Долгожданный звонок от Салтыкова раздался в четверг. Я ждал его целых три дня, за которые успел переделать столько дел, что по личным ощущениям прошёл минимум месяц.

Ещё в понедельник Корнеева прислала предварительное заключение: оказалось, что выписка из больницы содержит упоминание «препарата группы Б», а это уже являлось достаточным основанием для назначения независимой медицинской экспертизы. Адвокат не стала терять времени и сразу договорилась с нужным специалистом — профессором Серебряковым из Института судебной медицины. Тот согласился взяться за работу за триста пятьдесят тысяч и обещал приступить уже через неделю.

Во вторник я наконец дочитал «Уложение» до конца, одолев триста двенадцать страниц сложного текста за шесть дней и сделав подробный конспект в отцовском блокноте. Там нашлись ещё три крайне важных пункта, которые могли сыграть нам на руку. Первый касался «права вызова»: любой глава рода мог официально вызвать другого на «честное разбирательство» перед Советом, причём отказ от явки означал неминуемую потерю статуса. Второй регламентировал «земельное право»: исторически владеющий землёй род не мог быть лишён её без решения Совета, даже если участок был заложен по обычным светским законам. И, наконец, третий пункт описывал «голос крови», согласно которому главой мог считаться человек без проявленного магического дара, лишь бы в нём текла нужная кровь. Это правило идеально подходило мне: несмотря на отсутствие дара, я оставался чистокровным Воронцовым, а значит, законным главой своего рода.

В среду объявилась Нина Павловна с новостями о том, что в субботу из Петербурга приезжает её сын Паша и хочет поговорить со мной лично. И хотя это ещё нельзя было назвать твёрдым согласием, мы оказались к нему как никогда близки.

И вот наступил четверг. Телефон ожил в два часа дня, когда я как раз сидел на кухне, а Никифор Палыч щедро кормил меня рассыпчатой гречкой с мягкой тушёной говядиной и ядрёными солёными огурцами. Старик где-то откопал старую банку, радостно сообщив, что «Сергей Андреевич закатывали ещё в пятнадцатом году, но я проверил — отличные». И правда, огурцы оказались хрустящими, злыми, с густым ароматом чеснока и укропа.

На экране высветился незнакомый номер.

— Слушаю?

— Арсений, — раздался в трубке низкий, хрипловатый голос Салтыкова. Но сейчас он звучал совершенно иначе: исчезла былая ленивая апатия, тон стал предельно собранным и чётким. — Мы можем встретиться?

— Когда вам будет удобно?

— Прямо сейчас.

— Где встречаемся?

— Приезжайте ко мне, дорогу вы помните.

— Конечно, помню.

— Тогда жду, — коротко бросил он и отключился.

Я с сожалением посмотрел на наполовину съеденную порцию и надкусанный огурец.

— Никифор Палыч.

— Слушаю вас, барин.

— Мне нужно ненадолго отлучиться по срочному делу. Как вернусь — обязательно всё доем, так что приберегите.

— Не извольте волноваться, уберу под колпак, а как вернётесь — мигом подогрею.

Накинув куртку и решив обойтись без строгого серого галстука — чай, не к нотариусу иду, — я вышел на улицу.

* * *

До Старосадского переулка было всего пять минут ходьбы. Я шагал быстро, не обращая внимания на гудящие ноги и ноющее при каждом шаге колено — какое-то тревожное, но будоражащее предчувствие гнало меня вперёд. Дом номер четыре, знакомый подъезд, третий этаж. Возле двери стояла всё та же пепельница, только вот окурков в ней заметно поубавилось: то ли хозяин наконец прибрался, то ли действительно стал меньше курить.

Стоило мне нажать на кнопку звонка, как дверь тут же распахнулась — он явно ждал моего прихода. Салтыков действительно выглядел иначе. Нельзя сказать, что передо мной стоял совершенно другой человек, скорее — его обновлённая, лучшая версия. Привычные длинные волосы, въевшаяся щетина и глубокие тёмные глаза остались на месте, но вместо растянутой футболки на нём была застёгнутая под самое горло чёрная рубашка, а спортивные штаны сменились приличными брюками. Даже домашние тапочки оказались новыми и целыми. Он искренне и всерьёз готовился к этому разговору.

