Утреннее солнце, холодное и яркое, заливало малую столовую косыми золотистыми лучами, заставляя хрустальные граненые графины на дубовом буфете вспыхивать радужными искрами.

Лидию Вяземскую еще в предутренних сумерках благополучно доставили к тихому флигелю ее особняка на глухих санях с опущенным верхом. Девушка сладко спала на собольих шкурах, убаюканная каплей сонного заклятия, так что столичный свет даже не заподозрил ночного штурма княжеских покоев. Сам же Захар, смыв остатки бурной ночи ледяной водой из серебряного рукомойника, чувствовал себя превосходно: демоническая суть звенела натянутой струной, а тело мальчишки окончательно привыкло к непрерывному току инфернальной мощи.

На круглом столике красного дерева стояла зажженная спиртовка, над которой в пузатой медной джезве томился густой, смоляной варварский напиток.

По комнате плыл крепкий, терпкий дух обжаренных зерен с берегов Красного моря, щедро сдобренный кардамоном и мускатом. Рядом темнела граненая бутыль ямайского рома, чья пряная тростниковая сладость пробивалась сквозь кофейную горечь при малейшем колебании воздуха.

Двери неслышно отворились, пропуская Платона Савельевича.

Помолодевший барон фон Ольденборг выглядел так, будто сошел с парадного портрета кисти Брюллова. Темно-синий суконный сюртук сидел на широких плечах без единой морщинки, серебристая шевелюра отливала благородным металлом, а в петлице скромно, но веско поблескивал платиновый вензель Сенатского присутствия. Под мышкой аудитор держал пачку свежих газет, от которых еще явственно пахло сырой типографской краской, керосином и свежим рыбьим клеем.

— С добрым утром, ваше сиятельство, — барон сдержанно склонил голову, аккуратно опускаясь в кресло напротив. — Смотрю, ночь у вас выдалась плодотворной, а утренний моцион принес покой семейству Вяземских. Старый князь в Английском клубе с семи утра хвастается, как его Лидочка благонравно молилась у заутрени.

— Молитва — дело душевное, Платон, особенно когда колени еще ноют от усердия, — усмехнулся Захар, ловко подхватывая джезву шелковой прихваткой.

Он плеснул черную пенящуюся струю в две крошечные фарфоровые чашечки, а затем щедрой рукой плеснул в каждую добрую ложку темного ямайского рома. Напиток вспыхнул крошечным синеватым огоньком, отдавая воздуху пьянящий дух жженого сахара.

— Пробуй, аудитор. В преисподней за такой настой грешники отдавали последние крупицы благодати, а здешние монахи почитают его за бесовское зелье. Что пишут столичные брехуны?

Платон с видимым наслаждением пригубил горячее варево, прикрыл глаза, шумно выдохнул сквозь подстриженные усы и развернул верхний лист «Санкт-Петербургских ведомостей»:

— Столица, батюшка, сходит с ума по техническим курьезам. Канцелярия министерства двора захлебывается в прошениях на привилегии. Нынче каждый второй недоучившийся студент из Технологического института мнит себя вторым Архимедом, если сумел припаять медную трубку к глиняному горшку с эфиром.

— И что на сей раз родила сумрачная инженерная мысль империи? — Захар с хрустом надломил миндальный сухарик.

— Да вот, извольте полюбоваться, — стряпчий перелистнул полосу, постучав ногтем по гравюре на третьей странице. — Господин надворный советник Яблочков представил в Вольное экономическое общество «самокипящий дорожный самовар на кристаллах пирофилита». Заливаешь ведро воды, щелкаешь латунным тумблером — и через две минуты кипяток свистит, хоть чай заваривай, хоть портвейн грей прямо на почтовой станции. Беда лишь в том, что на третьем испытании у господина советника сорвало медный крантик, и струей пара в три атмосферы начисто сбрило бакенбарды заседателю казенной палаты. Дело замяли, но самовары запретили к продаже до особого распоряжения полиции.

— Дикари, — лениво хмыкнул княжич. — Пытаются обуздать стихийную искру механической заслонкой. Это все равно что запирать степного тигра в плетеной корзине для белья. Дальше что?

— А вот вещица почище, — Платон перевернул страницу «Голоса». — Оптический салон купца первой гильдии Смирнова предлагает столичной знати «хрустальный дагерротип с улавливанием душевного флюида». Прибор размером с платяной шкаф. Сажаешь барышню в кресло, закрепляешь голову чугунным фиксатором, маг третьей руки бьет в серебряную пластину разрядом молнии — и на стекле проявляется не просто физиономия, а контур ауры в красках! Госпожи фрейлины в очередь выстроились на месяц вперед. Правда, у двух княгинь после вспышки накладные шиньоны обуглились, а у генерала фон Шварца от электричества вставная челюсть замкнула прямо во рту, еле отодрали.

