В Малиновой гостиной Михайловского дворца, куда великий князь Михаил Николаевич приглашал лишь узкий круг лиц для бесед без лишнего придворного церемониала, стоял густой аромат выдержанного ямайского табака, крымских персиков и превосходного кахетинского вина.

На массивном ломберном столике перед камином была расстелена генеральная карта приладожских земель, прижатая по углам четырьмя полированными ядрами двенадцатифунтового калибра.

Хозяин дворца, высокий широкоплечий мужчина с густой смоляной бородой, в расстегнутом генерал-фельдцейхмейстерском мундире с золотыми аксельбантами, стоял у окна, заложив руки за спину. Великий князь только что закончил утренний смотр гвардейской артиллерии, отчего в его походке и голосе все еще звенела командирская медь.

По правую руку от августейшей особы переминался с ноги на ногу лорд Арчибальд Брэдфорд. Англичанин был упакован в безупречный лондонский фрак цвета воронова крыла, держал под мышкой сафьяновую папку с чертежами и всем своим надменным видом выражал глубочайшее сомнение цивилизованного мореплавателя, вынужденного вести дела с дикарями. Рядом скромно замер его главный горный инженер, угрюмый шотландец мистер Макферсон, пропахший угольной пылью, серой и недоверием к континентальной науке.

Когда лакей распахнул белые створки и звучно провозгласил имя гостя, лорд Брэдфорд приготовился увидеть либо наглого выскочку-чародея, либо дрожащего перед царской кровью мальчишку.

Захар вошел в гостиную широким, летящим шагом, легко отдав честь великому князю по всем правилам армейского устава, но тут же с обезоруживающей, широкой улыбкой опустил руку и щелкнул каблуками начищенных сапог.

— Здравия желаю вашему императорскому высочеству! Уж простите великодушно, коли заставил ждать: на Невском опять затор из ломовых подвод случился, купечество со своим овсом ни проехать, ни пройти не дает! Едва у Полицейского моста сани не опрокинули!

Великий князь окинул юношу цепким, тяжелым взглядом боевого командира. Слухи о подвигах младшего Ингрийского долетели до дворца в самых причудливых пересказах: говорили, будто парень связал узлом двух гвардейцев на заднем дворе, сломал нос старшему брату, заставил батюшку-сенатора переписать заводы и при этом за одну ночь очаровал половину светских львиц столицы. Михаил Николаевич ожидал встретить демонического смутьяна или ядовитого царедворца, но перед ним стоял складный, открытый чернобровый молодец с ясными глазами, в чьей повадке сквозила та самая бесшабашная, удалая порода, которую в гвардии ценили превыше любых немецких трактатов.

— Вольно, княжич, вольно, — усмехнулся великий князь в бороду, протягивая Захару крепкую, мозолистую руку. Рукопожатие вышло железным, но юноша ответил на него с такой же уверенной, спокойной силой, ни на йоту не скривившись. — Слыхал я про твои дорожные приключения. Говорят, ты не только ломовых извозчиков на мостах обгоняешь, но и старших офицеров учишь уму-разуму так, что в лазаретах кости трещат?

Захар весело, заливисто рассмеялся, ничуть не смутившись августейшего намека, и махнул рукой в тонкой перчатке:

— Грешен, ваше высочество, каюсь перед престолом! Мстислав Натанович спьяну возомнил, будто родовая честь защищается криком да конским стеком. Пришлось напомнить братцу, что в лейб-гвардии служат русские дворяне, а не пьяные ямщики с Сенной площади. Батюшка, правда, серчал поначалу, да ведь в семье не без драки — зато нынче в доме тишина и благолепие, старший на свежем воздухе в деревне здоровье поправляет, а заводы работают как кремлевские куранты!

Михаил Николаевич крякнул и громко захохотал, хлопнув Захара по плечу:

— Вот за что люблю нашу молодежь — без виляний хвостом! Саблей по морде, а потом к делу! Садись к столу, Захар. Господа британцы тут третий час мне уши полируют своими лондонскими уставами.

