На следующее утро я всё же позвонил Нине Павловне, хотя перед этим долго не мог решиться: просто сидел в отцовском кабинете, глядя на листок с номером, и пытался подобрать слова. С Кравцовым, Голицыным и Салтыковым я точно знал, как вести беседу, ведь мы принадлежали к одному миру и говорили на одном языке. А вот что сказать обычной учительнице из Медведково, у которой Шуйские отняли единственную квартиру, я не представлял. Наверное, потому, что она жила в реальности, где не существовало древних родов, магического дара и Уложения, зато были ипотека, скромная пенсия и герань на подоконнике.

Я набрал её номер в десять утра, и, когда после долгих гудков уже собирался сбросить вызов, мне наконец-то ответили.

— Алло? — раздался тихий, предельно осторожный голос, каким обычно отвечают люди, не ждущие ничего хорошего и боящиеся звонков от коллекторов или из банка.

— Нина Павловна?

— Да. А с кем я говорю?

— Меня зовут Арсений Воронцов, ваш номер мне дала адвокат Марина Вадимовна Корнеева.

После довольно долгой паузы она задумчиво повторила:

— Марина Вадимовна… Да, я её помню, очень хорошая женщина. А вы, простите, по какому делу звоните?

Я тяжело вздохнул и постарался объяснить как можно мягче:

— Нина Павловна, у меня точно такая же проблема, с которой столкнулись вы: «Шуйский Капитал», тот же нотариус и абсолютно та же схема. Разница лишь в том, что у вас отняли квартиру, а у меня пытаются забрать дом. Если позволите, я бы очень хотел поговорить с вами лично.

В повисшей тишине было отчётливо слышно, как на том конце провода громко тикают старые настенные часы с маятником.

— Приезжайте, — наконец согласилась она. — Только лучше завтра, в субботу, когда у меня не будет уроков. Буду ждать вас часам к одиннадцати, записывайте адрес.

Она продиктовала адрес на Полярной улице в Медведково — это было примерно в полутора часах езды на метро от Колпачного переулка.

— Спасибо вам, Нина Павловна, — искренне поблагодарил я.

— Да пока не за что, молодой человек, — помедлив, ответила она. — Только учтите сразу: я уже ни на что не влияю. Квартиру я отдала, дело давно закрыто, так что если вы ищете помощи, то я ничем не смогу быть полезна.

— Я приеду не за помощью, а просто поговорить.

— Ну, если только поговорить, тогда приезжайте. Чай найдётся, да и пирожков с капустой напеку — мне всё равно по субботам печь привычно.

— Буду очень рад.

— Ну и ладно, жду, — просто ответила она и повесила трубку.

Отложив телефон на стол, я долго смотрел на листок с её фамилией — Горчакова. Минувшей ночью, вернувшись от Салтыкова, я так и не смог уснуть: раз за разом перечитывал и внимательно изучал «Уложение», пока не добрался до приложения с длинным, составленным в алфавитном порядке списком родов. Там указывались их стихии и статусы на момент написания документа, и на букву «Г» значилось восемь фамилий. Третьими в этом перечне шли Горчаковы: стихия Воды, малый род, статус — действующий.

Горчаковы были водным родом — пусть и небольшим, лишённым серьёзного политического влияния, но на тот момент вполне активным. Что именно произошло с ними за прошедшие двести лет, оставалось загадкой. Возможно, они угасли или постепенно утратили дар, бесследно растворившись в обычном мире и забыв о своих корнях. Пятидесятишестилетняя учительница из Медведково с геранью на подоконнике — могло ли это оказаться простым совпадением? Как справедливо заметил Салтыков, совпадений в нашем мире не бывает.