Захар негромко рассмеялся, выпуская колечко сизого дыма от зажженной пахитоски.

Вся эта возня смертных напоминала ему детские забавы чертят в прихожей адского арсенала: хватали раскаленные гвозди голыми руками, обжигались, визжали, но упорно лезли к наковальне. Впрочем, среди этого ярмарочного балагана порой проскальзывали искры истинного гения, способного перевернуть товарные потоки целых континентов.

— А что там на развороте «Северной пчелы»? — княжич указал кончиком пальца на жирный типографский шрифт, сопровождаемый подробным чертежом какого-то диковинного четырехколесного чудовища с массивным котлом вместо запятков. — Заголовок уж больно крикливый. «Конец лошадиному веку»?

Платон посерьезнел. Он отложил чашку, аккуратно расправил газетный лист обеими руками и придвинул его ближе к Захару.

— А вот это, ваше сиятельство, штука нешуточная. Вчера на Марсовом поле при огромном стечении публики господин штабс-капитан путейского ведомства барон фон Дризен самолично вывел на плац первый в мире «самодвижущийся экипаж на эфирно-кинетической тяге». Без лошадей. Без дымовой трубы. Четыре железных колеса в каучуковых бандажах, тяжелая дубовая рама, а под сиденьем кучера — чугунный автоклав с тремя концентрическими руническими кругами и накопителем маны из горного хрусталя.

— И как эта колымага передвигается? — Захар склонился над чертежом, моментально вчитываясь в схему распределения магических потоков своим наметанным взором верховного архивариуса.

— Да в том-то и штука, что резво побежала! — в голосе Платона прорезался неподдельный азарт старого бюрократа, почуявшего запах миллионных концессий. — В цилиндрах создается импульс кинетического сжатия. Эфир толкает поршни, кривошипы крутят заднюю ось, а рулевой рычаг поворачивает передние колеса. Дризен промчал три круга вокруг памятника Суворову со скоростью двадцать верст в час! Дворяне рты разинули, извозчики на набережной чуть бунт не подняли от страха за свои промыслы, а государь, наблюдавший из окна Мраморного дворца, изволил пожаловать изобретателю орден Святой Анны третьей степени и пятьдесят тысяч рублей на устройство мастерских!

Захар медленно провел пальцем по чертежу двигателя.

В глазах демона техническая схема ожила: он видел грубую работу местных артефакторов. Идея лежала на поверхности, но реализация хромала на обе ноги. Эфирный поток подавался прямотоком, без демпферного контура; кристаллы-накопители под такой нагрузкой неизбежно должны были накапливать внутреннее температурное напряжение, превращаясь через пару сотен верст в обычную бомбу замедленного действия.

— Лошадей они захотели заменить… — протянул княжич с ледяной, хищной усмешкой. — Ты представляешь, Платон, какой колоссальный пласт имперской жизни пытается своротить этот наивный штабс-капитан?

— Еще бы не представлять! — стряпчий аж подался вперед. — В одной только нашей губернии ямской извоз держит тридцать тысяч душ! Овес, подковы, сбруя, каретные мастерские графов Бобринских, фуражные подряды военного министерства… Это же сотни миллионов рублей ежегодного оборота! Ежели эта железная телега пойдет в серию, половина столичного купечества вылетит в трубу! Землевладельцы уже строчат петиции государю о запрете «бесовских самокатов, портящих казенные мостовые и пугающих благородных коней».

— Плевать на коней и на дураков-помещиков, — Захар щелкнул пальцами, и капля рома на блюдце вспыхнула фиолетовым огоньком. — Кони гадят, жрут овес даже во сне, дохнут от чумки и не могут тащить пушку быстрее пяти верст в час по осенней распутице. За этой железкой будущее, Савельич. Тот, кто посадит армию и купцов на самоходные экипажи, станет полновластным хозяином всей внутренней торговли империи. Но господин фон Дризен совершает классическую ошибку всех смертных изобретателей.

— Какую же, ваше сиятельство?

— Он думает, что продает повозку, — Захар рассмеялся низким, бархатным смехом, от которого у аудитора по спине привычно пробежал приятный холодок. — Глупец! Повозку может сковать любой тульский кузнец в три недели. Железо и дерево стоят копейки. Главное в этой машине — не колеса и не поршни. Главное — то, чем ее кормят.

Княжич ткнул ногтем в изображение хрустального автоклава:

— Посмотри на этот узел. Барон использует природные кварцевые друзы. Они трескаются от резонанса кинетической маны через пятьдесят часов работы. Чтобы самоход ехал, владельцу придется каждую неделю покупать новый зачарованный сердечник, отдавая за него треть стоимости самой повозки. А кто в империи держит монополию на стабилизацию эфира в кристаллах?