Лорд Брэдфорд сухо кашлянул в кружевной платок, всем видом показывая, что балаган затянулся:

— Ваше императорское высочество, при всем уважении к семейным традициям дома Ингрийских, дела консорциума требуют строжайшей точности. Мистер Макферсон изучил образцы ладожской породы, представленные вашей конторой. Мы признаем их исключительную энергоемкость, однако смею заметить: природа не делает подобных подарков в осадочных пластах. Мой главный инженер настаивает на бурении шестнадцати контрольных шурфов на глубину до пятидесяти саженей перед подписанием окончательного акта передачи паев.

Англичанин прищурился, ожидая, что княжич начнет юлить, ссылаться на секретность или требовать отсрочки.

Но Захар повел себя с такой искренней, обезоруживающей простотой, что шотландский инженер даже моргнул от неожиданности. Княжич подошел к столу, бесцеремонно подвинул локтем папку англичанина, налил себе из графина щедрый кубок кахетинского и звонко стукнул им о край дубовой столешницы.

— Да бурите хоть до самой преисподней, милорд! — гаркнул Захар, сверкнув белыми зубами. — Шестнадцать шурфов? Мало! Велите бить тридцать два! Гоните свои алмазные коронки в породу так, чтобы искры над Ладогой до самого Валаама летели! Мне-то что скрывать? Земля наша, русская, веками стояла и еще тысячу лет простоит!

Брэдфорд растерянно поправил золотое пенсне:

— Вы… вы не возражаете против глубокого бурения прямо в день торжественной закладки?

— Да с какой стати мне возражать, милейший Арчибальд? — Захар отпил добрый глоток темного рубинового вина и весело подмигнул великому князю. — Вы англичане народ дотошный, во всем подвох ищете, привыкли, что в ваших колониях вам индусы вместо пряностей крашеную кору подсовывают. А я человек прямой. Люблю звонкую монету, не скрою! Кто ж золото не любит, ваше высочество? Я ж не схимонох из пещеры, чтобы от червонцев нос воротить! Заработать хочу так, чтобы моим внукам на десять жизней вперед хватило на лучших рысаков да французских актрис!

Великий князь довольно осклабился, подкручивая ус:

— Слышишь, Брэдфорд? Честно говорит парень. Сам не люблю ханжей, что о казенной пользе воют, а сами руку в казну по локоть запускают.

— Вот именно! — подхватил Захар, с размаху опустив ладонь на плечо остолбеневшего лорда и дружески его встряхнув. — Золото я люблю, грешен! Но еще больше я люблю, чтоб наше Отечество перед вашим туманным островом шапку не ломало! Чтоб британский паровой флот за нашим ладожским топливом в Кронштадте в очереди стоял да в пояс кланялся нашим портовым писарям! Мы вам даем сорок девять процентов синдиката, вы нам — шеффилдские станки, рельсы и четыре миллиона фунтов стерлингов золотом. Вы богатеете, мы процветаем, государь доволен, пушки отливаются, флот дымит! Чего тут огород городить да по углам шептаться? Завтра на Ладоге всё своими глазами увидите: и пласты, и шурфы, и первую шахту!

Шотландский инженер Макферсон, покосившись на широкую улыбку русского князя, впервые за утро подал хриплый голос:

— А вибрации, сэр? На такой глубине реакция эфира может дать сейсмический толчок. Наши приборы зафиксировали аномальное напряжение в образце.

— Мистер Макферсон, дорогой мой шотландский друг! — Захар наклонился к нему через стол, обдав старика запахом дорогого табака и пьянящего радушия. — Вы в Петербурге всего неделю, а уже переняли столичную привычку бояться каждого шороха. Да у нас в Приладожье гранит такой плотности, что ежели по нему из мортиры шарахнуть — ядро в лепешку, а скале хоть бы хны! Там триста саженей монолитного щита! Завтра лично спущусь с вами в штольню, дам вам в руки кайло, и вы своими мозолистыми руками отколете кусок породы величиной с вашу корнуоллскую шляпу. Идет?

Инженер крякнул, невольно поддавшись этой бьющей через край дикой, молодой уверенности, и развел широкими ручищами:

— Если так… то наука возражений не имеет, сэр. Факты решат спор на месте.