Утром в субботу я отправился в Медведково. Добравшись до «Бабушкинской» и проехав три остановки на автобусе, я ещё минут семь шёл пешком сквозь дворы одинаковых пятиэтажек, мимо сетевого супермаркета и детской площадки, где, несмотря на ощутимый холод, двое мальчишек увлечённо гоняли мяч. Конец октября давал о себе знать голыми ветвями деревьев, низким серым небом и густым запахом прелых листьев, витавшим в воздухе. Сама Полярная улица оказалась длинной и до одури скучной, а нужный мне дом представлял собой стандартную панельную хрущёвку с балконами, плотно заставленными старыми лыжами, санками и велосипедами.

Поднявшись по ступеням третьего подъезда на нужный этаж, я остановился перед старой, обитой потрёпанным дерматином деревянной дверью, которую украшали полированные латунные цифры «47». На мой звонок из-за двери тут же отозвался знакомый голос:

— Кто там?

— Это Арсений Воронцов, мы договаривались встретиться вчера, — ответил я, и после щелчка замка дверь медленно отворилась.

Нина Павловна оказалась не столько низкого роста — около метра шестидесяти пяти, — сколько по-настоящему хрупкой и незаметной, из той породы людей, что стараются не занимать лишнего места ни в пространстве, ни в чужом внимании. Худощавая, с аккуратным пучком гладких седых волос и мягким, усыпанным мелкими морщинками лицом, она смотрела на меня глазами, которые когда-то наверняка светились яркостью, но теперь стали просто глубоко спокойными. Одета хозяйка была в светлый домашний халат в цветочек, а на ногах красовались уютные тапочки, явно связанные ею самой крючком.

— Проходите, пожалуйста, и разувайтесь. Вы уж простите, у меня тут немного не прибрано, — извинилась она.

На самом же деле в крошечной, метра на два, прихожей царила идеальная чистота. Мой взгляд невольно зацепился за вешалку, где рядом с женским висело старое тёмно-серое мужское пальто с потёртыми обшлагами. Она так и не смогла заставить себя убрать вещи покойного мужа.

Типовая двушка-распашонка дышала уютом и памятью: со стен смотрели свадебные кадры и семейные снимки на фоне моря, а на холодильнике висела фотография улыбающегося мужа с удочкой на рыбалке — Корнеева не обманула. На каждом подоконнике густо зеленели ухоженные пышные кусты герани — красной, белой и розовой. И хотя из-за разросшихся деревьев за окном в квартире всегда не хватало света, цветы обильно и ярко цвели.

— Проходите на кухню, присаживайтесь, чайник как раз вскипел, — пригласила Нина Павловна.

На стандартной шестиметровой кухне, где с трудом умещались плита, холодильник и небольшой столик, нас уже ждали заварочный чайник, две чашки, одна из которых гордо гласила «Лучшей учительнице», и тарелка со свежеиспечёнными румяными пирожками, заботливо приготовленными специально к моему приходу.

Откусив пухлый пирожок с тонкой хрустящей корочкой и начинкой из тушёной капусты с луком и щепоткой сахара — как издревле делали в деревнях, — я буквально замер. Пожалуй, это была самая вкусная выпечка из всех, что я пробовал в обеих своих жизнях. И дело было вовсе не в секретном рецепте, а в том невероятном душевном тепле и отношении к тесту, которые невозможно купить ни за какие деньги ни в одной пекарне мира.

— Потрясающе вкусно, — искренне признался я.

— Ешьте на здоровье, — улыбнулась она, наливая чай. — Это ещё рецепт Колиной мамы. Она родом из-под Костромы, и там тесто ставят иначе — не на дрожжах, а на кефире, отчего оно выходит и быстрее, и пышнее.

С минуту или полторы мы пили чай в полном молчании. Нина Павловна меня совершенно не торопила, терпеливо ожидая, пока я сам начну разговор — сказывалась многолетняя учительская привычка давать ученику время собраться с мыслями.

— Нина Павловна, расскажите мне, пожалуйста, что именно произошло с вашим мужем, — наконец попросил я.

Она аккуратно поставила чашку на блюдце и задумчиво посмотрела сквозь цветущую герань на голые ветви за окном.