Платон Савельевич замер на секунду, а затем его породистое лицо озарилось широкой, хищной улыбкой истинной акулы капитализма:

— Мы… Наш Северный Консорциум! Высочайшая концессия на ладожские сланцы!

— Именно, мой дорогой барон, — Захар откинулся на спинку кресла, крутя чашку в пальцах. — Дризен сейчас начнет строить завод на казенную субсидию. Военное ведомство закажет ему полсотни самоходных платформ для перевозки осадной артиллерии. Машины соберут, выкатят на смотр, и на первом же марше половина автоклавов лопнет к чертовой матери, потому что сырой природный кварц не держит армейскую нагрузку. Начнется паника, ревизия, штабс-капитану будет грозить разжалование в рядовые и ссылка в Бобруйск за растрату казенных сумм.

— И тут на белом коне… вернее, на собственном самоходе, являемся мы! — подхватил Платон, сверкая глазами.

— И тут являемся мы с патентом на «вечный инферно-эфирный стабилизатор», — Захар выпустил струю ароматного дыма прямо в газетный лист. — Мы не станем отбирать у бедняги его мастерские. Зачем нам эта пыль, копоть и возня с пьяными слесарями? Мы просто выкупим у него контрольный пакет привилегии за гроши, оставив барону громкое звание главного механика, и введем единый имперский стандарт на топливные картриджи.

Княжич подался вперед, и в его янтарных глазах отразились масштабы грядущего передела мира:

— Каждый самоход в этой стране — от почтовой телеги до бронированного царского экипажа — будет заправляться исключительно нашими картриджами. Мы откроем зарядные станции по всем трактам от Петербурга до Варшавы и Москвы. Хочешь ехать — плати Синдикату по золотому за каждые сто верст. Не хочешь — запрягай волов и меси грязь по ступицу. Мы посадим всю империю на магическую иглу, даже не запачкав собственных манжет.

Платон благоговейно покачал головой, допивая остывший кофе с ромом:

— Дьявольский план, ваше сиятельство. Чистый, дистиллированный грабеж в рамках высочайше утвержденного законодательства. Что прикажете делать прямо сейчас?

Захар поднялся, поправил шелковый халат и подошел к окну, за которым над шпилем Петропавловской крепости вставало морозное петербургское солнце:

— Разыщи мне этого барона фон Дризена до полудня. Наверняка он сейчас сидит в ресторации «Феникс» на Большой Конюшенной, глушит дешевое шампанское в долг под царскую награду и слушает славословия прилипал. Передай ему чек на десять тысяч рублей от дома Ингрийских «на развитие отечественного гения» и пригласи на вечерний чай в нашу городскую резиденцию. Пусть мальчик почувствует себя триумфатором перед тем, как мы наденем на него наш фирменный золотой ошейник.

— Будет исполнено в лучшем виде, ваше сиятельство, — Ольденборг поднялся, щелкнул каблуками и, подхватив газеты, с легким поклоном направился к выходу.

— И Платон, — окликнул его Захар у самых дверей.

— Слушаю, государь?

— Вели кучерам начистить нашу лучшую шестиместную карету. Лошади нам пока еще пригодятся. Надо же на чем-то эффектно прибыть на похороны гужевого транспорта империи.

В хрустальном бокале коленчатого граненого стекла, наполненном на два пальца благородным наполеоновским коньяком пятидесятилетней выдержки, плавно покачивалась маслянистая янтарная слеза.

Захар сидел в глубоком вольтеровском кресле у пылающего камина, вытянув длинные ноги в мягких сафьяновых туфлях к огню. На полированном столе карельской березы царил живописный беспорядок: россыпь распечатанных сургучных пакетов, телеграфные ленты из Лондона и Амстердама, чековые книжки Санкт-Петербургского учетного и ссудного банка и генеральная карта Олонецкой губернии с жирным красным крестом посреди Ладожских болот.

Баланс сходился с пугающим, неприличным великолепием.

В подвалах усадьбы и на счетах синдиката звенело без малого двенадцать миллионов рублей чистым золотом и гарантированными казначейскими билетами. Голландцы отдали звонкую монету со своего фрегата, лорд Брэдфорд влез в долги перед Банком Англии ради покупки десяти тысяч паев, а волжские купцы во главе с Мещерским заложили хлебные караваны на три года вперед.

Однако у этой блистательной медали имелась одна весьма шероховатая оборотная сторона, о которой знал лишь архивариус преисподней: ладожских эфироносных сланцев не существовало в природе.