— Проходите, — пригласил он.

Я переступил порог.

Квартира тоже преобразилась. Стол был полностью расчищен от завалов старых бумаг, а на нём уютно расположились две чашки со свежесваренным в турке кофе — в прошлый мой визит её здесь точно не было, — блюдце с сушками и, во что я поверил не сразу, тарелка с бутербродами. Чёрный хлеб, масло и сыр были нарезаны на удивление аккуратно, словно для долгожданного гостя. Впрочем, сегодня я и был здесь гостем.

— Присаживайтесь, — предложил Салтыков. — Угощайтесь кофе, он настоящий, не растворимый. Вчера специально купил турку, решив, что хватит давиться этой бурдой.

Он произнёс это донельзя будничным тоном, но я прекрасно понимал, что скрывается за этой показной простотой. Человек, который два года в полном одиночестве пил растворимый суррогат в пустой квартире, вдруг купил турку. Потому что к нему пришёл гость, и, возможно, потому что теперь он больше не был один.

Опустившись в кресло, я взял чашку. Кофе оказался действительно хорош — густой, в меру горький и с плотной пенкой.

— Я серьёзно обдумывал ваше предложение все эти три дня, как вы и просили, — начал Салтыков, садясь напротив.

— И к какому выводу пришли?

— Сперва я расскажу вам одну историю, а потом отвечу, — он взял с блюдца сушку, задумчиво разломил её пополам и, так и не откусив, продолжил вертеть в руках.

* * *

— Мой дед скончался в девятнадцатом году, в возрасте восьмидесяти девяти лет, — тихо заговорил Дима. — Он оставался невероятно сильным человеком до самого последнего вздоха, и его внутренний Огонь пылал, не угасая. Я отчётливо это чувствовал: когда навещал его в больнице, в палате всегда стояла жара, и исходила она вовсе не от батарей. Медсёстры то и дело ворчали, мол, «Пётр Ильич, у вас тут дышать нечем, прямо как в сауне», а он в ответ лишь лукаво улыбался.

Салтыков ненадолго умолк, собираясь с мыслями.

— За два дня до смерти он позвал к себе только меня. Отца он видеть не пожелал — они к тому времени окончательно рассорились и не общались, мать тоже не позвал. Вызвал лишь меня одного.

— Но почему именно вас?

— Потому что я оказался единственным в семье носителем Огня. Мой отец — Салтыков по крови, но абсолютно лишён дара, мать и сестра тоже самые обычные люди. А у меня дар проснулся в четырнадцать лет, и дед сразу это понял. С того самого дня он втайне от всех учил меня им управлять — прямо здесь, в своём кабинете, заменяя мне и школу, и университет. Он всегда твердил, что суть Огня не в том, чтобы банально что-то «поджигать». Огонь — это способность тонко чувствовать: температуру пространства, чужие намерения и, главное, ложь. Огонь безошибочно распознаёт обманщиков, потому что любая ложь по своей природе отдаёт холодом, в то время как правда всегда излучает тепло. Поверьте, это не просто красивая метафора — я буквально физически ощущаю эту разницу.

— Выходит, когда я пришёл к вам в первый раз…

— Именно, — кивнул он. — Когда вы переступили этот порог, от вас исходило спокойное тепло. Каждое сказанное вами слово было согрето искренностью. Вы не полыхали фанатичным жаром, вы излучали именно ровное тепло, а это значит лишь одно: вы искренне верите в то, что говорите, и говорите только то, во что верите. В наше время, да ещё и в этом городе, это огромная редкость, Арсений.

Наконец откусив кусочек сушки, он закончил мысль:

— Перед самой смертью дед успел сказать мне две важные вещи. Во-первых, он завещал запомнить, что Совет — это единственное, что у нас осталось. Без него все великие роды превращаются в кучку обычных семей с дешёвыми фокусами, но объединившись в Совет, мы становимся реальной силой и защитой государства. А во-вторых, он велел: «Жди. Однажды придёт человек. Он будет не из наших, другой и, возможно, даже странный, но он окажется настоящим. И ты должен будешь ему помочь».