— Коля… Мой Николай Петрович Горчаков, с которым мы душа в душу прожили целых тридцать два года, — тихо начала она. — Он был инженером. Когда его завод закрыли, перешёл на другой, но и тот вскоре обанкротился, так что пришлось ему покрутить баранку такси, пока снова не удалось устроиться по специальности. Хороший был человек: не пил, по чужим углам не гулял. Зарабатывал, может, и немного, но стабильно, так что жили мы нормально, хоть и без излишеств.

Немного помолчав, она продолжила:

— В двадцать третьем году новый сосед по гаражному кооперативу предложил ему совместный бизнес: купить грузовик и заняться грузоперевозками. Коле тогда уже шестьдесят исполнилось, а он загорелся этой идеей, как мальчишка, всё твердил: «Нина, я всю жизнь на чужого дядю спину гнул, дай хоть на старости лет на себя поработать!». Я пыталась отговорить, мол, куда тебе этот грузовик, но он и слушать не хотел.

Откусив кусочек пирожка и тут же положив его обратно, она вздохнула:

— Свободных денег у нас, конечно, не водилось, но этот знакомый подсказал контору под названием «Шуйский Капитал», где кредиты выдавали быстро и без лишней волокиты. Коля поехал туда и под залог нашей единственной квартиры получил два с половиной миллиона. Приехал весь сияющий, а я, как в документы заглянула, так и ахнула: процент-то там стоял просто грабительский, ростовщический — ноль целых семьдесят пять сотых в день! Но Коля только отмахивался, обещал всё за три месяца вернуть.

— Но не успел, — догадался я.

— Не успел. Грузовик он, конечно, купил, но тот самый сосед из гаража уже через неделю бесследно исчез вместе с крупным авансом за их первый заказ. Телефон выключен, съёмная квартира пустая… Так Коля и остался один на один с простаивающим грузовиком и долгом, который чудовищно рос с каждым днём.

«Восемнадцать тысяч семьсот пятьдесят рублей в день, если посчитать два с половиной миллиона под такой процент», — на автомате прикинул я в уме.

— Он пытался продать машину, но она числилась в залоге. Пытался сам искать заказы, но нашёл всего парочку и заработал сущие копейки. В итоге через три месяца долг перевалил за четыре миллиона, а через полгода вырос до шести.

— А что было потом?

— А потом Коля умер, — произнесла она удивительно ровным голосом, без единой дрожи, словно говорила о старой ране, которая давно отболела. — Обширный инфаркт прямо у станка, куда он вернулся, чтобы хоть как-то расплатиться с кредиторами. Ему был всего шестьдесят один год.

— Мне очень жаль, Нина Павловна.

Она с благодарностью кивнула:

— Спасибо. А сразу после похорон на пороге появился адвокат из «Шуйского Капитала» — некий Кравцов.

Я мысленно усмехнулся: снова Кравцов, всё те же нелепые кожаные перчатки не по сезону.

— Он заявил, что шестимиллионный долг вместе с пенями перешёл ко мне по наследству, а раз квартира в залоге, то я должна либо немедленно платить, либо съезжать. Предложил мне так называемую «мировую»: я добровольно отдаю им жильё, а они милостиво прощают мне остаток. «Квартира стоит шесть миллионов, долг — тоже шесть, так что расходимся баш на баш», — так и сказал, представляете? — она горько усмехнулась. — Квартиру, в которой прошла вся моя жизнь, забрали за долг, набежавший всего за полгода.

— И вам пришлось её отдать.

— А что мне оставалось делать с моей учительской зарплатой в сорок две тысячи? Денег на адвокатов не было, а бесплатные юристы только развели руками: подписи подлинные, нотариус всё заверил, значит, всё по закону. Пришлось всё подписать и перебраться сюда, в пустующую квартиру покойной свекрови.

— А что стало с грузовиком?