Великий князь Михаил Николаевич подошел к столику, отодвинул чертежи и положил тяжелую длань на карту Ладоги:

— Решено, господа. Завтра ровно в десять утра специальный императорский поезд отходит с Николаевского вокзала. Я беру с собой полуроту саперного батальона для почетного караула и фейерверка, дипломатический корпус и репортеров «Северной пчелы». Захар, за безопасность на месте отвечаешь головой. Жандармерия докладывает, будто вокруг твоих болот крутятся какие-то подозрительные личности.

В глубине зрачков Захарии на долю секунды мелькнула крошечная, острая как стилет искорка древней насмешки, но лицо его тут же озарилось выражением неподдельного, простодушного патриотического гнева. Юноша ударил кулаком в ладонь, скрипнув кожей перчатки:

— Да пусть сунутся, ваше императорское высочество! Мои тверские мужики и егеря окружили урочище на десять верст тройным кольцом! Любого лазутчика, будь он хоть чертом из топи, хоть заморским шпионом, прямо на соснах развесим без суда и следствия! Завтрашний день станет триумфом русской короны, даю слово дворянина и сына своего Отечества!

— Люблю за удаль, черт тебя дери! — рявкнул великий князь, наливая себе бокал. — Господа, выпьем за русское железо, ладожский огонь и нашу общую победу над стихиями!

Звон хрустальных кубков эхом раскатился под лепными сводами Малиновой гостиной.

Лорд Брэдфорд пригубил вино с кислой миной человека, проигравшего словесный поединок провинциальному медведю, но в глубине души британский хищник окончательно успокоился. Молодой князь Ингрийский казался ему типичным русским барином — хвастливым, алчным, безрассудным, влюбленным в громкие жесты и готовым ради похвалы великого князя спустить штаны на морозе. Таких людей лондонские банкиры щелкали как орехи, оставляя без штанов ровно через год после запуска предприятий.

Англичанин и представить не мог, что под личиной бесшабашного рубахи-парня за ним наблюдал тот, кто с насмешливой скукой заключал долговые сделки с падшими владыками задолго до того, как Британские острова поднялись со дна океана.

Каждое слово Захара, каждая его улыбка, каждое дружеское похлопывание по плечу были выверены с филигранной точностью адского гроссмейстера. Ловушка захлопнулась намертво: великий князь был очарован его прямотой, англичане уверовали в его жадную беспечность, а императорский поезд уже прогревал паровые котлы, чтобы отвезти элиту империи прямо к декорациям грандиознейшего пожарища в истории петербургской биржи.

Осушив кубок до дна, Захар молодцевато поклонился августейшему хозяину, блеснул напоследок озорным взглядом в сторону помрачневшего лорда и легкой, упругой походкой истинного хозяина положения направился к выходу, где его уже дожидался верный Платон с подписанными пропусками для «прусских диверсантов».

Императорский поезд, сверкая лакированными синими боками и золочеными двуглавыми орлами на дверцах, с глухим пыхтением рассекал заснеженные просторы Шлиссельбургского тракта. За широкими зеркальными окнами салон-вагона мелькали белые шапки вековых карельских елей, а внутри царило то особенное, вальяжное тепло, которое дают лишь жарко натопленные чугунные печи да щедрые запасы казенного провианта.

В уютной гостиной, обитой тисненым вишневым бархатом, пахло жареными рябчиками, трюфелями и крепким чаем, который лакеи разносили в массивных серебряных подстаканниках с вензелями почившего государя.

Великий князь Михаил Николаевич, расстегнув ворот генеральского мундира, с аппетитом намазывал паюсную икру на сдобную булку:

— А ведь хороша дорога, черт меня дери! Два часа от заставы — и уже на пороге диких болот! Ежели твои эфирные сланцы, Захар, дадут такую тягу, о которой ты в докладах расписываешь, мы этот путь за сорок минут одолеем. Представь себе: завтрак в Зимнем, а к полуденному выстрелу пушки — уже инспекция на ладожских фортах!

Захар, сидевший напротив с чашкой дымящегося кофе, приветливо развел руками:

— Кабы только до Ладоги, ваше императорское высочество! С таким топливом наши паровые самоходы до самого Архангельска за сутки долетят, не меняя котлов. Купцы с пушниной по весне больше в распутице тонуть не станут, а сибирское железо на кронштадтские верфи потечет широкой рекой.