Я не отрываясь смотрел в тёмные глаза Салтыкова.

— Знаете, мой отец тоже ждал, — признался я. — Сама Земля прошептала ему: «Он вернётся. Будет не тот, что прежде, но это точно будет он».

Салтыков понимающе кивнул:

— Я знаю эту историю. Дед часто рассказывал мне про вашего отца и его уникальную связь с Землёй. Они никогда не были близкими друзьями, но зато прекрасно слышали друг друга на одной частоте, ведь стихии Земли и Огня тесно связаны.

Он решительно отставил пустую чашку:

— Арсений. Я согласен. Если вам удастся собрать этот Совет, я стану его председателем и возглавлю его, чтобы достойно продолжить дело моего деда.

Я медленно кивнул, чувствуя, как внутри распускается тугой узел напряжения.

— Спасибо вам, Дмитрий.

— Давай просто Дима.

— Спасибо, Дима.

На его лице мелькнула та же располагающая, мягкая улыбка, что и в нашу первую встречу.

— Не стоит благодарностей. Обдумывая всё эти три дня, знаете, к какому забавному выводу я в итоге пришёл?

— К какому же?

— К тому, что мне банально нечего терять. — Он широким жестом обвёл свою полупустую квартиру с голыми стенами, холодным камином и сиротливо стоящим креслом. — Я безвылазно сижу здесь уже два года. В полном одиночестве занимаюсь унылым консалтингом, который не сдался ни клиентам, ни мне самому. Беспробудно курю, глушу этот омерзительный растворимый кофе и упорно жду — хотя до недавнего времени даже не понимал, чего именно. Дед велел ждать, вот я и ждал. И тут появляетесь вы, предлагая то единственное, ради чего вообще стоило всё это терпеть. Вы действительно думаете, что я бы отказался, чтобы снова вернуться к дешёвому кофе и прождать у моря погоды ещё пару лет?

— Ну, теперь-то у вас хотя бы есть приличная турка, — улыбнулся я.

— Это точно, туркой я всё же разжился, — усмехнулся он. — Согласитесь, налицо явный жизненный прогресс.

* * *

Мы снова погрузились в уютное молчание, какое обычно возникает между людьми, только что заключившими по-настоящему важный союз и желающими сполна прочувствовать этот момент. Вскоре Салтыков деловито поинтересовался:

— А кто станет третьим?

— Горчаковы, стихия Воды. Это малый, почти угасший род, но по Уложению он числится действующим. Их нынешний глава — сын покойного наследника, живёт в Петербурге, но обещал приехать на встречу в эту субботу.

— Горчаковы… — Салтыков сосредоточенно нахмурился, копаясь в памяти. — Что-то не припоминаю, дед о них вроде бы не упоминал. А что с четвёртым и пятым?

— Пока в активном поиске.

Вместо ответа Дима поднялся, подошёл к старому книжному шкафу и благоговейно достал с полки тот самый увесистый том в тёмном переплёте, который привлёк моё внимание ещё в прошлый визит.

— Взгляните, — он бережно положил книгу на стол. — Это дедовский реестр. В нём собраны абсолютно все роды, заседавшие на последнем сборе Совета в девяносто третьем году, вместе с их актуальными адресами, стихиями и статусами. Всего двадцать два влиятельных рода, из которых тогда шесть глав присутствовали лично, а остальные голосовали заочно, по доверенности.

Салтыков раскрыл фолиант и придвинул его ко мне, демонстрируя исписанную страницу: двадцать два имени, двадцать две древние фамилии и столько же могущественных стихий.

— Вот, смотрите, — он ткнул пальцем в нужную строчку. — Воронцовы, Земля. Присутствовал лично: Андрей Михайлович Воронцов. Полагаю, это ваш покойный дед.

— Да, всё верно.

— А вот Салтыковы, стихия Огня. Представлял Пётр Ильич, мой дедушка. — Его палец медленно заскользил ниже по списку. — Ага, а вот и ваши Горчаковы с Водой. Участвовали заочно по доверенности от некоего Петра Николаевича Горчакова.