— Его тоже забрали в счёт долга.

— И тот самый знакомый из гаража больше не объявлялся?

— Бесследно исчез. И Коля пытался его искать, и я потом пробовала, но всё без толку.

Я многозначительно промолчал. Сосед, который так вовремя появился, предложил выгодное дело, отвёл к Шуйским и растворился в воздухе, был типичной подсадной уткой, действовавшей ровно по тому же сценарию, что и Лопухин. Шуйские работали чётко, жестоко и абсолютно системно.

— Нина Павловна, — осторожно начал я, — ваша фамилия ведь досталась вам от мужа?

— Да, в девичестве я была Смирновой.

— А откуда родом семья вашего мужа, эти самые Горчаковы?

— Из обычной деревни под Костромой. Колины родители были простыми людьми: отец на тракторе работал, мать в коровнике дояркой трудилась.

— А если копнуть глубже? Кем были его дед или прадед?

Она с искренним недоумением посмотрела на меня:

— А зачем вам всё это знать?

Я задумался, решая, стоит ли открывать ей правду. Корнееву я в такие детали не посвящал, а Салтыкову рассказал всё лишь потому, что он и так был в курсе. Но как отреагирует простая школьная учительница?

— Нина Павловна, — медленно, подбирая слова, проговорил я. — Сейчас я скажу вам одну вещь, которая наверняка покажется вам очень странной, но, пожалуйста, дослушайте меня до конца.

Она смерила меня тем самым понимающим учительским взглядом, которым обычно подбадривают робеющего ученика перед важным ответом, и кивнула:

— Говорите.

И я рассказал. Разумеется, опустил подробности про кому и чужую память, но честно выложил всё о древних родах, магическом даре и стихиях. Объяснил, что Шуйские — это могущественный род, что я сам представляю другой род, а Горчаковы когда-то были третьим. Малым, водным, но вполне действующим родом ещё двести лет назад.

Нина Павловна слушала внимательно и не перебивала. На её лице не отразилось ни страха, ни подозрения в моём сумасшествии — лишь глубокое, безоценочное внимание педагога. Когда я закончил, над кухней повисло долгое, минуты на две, молчание, во время которого она задумчиво пила чай и разглядывала свою герань.

Наконец она тихо произнесла:

— Знаете, а ведь Коля мне кое-что рассказывал.

Я напрягся и замер:

— Что именно?

— Про своего костромского деда. Вроде бы обычный деревенский мужик, колхозный бригадир, но у него было одно поразительное свойство: он феноменально точно находил воду. И не с помощью лозы или рамок, а просто шёл по полю, указывал на землю и говорил: «Здесь копайте». И там всегда, без единой ошибки, оказывалась вода. К нему из всех соседних сёл ездили за советом, и он каждому помогал, причём никогда не брал за это денег.

Водная стихия проявляла себя во всей красе.

— Дед всегда повторял, что это у них сугубо семейное, мол, у всех Горчаковых чутьё на воду передаётся из поколения в поколение, — продолжала вспоминать она. — И прадед Коли так умел, и все их предки. А сам Коля… — она сглотнула и посмотрела на дно чашки. — Знаете, на даче он часто говорил: «Нина, я точно знаю, где на этот раз труба потечёт», и показывал конкретное место. И ведь действительно протекало — через неделю или через месяц, но ровно там, где он указал.

— И вы ему верили?

— Конечно верила. Раза три проверила, убедилась, что всё сбывается со стопроцентной точностью, и перестала сомневаться.

Поставив чашку на стол, она внимательно посмотрела мне в глаза:

— Молодой человек, вы клоните к тому, что мой Коля тоже принадлежал к одному из этих ваших древних родов?

— Я хочу сказать, что Горчаковы исторически являются водным родом. И Шуйские, скорее всего, прекрасно знали о происхождении вашего мужа, так что целились они в него не случайно и уж точно не из-за грузовика. Для них разорить и обескровить чужой род — это целенаправленная политика, чтобы ослабить конкурентов и подрезать им корни. Именно этим они безнаказанно занимаются последние тридцать лет.

