, вероятно, чувствовал отец, когда сама Земля говорила с ним. Это было не указание нужного направления, не туманная подсказка.

Это было абсолютное, всеобъемлющее согласие.

Словно нечто колоссальное, немыслимо древнее и бесконечно терпеливое — нечто, смиренно ждавшее своего часа долгих тридцать три года, — наконец-то шумно выдохнуло и пророкотало твёрдое: да.

— Никифор Палыч! — громко позвал я.

Старик материализовался на пороге настолько молниеносно, будто всё это время неподвижно дежурил под дверью. И я не удивлюсь, если так оно и было.

— К вашим услугам, барин.

— Сообразите нам, пожалуйста, плотный обед на пятерых.

Никифор Палыч неспешно обвёл нашу пёструю компанию мудрым, всё понимающим взглядом. Посмотрел на крупного, тёмного Салтыкова с его вечно горячими руками. На рыжего петербуржца Пашу, уткнувшегося в ноутбук со своей хитроумной диаграммой Ганта. На Лизу — мою сестру, которая ещё три недели назад свято верила, что в меня вселился чужой дух, а теперь сидела рядом и с горящими глазами делала пометки в телефоне.

— Почту за честь, барин, — с достоинством поклонился старик. — Сегодня подаём нежную курочку, томлённую в чугунке с картошечкой, горячие пельмени исключительно ручной лепки и наваристый домашний компот. Прошу к столу через сорок минут.

— Вы сами лепите пельмени?! — изумлённо распахнул глаза Паша. — Всё, Никифор Палыч, решено: я окончательно переезжаю к вам из Питера!

— Милости просим в наш дом, Павел Николаевич, — ничуть не удивился Никифор Палыч. — У нас на втором этаже аккурат четыре свободные гостевые комнаты простаивают.

И с чувством выполненного долга он удалился на свою вотчину — в кухню.

Мы остались одни.

За окном бесшумно падал пушистый, густой и ослепительно белый снег. В свои права окончательно вступал холодный ноябрь.

А на рабочем столе мирно лежали: толстый том «Уложения», старинный дедовский реестр Салтыковых, серая папка с документами, отцовский дневник и раскрытый ноутбук Паши с амбициозным планом проекта под кодовым названием «Совет».

Трое из пяти необходимых нам лидеров уже находились в этой самой комнате. Ещё двоих нам предстояло убедить в ближайшие дни.

На всё про всё у нас оставалось полтора года.

И теперь я был абсолютно уверен: этого времени нам точно должно хватить.