Сидевший у окна лорд Арчибальд Брэдфорд лишь сухо скривил тонкие губы, сжимая в холеных пальцах фарфоровую чашку с бергамотовым настоем. Британский дипломат чувствовал себя неуютно среди этой шумной русской уверенности, однако блеск золотого куша перевешивал врожденную чопорность.

— Мы высоко ценим размах русской фантазии, княжич, — сдержанно вставил англичанин, бросая взгляд на своего угрюмого инженера Макферсона, сидевшего в углу с футляром для образцов. — Но джентльмены в Сити верят не посулам, а показаниям манометров. Мистер Макферсон приготовил алмазные коронки и динамометрические весы. Если образцы из забоя покажут хотя бы пятьдесят процентов от заявленной теплоотдачи, Банк Англии откроет консорциуму вторую кредитную линию без лишних проволочек.

— Да хоть на зуб пробуйте, милорд! — добродушно хохотнул Захар, подмигнув Платону Савельевичу, чинно застывшему у переборки с портфелем на коленях. — Землица наша обильная, не обеднеет от пары фунтов породы. Главное — вы карманы пошире держите, когда шахтные паи в цене подскочат!

К полудню состав с шипением стравил пар у временной дощатой платформы, спешно сбитой саперами посреди глухого приладожского урочища.

Едва августейшая свита ступила на устланные красным сукном мостки, как морозный воздух огласился бравурными звуками полкового марша: оркестр Преображенцев грянул медью, а рота почетного караула с карабинами наперевес синхронно взяла на караул, взметнув белые султаны на киверах.

Но взгляды гостей были прикованы вовсе не к гвардейцам.

В полуверсте от насыпи, прямо посреди вековых топей, высилась грандиозная панорама передового промышленного узла, сотворенная темной волей князя Инферно.

Над тайгой вздымались тяжелые клепаные копры главных подъемных шахт, из закопченных труб массивных кирпичных котельных валил густой, тяжелый пар, по чугунным стрелкам дрезины катили вагонетки с черной породой, а в воздухе стоял низкий, вибрирующий гул десятков работающих паровых машин. Каждая балка, каждый заклепанный лист железа и каждый кирпич обогатительной фабрики обладали абсолютной материальной плотностью — иллюзорное созидание древнего рода Ингрийских удерживало форму с чудовищной, математической точностью, пока Захар подпитывал морок биением своего пробужденного ядра.

— Матерь божья… — выдохнул великий князь, прикладывая к глазу золотой бинокль. — За две недели отгрохать такое хозяйство посреди трясины! Натан Всеволодович в Сенате сказывал, будто у тебя тут три шалаша да пара пьяных землекопов, а тут целый Крупповский завод вырос!

— Старались к вашему приезду, государь! — молодцевато гаркнул Захар, ведя гостей по расчищенной дорожке к центральному павильону, где над зевом главной штольни трепетал флаг министерства государственных имуществ. — Работали в три смены при факелах! Тверские мужики топорами махали так, что сосны трещали!

У входа в штольню шотландский инженер Макферсон бросился к первой же вагонетке, извлек из кармана геологический молоток и со всего размаха ударил по выступающему куску иссиня-черного сланца.

Звонкий металлический звук разнесся по площадке. От породы отскочил увесистый осколок, сверкнув на полуденном солнце густыми лазурными прожилками. Шотландец торопливо капнул на скол реактивом из походной склянки, чиркнул огнивом — и минерал мгновенно отозвался чистым, нестерпимо жарким синим пламенем, от которого у стоявших рядом офицеров задымились каракулевые папахи.

— Невероятно… — пробормотал побелевший Макферсон, роняя лупу в снег. — Милорд, плотность теплового потока втрое выше лучшего валлийского угля! Это действительно самородный энергетический концентрат!

Лорд Брэдфорд судорожно сглотнул, забыв про светскую невозмутимость:

— Князь… Захар Натанович! Мы готовы подписать дополнительный протокол на поставку двадцати тысяч пудов прямо сейчас! Именем британской короны!