Нина Павловна потрясённо молчала. На подоконнике всё так же ярко цвела герань, а за окном, не замечая ничего вокруг, с криками гоняли мяч мальчишки.

— Арсений, — глухо произнесла она. — Выходит, мой Коля умер далеко не просто так.

Я напрямую этого не утверждал, но она безошибочно прочитала смысл между строк.

— Без прямых доказательств я не могу заявлять этого наверняка, но почерк абсолютно тот же, что и в случае с моим отцом.

— Знаете, а ведь перед самым инфарктом у Коли выдались два дня, когда он ходил сам не свой, — тихо поделилась Нина Павловна. — В среду вернулся домой страшно бледный, жаловался, что голова словно в тумане. Я сперва списала всё на давление, но мы измерили — хоть в космос отправляй. На следующий день история повторилась, а уже в пятницу случился инфаркт.

— С кем он встречался в ту роковую среду? — быстро спросил я.

— С Кравцовым, который приходил навязывать свою «мировую». Коля даже за порог его не пустил, так что они ругались прямо на лестничной клетке — я всё прекрасно слышала через дверь. И как только адвокат ушёл, Коля вернулся в квартиру и впервые пожаловался на этот странный туман в голове. Тогда я не придала этому значения, но теперь…

Она не стала договаривать, и мы снова погрузились в тяжёлое молчание.

— Нина Павловна, у меня есть к вам конкретное предложение, — нарушил я тишину. — В нашем мире существует такая организация, как Совет родов, который не собирался уже тридцать три года, и я твёрдо намерен его возродить. Для этого требуется согласие как минимум пяти глав разных родов. Я представляю Землю, есть ещё один человек со стихией Огня, и если Горчаковы присоединятся к нам как Вода, у нас будет уже три голоса.

— Но я ведь Горчакова только по мужу, а не по крови, — возразила она.

— Верно, зато по крови Горчаковым был ваш покойный супруг. У вас остались дети?

После короткой заминки она кивнула:

— Да, сын Павел. Ему тридцать два, работает программистом в Петербурге.

— Павел Николаевич Горчаков является прямым наследником по крови, — пояснил я. — Согласно Уложению, главой рода становится старший мужчина в прямой линии, а поскольку ваш муж скончался, это право автоматически перешло к Павлу.

Нина Павловна не отрываясь смотрела на меня, и в её глазах вдруг мелькнуло то, чего я ни разу не замечал во взглядах расчётливых Кравцова или Голицына. Это была надежда — маленькая, робкая и осторожная, словно зелёный росток, пробивающийся сквозь толщу асфальта.

— Я обязательно поговорю с Пашей, — твёрдо пообещала она.

— Спасибо вам.

— Не стоит благодарности. Паша уже взрослый мужчина и всё будет решать сам, но я всё равно с ним поговорю.

Встав из-за стола, она на минуту вышла в коридор, а вернулась уже с плотным бумажным пакетом, который тут же протянула мне.

— Вот, возьмите с собой пирожков в дорогу. Здесь шесть штук — половина с капустой, а половина с яйцом и зелёным луком. Угостите того вашего Никифора Палыча, про которого упоминали, пусть тоже порадуется.

Я с благодарностью принял тёплый свёрток:

— Огромное спасибо, Нина Павловна.

— И ещё кое-что, — добавила она. — Видите мою герань?

Я перевёл взгляд на подоконники:

— Да, вижу.

— Её сажал Коля, буквально каждый горшок своими руками собирал, а я теперь только поливаю. Самое удивительное, что с тех пор, как его не стало, она начала цвести только гуще и ярче. Как будто он… ну, вы сами понимаете.

И я всё прекрасно понимал: Горчаковы были Водой, а растения — это идеальный симбиоз Земли и Воды. Сажая герань, Николай Петрович щедро напитывал землю своей стихией, и даже после его смерти эта магия продолжала жить и питать корни.