Я вгляделся в пожелтевшие чернила, гадая, кем именно доводился этот Пётр Николаевич мужу Нины Павловны — родным дедом или, может, прадедом?

— Зато чуть ниже есть кое-что куда более интересное, — оживился Салтыков, указывая на следующую запись.

Значилось там следующее: Морозовы, Воздух. Присутствовал лично: Илья Данилович Морозов.

— Морозовы, представляющие Воздух, были невероятно сильным и авторитетным родом… по крайней мере, в девяносто третьем. По рассказам деда, этот Илья Данилович по степени влияния твёрдо занимал третье место, сразу после него самого и кого-то из верхушки Шуйских. Что с их семьёй стало потом — понятия не имею.

— Я обязательно это проверю, — пообещал я.

— Обязательно проверьте. И обратите внимание вот сюда, — Дима перевернул страницу, открывая ещё одну строку, жирно подчёркнутую карандашом рукой старика Салтыкова.

Безухов. Земля (младшая ветвь). Заочно. Доверенность от Григория Ивановича Безухова.

— Безухов? — удивлённо переспросил я. — Получается, ещё одна Земля?

— Да, это их младшая ветвь. Совершенно отдельный от Воронцовых род, но с аналогичной стихией, — подтвердил Салтыков, аккуратно захлопывая тяжёлый том. — Дед не просто так выделил эту фамилию, значит, считал их участие принципиально важным.

Значит, Безухов и Морозов. Четвёртый и пятый кандидаты? Я тут же достал блокнот и переписал оба заветных имени.

— Дима, могу я одолжить у тебя эту книгу на время?

Салтыков долгим взглядом посмотрел на старинный фолиант, затем перевёл глаза на фотографию деда, стоящую на каминной полке, и со вздохом кивнул:

— Берите. Только прошу вас, берегите её и обязательно верните. Не считая этой пустой квартиры и обжигающего дара, это единственное материальное, что осталось мне от деда.

— Обещаю, я верну её в целости и сохранности.

Он протянул мне реестр, и я принял его. Книга оказалась на удивление тяжёлой — той самой особенной, монументальной тяжестью, присущей лишь вещам, впитавшим в себя десятилетия чужого труда и времени.

* * *

— Послушай, Дима, — сказал я уже на пороге. — В эту субботу приезжает Горчаков. Если есть желание, приходи к нам — познакомимся, заодно обсудим наши дальнейшие планы на троих.

— Обязательно приду, — твёрдо пообещал он. — Куда подъехать?

— Колпачный переулок, дом семь, это мой родовой особняк.

— Буду.

Направившись к выходу, я на секунду задержался в прихожей и обернулся:

— И ещё один вопрос. Ты упомянул, что Огонь остро чувствует ложь как холод, а правду — как тепло.

— Всё верно.

— А что ты чувствуешь прямо сейчас?

Крупный, облачённый во всё чёрное Салтыков расслабленно прислонился плечом к дверному косяку гостиной и, слегка улыбнувшись, произнёс:

— Тепло. Сейчас я чувствую только тепло.

Я удовлетворённо кивнул и шагнул за дверь.

Вернувшись в родной Колпачный переулок, я с аппетитом доел свою гречку с тушёной говядиной — Никифор Палыч сдержал слово и подал её горячей, а хрустящие огурцы из холодильника показались мне даже вкуснее, чем прежде.

Затем я заперся в кабинете, благоговейно раскрыл дедовский реестр Салтыкова и ещё раз вчитался в нужные строки. Морозов. Безухов. Всего двое людей, найдя которых я наконец смогу официально собрать Совет. Придвинув к себе ноутбук, я вбил в поисковую строку заветный запрос: «Морозов Илья Данилович Москва», и погрузился в работу.

За окном бесшумно падал густой, ослепительно белый снег — уже не первая робкая пороша, а настоящий предвестник вступающего в свои права ноября. Время неумолимо шло вперёд, но я больше не боялся его торопливого хода, потому что впервые за всё это безумное время чётко осознавал: теперь мне его точно хватит.