На месте будущей «энергетической столицы империи» шумели кривые низкорослые сосенки, квакали миллионы жирных жаб и раскинулась гигантская трясина, в которой по весне без следа тонули целые мужицкие телеги вместе с лошадьми. До сих пор обман держался на образцах, сотворенных из болотной грязи магией иллюзорного созидания, да на царском указе. Но через две недели наступал назначенный срок: правительственная комиссия во главе с товарищем министра государственных имуществ и иностранными посланниками должна была лично прибыть на берег Ладоги для торжественной закладки первой эксплуатационной шахты.

Двери кабинета тихо скрипнули, и на ковер ступил Платон Савельевич.

Аудитор, державший в руках пухлую папку с золотым сенатским тиснением, выглядел озабоченным. Породистое лицо барона фон Ольденборга было непривычно хмурым, а серебристые брови сошлись к переносице.

— Дурные вести с Литейного, ваше сиятельство, — вполголоса начал Платон, присаживаясь к столу и отказываясь от предложенной сигары. — Британское посольство развило бешеную прыть. Лорд Брэдфорд самолично выписал из Корнуолла шесть лучших горных инженеров с алмазными бурами новейшей конструкции. Пароход с англичанами уже вошел в Кронштадт. Они требуют не просто ковырять породу лопатами, а намерены заложить двенадцать контрольных скважин на глубину в сорок саженей прямо во время презентации. И государь изволил подписать рескрипт: на открытие прибудет его императорское высочество великий князь Михаил Николаевич.

— Великий князь, англичане с бурами и шесть верст непролазной жижи, — Захар медленно пригубил коньяк, чувствуя, как терпкий виноградный жар разливается по нёбу. — Какая восхитительная компания собирается на наш скромный пикник.

— Да помилуйте, Захар Натанович! — не выдержал стряпчий, понижая голос до трагического полушепота. — Какой пикник?! Ежели они своими бурами в болото ткнут, бур на второй сажени захлебнется жидким торфом! Никакой магии не хватит держать морок на глубине ста аршин под чужими приборами! Это же крах! Это каторжные норы, лишение дворянства, позор на всю Европу! Нас же с вами в кандалы закуют быстрее, чем мы успеем добежать до шведской границы!

— Платон, ты опять рассуждаешь как уездный писарь, пойманный на краже трех рублей из сиротской кружки, — поморщился княжич, покачав бокалом. — Бежать в Швецию? С двенадцатью миллионами золота? За кого ты меня принимаешь? Демоны высшего круга не бегают от смертных ревизоров через границу в лаптях. Мы останемся здесь, в Петербурге, в белых перчатках, в окружении всеобщего сочувствия, скорби и с непоколебимой репутацией национальных благодетелей.

Барон Ольденборг замер с открытым ртом, подозрительно вглядываясь в спокойное, насмешливое лицо хозяина:

— Но как?.. Ежели рудников нет, как вы собираетесь предъявить их великому князю и англичанам?

— А мы их и предъявим, — Захар поставил бокал на стол и поднялся во весь рост, заложив руки за спину. Глаза юноши полыхнули багровыми спиралями первозданного пламени. — Мы покажем им грандиозный горнодобывающий комплекс. Шахтные копры из кованого железа, кирпичные корпуса обогатительных фабрик, подъездные чугунные пути, лаборатории и главную штольню, уходящую в недра земли, из которой бьет лазурный свет чистого эфира. Мой дар плотного созидания удержит эту декорацию ровно на три часа. Они увидят всё: от паровых подъемников до образцов сланца на вагонетках. Они потрогают кирпичи руками, они вдохнут запах машинного масла и услышат свист пара.

— А потом? — стряпчий нервно сглотнул. — Через три часа морок растает, и великий князь окажется по пояс в болотной жиже среди комаров?

— Потом, мой дорогой Платон, случится величайшая геополитическая трагедия девятнадцатого столетия.

Захар подошел к висевшей на стене большой карте Европы, постучав пальцем по широкому зеленому пятну Германского союза и Прусского королевства.

— Скажи мне, барон, кто в этой благословенной части света больше всего страдает несварением желудка от мысли о союзе Российской Империи, Великобритании и Нидерландов?

Платон на секунду задумался, и в его холодных глазах чиновника блеснула первая искра понимания:

— Пруссия… Берлинские банкиры и силезские угольные магнаты.

— Блестяще! — усмехнулся княжич. — Канцлер Бисмарк спит и видит, как прибрать к рукам балтийскую торговлю. А тут Россия получает неисчерпаемый источник энергии, британский флот переходит на русский ладожский эфир, а голландцы везут восточные колониальные товары через наши северные порты, оставляя германские железные дороги с носом. Пруссия оказывается на обочине европейской истории, раздавленная англо-русским финансовым монолитом. Что в такой ситуации должен предпринять отчаявшийся, коварный и беспринципный берлинский милитаризм?