— Успеется, милорд, — Захар широко улыбнулся, поднимая бокал с шампанским, поданный лакеем. — Сперва прошу высокое собрание к устью главного подъемника! Мы заложим памятный серебряный кирпич в основание первой эксплуатационной скважины!

Великий князь Михаил Николаевич, сияя от гордости за русское предприятие, первым ступил на деревянный помост над шахтным колодцем, принимая из рук Платона Савельевича полированную серебряную лопатку. За ним плотной толпой двинулись послы, свита, чиновники Горного департамента и репортеры столичных газет с блокнотами наперевес.

Захар отстал ровно на пять шагов, небрежно опустив левую руку в карман сюртука. Пальцы княжича коснулись крошечного фиала с адским концентратом.

«Пора закрывать лавочку, господа концессионеры», — усмехнулся про себя бывший архивариус бездны.

В глубине бесконечной ладожской трясины, под многометровым слоем мерзлого торфа и болотных газов, спала заложенная ночью инфернальная искра. Захар лишь слегка сжал волю в кулак, посылая мысленный импульс сквозь пласты земли.

Земля под ногами внезапно вздрогнула.

Сначала это был глухой, утробный рокот, словно проснулся погребенный под илом исполинский зверь. Снег на еловых лапах осыпался белым дождем, а в колодце под ногами великого князя вода мгновенно взбурлила черной маслянистой пеной.

— Что за чертовщина?.. — нахмурился Михаил Николаевич, опуская лопатку.

— Ложись! — рявкнул Захар голосом, в котором прорезалась несокрушимая командирская мощь.

В ту же секунду из вентиляционного шурфа в сотне шагов от помоста с оглушительным, пушечным треском взметнулся столб густого черного дыма, перемешанного с комьями мерзлой глины и обломками бревен. Следом за ним полыхнуло багрово-синее пламя такой силы, что деревянную будку подъемника сдуло, словно сухой лист.

Захар среагировал мгновенно, с филигранным расчетом опытного лицедея. Юноша бросился вперед, сшиб великого князя с ног и накрыл его широкую спину собственным телом, одновременно вскидывая над ними невидимый купол истинного защитного созидания.

Грохот второго взрыва потряс окрестности до самого горизонта.

Торфяные пласты сдетонировали от соприкосновения с адским огнем. Ударная волна колоссальной мощи прокатилась по поляне: тяжелые железные копры с чудовищным скрежетом сложились пополам, кирпичные стены котельных лопнули, осыпаясь градом обломков, а главная штольня с ревом провалилась под землю, увлекая за собой вагонетки, рельсы и подъемные механизмы. Морок таял на глазах, смешиваясь с реальным разрушением — на месте грандиозного завода разверзлась кипящая, бурлящая воронка жидкой грязи, поглощавшая остатки бутафории метр за метром.

Осколок чугунной трубы с визгом прочертил воздух, ударив Захара по плечу — зачарованное сукно Штерна спружинило, но княжич намеренно позволил острому краю рассечь ткань и оставить на коже глубокую царапину, из которой на белоснежный воротник брызнула алая кровь.

Когда грохот стих и над урочищем повисла удушливая тишина, нарушаемая лишь треском горящего лапника да стонами испуганных дипломатов, Захар тяжело поднялся на ноги, тяжело дыша и помогая встать ошарашенному великому князю.

— Ваше высочество… целы? — хрипло, со стоном выдавил юноша, прижимая окровавленную руку к груди.

Михаил Николаевич, чье лицо покрылось слоем сажи, оглядел дымящиеся руины, затем посмотрел на окровавленного спасителя и сгреб Захара в медвежьи объятия, едва не сломав тому ребра:

— Брат! Спас… Богом клянусь, жизнью тебе обязан! Кабы не ты — меня бы этим чугуном пополам перерубило!

— Государь… шахта… — простонал княжич с неподдельным, трагическим отчаянием на породистом лице, глядя на то, как последние остатки подъемника тонут в бездонной торфяной жиже. — Всё погибло… пласты ушли в глубину… реакция распада уничтожила залежи!

Лорд Брэдфорд, вылезая из сугроба с перекошенным от ужаса лицом и потерянным цилиндром, бессмысленно хлопал глазами на кипящее болото, где не осталось даже следа от сказочных рудников.