— Понимаю, — мягко ответил я.

Обратный путь из Медведково занял те же полтора часа. Привалившись к прохладному стеклу раскачивающегося вагона метро и придерживая на коленях пакет с пирожками, я смотрел на сидящую напротив девушку, увлечённую чтением ремарковских «Трёх товарищей». В голове крутилась мысль о том, что прямо сейчас вместе со мной в этом самом поезде могут ехать ещё десятки, а то и сотни ничего не подозревающих потомков древних родов. Людей, которых Шуйские на протяжении долгих тридцати лет методично грабили, ломали и стирали в порошок — и вовсе не из жажды наживы, а ради того, чтобы их роды навсегда исчезли. И они действительно исчезали — беззвучно и не оставляя следов.

Эта скромная учительница со своей цветущей геранью была всем, что осталось от наследия некогда славного водного рода Горчаковых, не считая её живущего в Петербурге сына.

Трое из необходимых пяти у меня уже были. Оставалось найти ещё двоих, причём действовать следовало максимально незаметно, ведь как только Шуйские прознают о моих планах возродить Совет, они моментально уничтожат всё, что я успел собрать. Сработают тихо и без следов, как привыкли.

Когда поезд наконец затормозил на «Чистых прудах», я решительно шагнул на перрон. По дороге домой я завернул в супермаркет, чтобы купить курицу, картошку, лук, сметану и пачку гречки для Никифора Палыча. Накануне старик вскользь обмолвился, что с удовольствием бы приготовил тушёную курицу с картошкой в чугунке — «точно как при батюшке Сергее Андреевиче», — да вот беда: нужных продуктов в доме не водилось. Зато теперь они у нас были.

Родной дом номер семь встретил меня привычной звенящей тишиной и тонким ароматом бергамота.

— Барин вернулся, — поприветствовал меня вышедший в прихожую Никифор Палыч.

— Вот, держите, — я опустил на тумбочку тяжёлый продуктовый пакет. — Здесь курица, картошка, лук, сметана и гречка, всё как заказывали.

— Барин… — растроганно выдохнул старик, но я его перебил:

— И вот ещё, возьмите. Это пирожки с капустой и яйцом от одного очень хорошего человека. Велела и вас угостить.

Никифор Палыч бережно принял бумажный свёрток, заглянул внутрь и принюхался. Выражение его лица неуловимо изменилось — всего на какую-то долю секунды оно стало таким, как у человека, внезапно получившего долгожданный, но совершенно неожиданный подарок.

— Спасибо вам, барин.

— Не за что. Когда у нас ужин?

— Буквально через час поспеет. Я сейчас же поставлю курицу томиться в глиняных горшочках с картошечкой, луком и сметаной — всё как при Сергее Андреевиче любили. Жаль, грибов не сыскалось, но и без них выйдет отменно.

— Уверен, что будет просто отлично.

Скинув куртку, я прошёл в кабинет. На рабочем столе всё так же лежал раскрытый на заветном списке из пяти пунктов блокнот, а рядом покоился увесистый том «Уложения», заложенный на двести четвёртой странице. Три союзника из пяти уже найдены, оставалось раздобыть ещё двоих.

Опустившись в кресло, я открыл приложение со списком родов. Буквы «В» и «Г» были полностью изучены, впереди ждали «Д», «Е», «Ж» и все остальные. Мне жизненно необходимо было отыскать ещё два живых рода — с настоящими главами, сохранённым даром и решимостью выступить против врага.

За окном уже сгущались ранние сумерки. На кухне уютно позвякивал посудой Никифор Палыч, и к привычному запаху бергамота из прихожей вскоре примешался аппетитный аромат жареного лука и чего-то невероятно тёплого, по-настоящему домашнего. Перелистнув страницу на букву «Д», я погрузился в чтение.