Стряпчий поднялся со стула, невольно прижимая руку к груди, где гулко забилось помолодевшее сердце:

— Диверсию… Они должны уничтожить источник любой ценой, пока договор не ратифицирован Сенатом!

— Именно! Чудовищный, варварский, циничный террористический акт! — Захар оскалился в хищной ухмылке, и в камине с гулом взметнулось синее пламя. — Представь себе картину, Савельич. Полдень. Берег Ладоги. Оркестр лейб-гвардии Преображенского полка играет «Боже, Царя храни!». Великий князь берет в руки серебряную лопатку, послы улыбаются, лорд Брэдфорд поднимает бокал шампанского за здоровье государя. И в ту самую секунду, когда комиссия собирается подойти к устью главной шахты… Грохот!

Княжич резко взмахнул рукой, очерчивая в воздухе полукруг.

— Подземный взрыв невероятной разрушительной силы! Мое адское пламя сработает в глубине трясины так, что торфяники взлетят на сотню саженей в небо. Иллюзорные заводские корпуса рухнут в кипящую бездну, а подземные пласты «эфира» вступят в самопроизвольную цепную реакцию. На глазах у остолбеневшей публики уникальное, богатейшее месторождение планеты за три минуты буквально расплавит само себя, спекаясь в монолитную глыбу мертвого, радиоактивного базальта, непригодного для дальнейшей разработки!

— Господи Исусе… — прошептал Платон, у которого по спине побежали крупные, ледяные мурашки. — Но ведь начнут искать виновных! Жандармы весь уезд перероют, контрразведка поднимет на ноги всю агентуру в Европе!

— И кого же они найдут, милейший? — Захар тихо, бархатно рассмеялся, обходя стол. — Они найдут то, что я лично положу им под нос. На месте взрыва сыщики Тайной экспедиции обнаружат искореженные обломки детонаторов новейшей системы германского завода Круппа с четкими клеймами берлинского арсенала. В полуверсте от места трагедии казачий разъезд наткнется на тела четверых диверсантов в походных шинелях прусского ландвера, которые «окажут яростное сопротивление и погибнут в перестрелке». При них будут найдены подробнейшие чертежи наших штолен, зашифрованные инструкции на немецком языке за подписью офицера берлинского генерального штаба и мешки с новенькими прусскими талерами.

Платон слушал, боясь шелохнуться. Грандиозность и наглость замысла подавляли любое сомнение. Это было не просто заметание следов мошенничества — это была виртуозная геополитическая провокация, способная развязать войну или навсегда вбить клин между Петербургом и Берлином.

— А что же мы, ваше сиятельство? — с замиранием сердца спросил аудитор.

— А мы, Платон Савельевич — главные мученики за Отечество, — с пафосом произнес Захар, приложив руку к лацкану зачарованного сюртука. — В момент взрыва я, рискуя собственной жизнью, лично прикрою своим телом великого князя Михаила Николаевича и британского посла! Мой зачарованный костюм и щит рода Ингрийских выдержат взрывную волну, но я позволю осколку слегка оцарапать мне плечо. Газеты выйдут с траурными каймами: «Подвиг юного князя! Захар Ингрийский спас августейшую особу от прусских бомбистов!».

— Гениально… — выдохнул Ольденборг, и в глазах старого чиновника зажглась неподдельная жажда наживы. — Государь пожалует вам орден Андрея Первозванного и чин действительного статского советника вне правил!

— Награды — это пыль, Савельич. Главное — баланс! — Захар снова наполнил оба бокала и протянул один стряпчему. — Смотри, как элегантно закрываются наши финансовые обязательства. Месторождение уничтожено форс-мажорными обстоятельствами непреодолимой силы — военным нападением враждебной державы. По законам империи и пункту седьмому нашего акционерного устава, синдикат освобождается от любых имущественных претензий со стороны вкладчиков. Деньги инвесторов? Увы, господа, они ушли на геологоразведку, закладку шахт и строительство оборудования, которое столь варварски взорвали проклятые тевтоны!

— А страховка? — Платон аж подпрыгнул на месте, осененный внезапной догадкой. — Мы же перестраховали ладожские риски в Первом Имперском Обществе Перестрахования Магических Катастроф!