В этот момент со стороны ближнего перелеска послышались частые винтовочные выстрелы и зычные матерные крики казачьего разъезда.

— Сюда, братцы! Вяжи гадов! Уходят к болоту!

Через пять минут к помосту, вздымая снежные вихри, подлетела полусотня донцов под предводительством Платона Савельевича. Аудитор, чей сюртук был живописно испачкан гарью, а в руке дымился армейский револьвер, спрыгнул с коня и четко, по-военному вытянулся во фрунт перед великим князем:

— Ваше императорское высочество! Диверсанты перехвачены казачьим патрулем при попытке уйти на финскую границу! Оказали ожесточенное сопротивление, четверо уничтожены на месте!

Двое дюжих казаков с глухим стуком бросили на окровавленный снег перед ногами свиты тела тех самых померанских наемников. На мерзлых трупах красовались новенькие темно-синие шинели прусского образца с оловянными пуговицами ландвера.

Платон Савельевич с поклоном протянул великому князю тяжелый кожаный ранец, извлеченный из-под шинели верзилы Крюгера:

— Вещдоки изволите видеть. Электрические детонаторы новейшей системы Круппа с заводскими клеймами Эссена. Шесть неиспользованных пиропатронов берлинского арсенала. И… вот этот пакет, обнаруженный у старшего группы.

Михаил Николаевич вырвал бумаги дрожащими от ярости пальцами. На плотном гербовом бланке с тисненым прусским орлом красовался зашифрованный приказ на безупречном немецком языке за личной подписью начальника берлинского разведывательного бюро: предписывалось любой ценой уничтожить ладожские разработки до ратификации русско-британского соглашения, дабы не допустить энергетической независимости Российской Империи.

Лицо великого князя налилось густой, багровой кровью. Вены на висках августейшей особы вздулись так, словно готовы были лопнуть.

— Пруссаки… — прорычал великий князь, сминая бумагу в пудовом кулаке с такой силой, что хрустнули пальцы. — Подлые, трусливые тевтонские собаки! В спину ударили! На русской земле посмели теракт учинить против особы царствующего дома!

Михаил Николаевич повернулся к остолбеневшему лорду Брэдфорду, ткнув окровавленным пальцем прямо в бледную физиономию британца:

— Видали, милорд?! Вот вам ваша хваленая европейская дипломатия! Канцлер Бисмарк решил похоронить наши державы под одним завалом! Свидетельствую перед вами: это не авария, это объявление тайной войны!

Англичанин, глядя на неопровержимые прусские клейма на детонаторах и изуродованные трупы в форме ландвера, лишь яростно закивал:

— Британская корона не оставит это варварство без ответа, ваше высочество! Лондон объявит дипломатический бойкот Берлину до захода солнца!

— А что до нашего договора… — Захар, бледный, с трагически опущенной головой, шагнул вперед, сжимая окровавленное плечо. — Господа… ввиду уничтожения объекта форс-мажорными обстоятельствами военной агрессии, я признаю соглашение расторгнутым. Синдикат объявит о несостоятельности… я верну вам ваши векселя, милорд… если казна позволит…

— Молчать, князь! — громоподобно оборвал его великий князь, прижимая юношу к груди здоровой рукой. — Никаких возвратов! Ты жизнь за меня положил, собой закрыл царскую кровь! Казна берет все убытки консорциума на себя! Ты национальный герой, Захар! Государь лично пожалует тебе орден Святого Георгия и возместит каждый медный грош, а с проклятых тевтонов мы сдерем три шкуры через военные контрибуции!

Платон Савельевич, пряча в уголках подстриженных усов ледяную усмешку, почтительно наклонил голову, незаметно подмигнув своему молодому господину.

К вечеру того же дня Санкт-Петербург напоминал разворошенный муравейник, готовый разорвать на части любого, кто осмелился заговорить с немецким акцентом.

Экстренные выпуски «Северной пчелы» и «Голоса» расходились из рук мальчишек-газетчиков за тройную цену. Заголовки аршинными буквами кричали на весь Невский проспект: «Варварское покушение на августейшую особу!», «Прусские бомбисты взорвали народное достояние на Ладоге!», «Подвиг юного князя Ингрийского — грудью за Великого Князя!».

На Васильевском острове разъяренные толпы студентов и мастеровых уже громили витрины немецких булочных и колбасных лавок господина Карла Брокгауза. Посольство Пруссии на Исаакиевской площади было взято в плотное кольцо конными жандармами с обнаженными шашками, спасавшими испуганного посланника графа фон дер Гольца от летящих в окна булыжников. Сенат экстренным заседанием наложил секвестр на все счета германских торговых домов, аннулировал концессии силезских заводчиков и предписал всем подданным прусской короны покинуть пределы империи в сорок восемь часов под угрозой каторжных работ.

А в это самое время в угловом кабинете родового дворца Ингрийских на Миллионной улице царил совершенный, безмятежный покой.

Шторы из плотного темно-зеленого штофа были наглухо задернуты, отсекая шум встревоженного ночного города. Единственным источником света служили догорающие угли в камине, бросавшие на наборный паркет тусклые, багровые отблески.

Захар сидел в глубоком кожаном кресле, закинув ноги на полированный пуфик. Правое плечо было туго перебинтовано тончайшим батистом — чистая формальность для столичных репортеров, ибо адская регенерация давно затянула пустяковую царапину без следа. На столике рядом с ним покоился тяжелый сафьяновый портфель, в котором лежали банковские тратты на двенадцать миллионов рублей чистым золотом, навсегда осевшие в карманах синдиката благодаря пункту о форс-мажоре.

Двери неслышно отворились, впуская Платона Савельевича.

Аудитор, напевая под нос веселый мотивчик, поставил на столик поднос с тонко нарезанным лимоном и хрустальным графином темного ямайского рома:

— Докладываю, ваше сиятельство. Голландцы в слезах благодарят провидение за то, что их фрегат не успел войти в устье Невы, и добровольно уступили нам тридцать процентов акций батавских складов в качестве компенсации за моральный ущерб. Лорд Брэдфорд телеграфировал в Лондон о начале морской блокады Данцига. А ваш светлейший родитель, князь Натан, третий час пьет валидол в спальне, не веря, что император подписал указ о пожаловании вам звания флигель-адъютанта вне правил о выслуге лет.

Захар неспешно достал из серебряного портсигара толстую гаванскую сигару, щелкнул ногтем, извлекая крошечный язычок чистого адского пламени, и сладко затянулся.

Густой, терпкий сизый дым медленно поплыл под лепные карнизы потолка, закручиваясь в причудливые, насмешливые спирали.

— Ты прекрасно сработал, Платон, — негромко, с бархатной хрипотцой в голосе произнес княжич, выпуская кольцо дыма в полумрак комнаты. — Померанских парней закопали?

— В лучшем виде, батюшка. На казенном кладбище при монастыре, под номерами, как безымянных каторжников. Никаких следов.

— Вот и славно. Ступай спать, Савельич. Завтра нам предстоит самое утомительное занятие на свете — принимать соболезнования от сенаторов и выбирать, в какой из банков перевести золотые запасы поверженных голландцев.

Аудитор с глубоким, искренним поклоном бесшумно скользнул за дверь, оставив хозяина в абсолютном одиночестве.

Захар откинулся на спинку кресла, прикрыл веки и тихо, утробно рассмеялся в тишину ночного покоя.

Это был смех древней, темной сущности, обведшей вокруг пальца целую империю, ее министров, армию, европейских дипломатов и законы смертной природы. Ни одной шахты не было и в помине. Ни грана ладожского эфира не существовало во всей вселенной. А в сухом остатке — колоссальное состояние, власть над семейным кланом, обожание августейшего дома и геополитический хаос, в пламени которого гибли его конкуренты.

Шалость удалась с поистине дьявольским блеском.

Княжич распахнул глаза.

В непроглядной тьме петербургского кабинета не было видно ни мебели, ни стен, ни занавешенных окон.

Лишь две бездонные, насмешливые бездны — горящие ровным, жутким медно-янтарным огнем Инферно — хищно мерцали сквозь клубы табачного дыма, любуясь тем, как красиво горит этот глупый, доверчивый и бесконечно прекрасный смертный мир.