— И перестраховали их через венские и гамбургские филиалы германских страховых обществ! — Захар звонко чокнулся своим бокалом о бокал онемевшего от восторга аудитора. — Мы не просто не вернем им ни копейки. Мы предъявим германским банкирам иск на двадцать миллионов рублей за уничтожение уникального имперского предприятия! Вся Россия, от купца до последнего ямщика, будет кипеть патриотической яростью. Английская пресса потребует блокады прусских портов, голландцы арестуют германские суда в колониях, а мы с тобой… мы с тобой останемся с двенадцатью миллионами чистого золота на счетах и репутацией спасителей монархии.

Платон Савельевич залпом осушил коньяк, вытер усы тыльной стороной помолодевшей ладони и низко, почтительно склонил голову перед сидящим перед ним демоном:

— Ваше сиятельство… Я тридцать лет считал себя пройдохой, но рядом с вами я чувствую себя сопливым гимназистом, укравшим яблоко из архиерейского сада. Когда начинаем готовить бутафорию?

— Завтра на рассвете, — Захар небрежно откинулся на спинку кресла, выпуская струйку ароматного сизого дыма к золоченым карнизам потолка. — Возьми Ерофея и сотню надежных землекопов из дальних тверских деревень. Пусть огородят болото на десять верст вокруг глухим частоколом и никого не подпускают под предлогом государственной тайны. А я займусь материализацией шахтных корпусов и подготовкой прусских вещдоков. Пора показать этой империи, как на самом деле делаются дела в высших сферах.

В полумраке закрытого книжного салона госпожи Мейер на Большой Морской пахло свежим сафьяном переплетов, сухой лавандовой пылью, ванильным трубочным табаком и той особой, накрахмаленной тишиной, в которой великосветские сплетни звучат вдвое пикантнее.

Сюда не пускали праздных зевак с улицы. За тяжелыми дубовыми стеллажами, уставленными фолиантами на четырех европейских языках, столичные барышни под предлогом изучения новейших сочинений господина Тургенева назначали тайные рандеву кавалергардам, а старые сенаторы дремали в глубоких креслах за чтением дипломатических ведомостей.

Верочка Суходольская пряталась в самом дальнем тупике отдела немецкой романтической поэзии. На генеральской дочке было строгое дневное платье из темно-вишневой шерсти с глухим кружевным воротничком под самое горло, но по тому, как нервно ее тонкие пальчики теребили закладку томика Шиллера, становилось ясно: немецкие баллады занимали ее мысли меньше всего на свете.

Едва за поворотом анфилады послышался негромкий стук сапог с серебряными подковками, девушка вздрогнула и выронила книгу на наборный паркет.

Захар подхватил упавший том на лету, не дав ему коснуться пола, и с легким полупоклоном протянул девушке. На княжиче красовался темно-серый шерстяной редингот английского кроя, сидевший безупречно, а в углах тонких губ играла та самая ленивая, плутоватая усмешка, от которой у генеральской дочки перехватывало дыхание еще с памятного вечера в отцовском особняке.

— Шиллер, Вера Валериевна? — вкрадчиво поинтересовался княжич, склонив голову набок. — «Коварство и любовь»? Какое поразительное совпадение вкусов для барышни, сбежавшей с благочестивого классного часа ради пыльной лавки.

— Вы безбожно опоздали, Захар Натанович, — сердитым, прерывающимся шепотом бросила Верочка, пятясь спиной к тяжелым полкам и чувствуя, как предательский румянец заливает шею и мочки ушей. — Я сижу здесь среди этих пыльных мертвецов целых полчаса! Маменька думает, что я выбираю хрестоматию для младшей кузины, а ежели сюда заглянет кто-то из полковых знакомых папеньки? Вы совершенно не думаете о моей репутации!

— Репутация, прелесть моя, подобна персидскому фарфору: бережешь ее годами, сдуваешь пылинки, а в итоге разбиваешь о край кухонного стола из чистого любопытства, — Захар сделал шаг вперед, плавно сокращая расстояние между ними до кончиков ресниц.

От него пахло морозным ветром, горьким миндалем и той первозданной, гипнотической силой, против которой девичий рассудок был бессилен. Его ладонь легла на полку прямо над ее плечом, отрезая путь к бегству.

— Признайтесь, Верочка, вы ведь пришли сюда вовсе не за стихами. Ваши зрачки расширены, дыхание сбилось, а под этим лицемерным шерстяным воротничком сердце колотится так, будто вы собираетесь украсть государственную казну.

— Вы невыносимый нахал… — выдохнула девушка, но глаза ее вспыхнули шальным, голодным огнем. — Уберите руку, здесь могут войти…

Вместо ответа княжич мягко перехватил ее за тонкое запястье и, прижав палец к губам, увлек за собой в узкий коридор, где за неприметной белой дверью с медной табличкой скрывалась уединенная дамская уборная салона.

Щелчок латунной задвижки прозвучал как выстрел, отсекающий благопристойный Петербург от мира запретных страстей.

В тесной комнате, отделанной белоснежным делфтским кафелем и залитой мягким светом масляного бра, пахло миндальным мылом, розовой водой и холодной медью рукомойника.

Едва задвижка встала на место, Захар прижал Верочку спиной к гладким прохладным изразцам стены и накрыл ее губы долгим, требовательным поцелуем. Генеральская дочка всхлипнула, попыталась слабо упереться ладошками в твердые лацканы его сюртука, но уже через секунду пальцы ее судорожно вцепились в темное сукно. Она ответила на поцелуй с той отчаянной, жадной неистовостью, которую столь долго давила в строгих институтах: покусывала его губы, ловила горячее дыхание и тихо стонала в полумраке, теряя опору под ногами.

Ладони Захара не знали робости. Скользнув по ее талии, сильные пальцы распустили тугие крючки лифа на спине, и глухое шерстяное платье распахнулось, обнажая тончайший батист сорочки и вздымающуюся девичью грудь. Княжич опустился на колени прямо перед ней, не прерывая ласк.

Шорох поднимаемых шелковых нижних юбок заглушался шумом капель воды, мерно падающих из медного крана.

Его губы обжигали ее шею, ключицы, спускаясь ниже, к ложбинке между вздрагивающими холмиками, пока горячие ладони гладили гладкую, шелковистую кожу ее бедер чуть выше кружевных подвязок. Верочка закусила собственный кулачок до крови, запрокидывая голову назад и упираясь затылком в кафель. Ее тело вибрировало натянутой струной; постыдное, запретное наслаждение разливалось по животу тягучим расплавленным медом, лишая последних крох стыда.

— Захар… господи… не здесь… пожалуйста… — бессвязно шептала она, дрожа от близости черты, за которой девичья невинность обращается в прах. Ее бедра судорожно сжимались и вновь подавались навстречу его дерзким пальцам, жаждущим окончательного падения. — Кто-нибудь постучит… я умру от позора…

Княжич коснулся губами края ее тонкого кружевного белья, чувствуя, как девичья плоть пылает под его дыханием, натягиваясь до предела. Демоническое естество требовало сорвать препону одним движением, разорвать тонкую грань прямо на кафельном полу среди шороха юбок, но Закария был слишком изощренным искусителем, чтобы срывать плод недозрелым.

Вкус отложенного падения, сладость едва сдержанного греха давали эфир куда более тонкий и пьянящий. Он нарочно остановился у самого порога, заставляя девушку балансировать на краю бездны: его пальцы дразнили ее, скользя по влажной, трепещущей коже, доводя Верочку до слез и мелких, сладостных судорог, но не делая последнего шага.

Девушка забилась в его руках, шумно, сдавленно простонав в воротник его сюртука, когда первая острая волна разрядки накрыла ее тело, оставив генеральскую дочку дрожащей, обессиленной и совершенно пьяной от неизведанного ранее экстаза.

Захар поднялся во весь рост, глядя на нее насмешливыми, янтарными глазами, в которых медленно таяли искры первозданного пламени. Он заботливо, с неторопливой нежностью помог ей застегнуть крючки на платье, пригладил растрепавшиеся золотистые локоны и коснулся пальцем кончика ее покрасневшего носика.

— Терпение, моя маленькая генеральша, — тихо прошептал княжич, подавая ей флакончик с лавандовой водой, чтобы стереть горячий румянец. — Настоящий бал впереди. А пока — ступайте к маменьке и передайте Шиллера на хранение в отцовскую библиотеку.

Верочка посмотрела на него с немой, рабской благодарностью и затаенной женской досадой, прикусив припухшую нижнюю губу:

— Вы тиран, Захар Натанович. Вы нарочно мучаете меня…

— Мука делает встречу желанной, Верочка. Ступайте, пока лакей не заподозрил неладного.

Девушка оправила юбки, бросила на него последний, обжигающий взгляд и бесшумно выскользнула из уборной, оставив в воздухе легкий шлейф мускуса и юной растревоженной страсти.

В это самое время на противоположном конце Петербурга, в промозглых переулках Васильевского острова, кипела работа совсем иного толка.

Здесь, среди сырых каналов, пахло не французской пудрой, а квашеной капустой, дешевым табачным зельем, перегоревшим салом и горьким балтийским пивом. Этот угол столицы издавна облюбовали немецкие ремесленники, отставные солдаты и всякий темный люд, сбежавший из княжеств Германского союза в поисках легкого рубля.

В подвальной пивной «У старого Фрица» на Шестой линии царил густой сизый полумрак. За дощатыми столами горланили хмельные скорняки и слесари, а в дальнем углу, за ширмой из засаленного сукна, вел неспешную беседу господин в безукоризненном форменном пальто сенаторского кроя с бобровым воротником.

Барон Платон Савельевич фон Ольденборг, поигрывая массивным золотым перстнем на помолодевшем пальце, неторопливо цедил темное баварское пиво из высокой оловянной кружки.

Перед аудитором сидели четверо.

Все четверо обладали отменными тевтонскими физиономиями: квадратные тяжелые челюсти, бесцветные водянистые глаза, выгоревшие соломенные усы щеточкой и шрамы от сабельных ударов на висках. Бывшие унтер-офицеры померанских полков, списанные со службы за пьянство и драки, перебивались в Петербурге случайной поденщиной на чугунолитейных заводах Франца Сан-Галли, тоскуя по звонкой монете и солдатской похлебке.

Предводительствовал этой ватагой некий Ганс Крюгер — верзила с перебитым носом и кулаками величиной с пивной кувшин.

— Пятьсот рублей серебром каждому, — негромко, на чистейшем нижненемецком диалекте произнес Платон, и голос аудитора звучал веско, как звон золотого дуката о гранитную плиту. — Половина — прямо сейчас, на стол. Вторая половина — через трое суток, когда закончите смену на объекте.

Крюгер жадно покосился на холщовый мешочек, из разорванного края которого на засаленное дерево стола выглядывали новенькие имперские рубли. У его собутыльников синхронно заблестели глаза.

— За пятьсот целковых я готов самолично выпороть обер-полицмейстера на Сенатской площади, господин барон, — хрипло осклабился верзила, поглаживая шрам на подбородке. — Только скажите, куда стрелять и чьи ребра ломать. Дело-то, небось, с порошком связано?

— Никакой стрельбы, Ганс, вы люди мирные, — Платон слегка усмехнулся одними уголками губ, и в его взгляде на долю секунды мелькнула та самая холодная, демоническая сталь, которой его обучил юный хозяин. — Дело сугубо охранное. Государственной важности. На Ладожском озере синдикат закладывает секретные лаборатории для Военного министерства. Местные мужики ненадежны, пьют горькую да болтают лишнее. Нам нужны чужаки. Крепкие парни с армейской выправкой, которые умеют держать язык за зубами и не разбегутся при звуках учебных взрывов.

— Это мы умеем, — осклабился второй наемник, коренастый рыжий сапер с обожженными пальцами. — Под Севастополем насмотрелись всякого, нас пушкой не испугаешь.

— Вот и прекрасно, — стряпчий пододвинул мешок с золотом ближе к центру стола. — Завтра в полночь к вам прибудут две крытые фуры. Получите форму особого образца, ружья и сухой паек. До места вас доставят с завязанными глазами — таково непременное условие секретного экспедиционного комитета. Ваша задача — занять караул вокруг главного колодца номер один, никого не подпускать из гражданских и ждать сигнала горна. Все понятно?

— Обижаете, господин барон! — Крюгер сгреб золото пудовой лапой, ловко спрятав мешок за пазуху засаленного суконного чекменя. — Приказ начальника для прусского солдата — закон божий. Будем стоять насмерть, хоть черти из болота полезут!

— Вот насчет чертей вы удивительно точно подметили, любезный Ганс, — Платон поднялся со скамьи, расправил тяжелый бобровый воротник и бросил на стол серебряный полтинник за выпитое пиво. — Стойте крепко. Родина вас не забудет.

Оставив хмельных наемников делить первый задаток, аудитор вышел на заснеженную улицу, где у фонаря его дожидался закрытый экипаж.

На козлах сидел Ерофей, зябко кутая бороду в тулуп.

Платон сел в салон, захлопнул дверцу и с удовольствием вдохнул морозный воздух. В кармане его пальто лежали четыре поддельных прусских солдатских книжки с печатями кёнигсбергского гарнизона, дюжина медных блях берлинского арсенала и запечатанный пакет с «приказом прусского генерального штаба о диверсии на Ладоге», составленный вчера ночью княжичем Захаром с помощью несмываемых магических чернил.

Парни в подвале еще не знали, что форма, которую им привезут завтра ночью, будет сшита из сукна прусского ландвера, а порох в их патронах окажется холостым.

Им не суждено было вернуться в Петербург и потратить свои пятьсот рублей: на рассвете в день торжественного открытия ладожской аферы их окоченевшие тела в чужих шинелях лягут вокруг взорванного болота, став неопровержимым доказательством германского заговора против Российской Империи.

— Гони к дому, Ерофей, — негромко бросил барон в слуховое оконце. — У его сиятельства, чай, а может и кофе ещё не остыл, а нам еще надо согласовать расписание фейерверка с великим князем.