В закрытом кабинете Голландского купеческого собрания на Галерной улице пахло крепчайшим можжевеловым женевером, сырым балтийским туманом и дорогим виргинским табаком.

За тяжелым дубовым столом, покрытым зеленым сукном и заваленным картами океанских течений, сидели двое почтенных господ, чьи фамилии в Амстердаме и Роттердаме открывали двери любого банкирского дома.

Минхер Корнелиус ван Хоутен, полномочный эмиссар Нидерландской Ост-Индской ассоциации и акционер Зондских факторий, был похож на старого матерого моржа. Массивный, с тройным подбородком, покоящимся на белоснежном гофрированном воротнике по амстердамской моде, он потягивал из длинной глиняной трубки горький дым и мелкими водянистыми глазками буравил сидевшего напротив человека. Рядом с ним нервно перебирал золотые брелоки на шелковом жилете его младший компаньон, герр Дирк ван дер Билк, представлявший интересы вест-индских сахарных монополий.

Оба голландца привыкли считать русских варварами в собольих шубах, с которыми можно торговать бусами за меха, однако господин, разложивший перед ними гербовые акты, в рамки колониальных представлений не укладывался категорически.

Барон Платон Савельевич фон Ольденборг сидел с безупречной выправкой прусского фельдмаршала, положив сильные, гладкие руки на черную кожу аудиторского гроссбуха. Серебристая грива его волос была уложена волосок к волоску, а в холодных серых глазах плескалась такая смесь надменности и бухгалтерского садизма, от которой у ван Хоутена уже двадцать минут под ложечкой противно ныло.

— Позвольте, барон, — сипло выдавил толстый голладец, протирая шелковым платком побагровевшую шею. — Четыре миллиона гульденов золотом за право исключительной навигации по северным широтам — это неслыханная дерзость! Британская Ост-Индская компания за меньшие деньги держит половину бенгальских факторий! Сибирь скована трехметровым торосом десять месяцев в году, там белые медведи дохнут от стужи! Какая к черту сквозная проводка караванов до Кантона за двенадцать суток?!

Платон Савельевич медленно, с легким сухим щелчком захлопнул папку. Взгляд преобразившегося стряпчего стал острее бритвы.

— Минхер ван Хоутен, если ваша почтенная компания желает и дальше возить перец и гвоздику вокруг Мыса Доброй Надежды целых полгода, теряя треть клиперов в штормах и выплачивая британскому адмиралтейству поборы за проход Малаккского пролива — воля ваша. Карета подана, швейцар вернет вам галоши у подъезда. Мы передадим концессию лорду Брэдфорду. Англичане, в отличие от амстердамских лавочников, умеют отличать мировую монополию от розничной торговли треской.

Дирк ван дер Билк испуганно дернул старшего за локоть:

— Корнелиус, погоди сердиться… Ежели бритты заберут северный маршрут, наш чайный синдикат обанкротится к осени! Их пароходы придут в Гавр на три месяца раньше наших!

— Вот именно, герр Дирк, — Платон лениво откинулся на спинку резного кресла, крутя на пальце массивный перстень с гранатом. Голос бывшего мелкого стряпчего звучал густым, властным баритоном истинного финансового хищника, выдрессированного в преисподней. — Англичане заберут всё. А вы останетесь со своими парусниками считать гроши на амстердамской набережной. Условия синдиката неизменны: четыре миллиона золотом в качестве невозвратного задатка за право учреждения Торгового дома «Ост-Норд» и передача нам пятидесяти процентов акций ваших батавских складов в обеспечение топливных контрактов.

— Но где доказательства существования этого вашего… как его… ледяного эфира? — взревел ван Хоутен, стукнув кулаком по столу. — Где гарантии, что мы не покупаем морозный туман над Новой Землей?!

В темном углу кабинета, где до этого момента в глубоком бархатном кресле молча курил Захар, послышался негромкий, бархатный смешок.

Княжич легко поднялся на ноги. Зачарованный сюртук графитового оттенка обрисовал хищную фигуру, а при его приближении к столу пламя свечей в медных канделябрах внезапно присело, окрасившись в тревожный сапфировый цвет.

Захар остановился у плеча своего аудитора, оперся ладонями на спинку кресла Платона и насмешливо посмотрел на голландцев. В медово-янтарных глазах демона лениво кружились крошечные искры, от взгляда которых у обоих коммерсантов пересохло во рту.

— Вы требуете доказательств у тех, кто держит в руках ключ от ледяных врат империи, господа? — негромко произнес княжич. — Что ж. Купцы имеют право пощупать свой товар.

Захар небрежно вынул из жилетного кармана круглую хрустальную склянку размером с грецкий орех, оправленную в черненое серебро. Внутри сосуда лениво переливалась густая, лазурная жидкость, от которой сквозь толстое стекло исходило легкое, пульсирующее сияние.

На самом деле внутри флакона плескалась обычная подкрашенная медным купоросом колодезная вода, но в ладонях владыки Инферно иллюзорное созидание творило вещи, недоступные человеческому пониманию. Захар насытил жидкость микроскопической долей первозданного адского жара, завязав его в плотный морозный узел силой мысли.

Он откупорил притертую пробку.

Воздух в кабинете мгновенно остыл градусов на десять. По шерстяному сукну стола во все стороны побежали тонкие иглы настоящего белого инея, а от горлышка склянки повалил густой, белый, клубящийся пар с резким запахом грозового озона.

— Это — кристаллизованный концентрат эфирного пламени Полярного разлома, — Захар капнул одну-единственную крошечную капельку на медную пепельницу, стоявшую перед ван Хоутеном.

Ш-ш-ш-их!

Капля не испарилась. Она взорвалась беззвучной, ослепительной вспышкой чистого синего огня. Металлическая пепельница толщиной в палец на глазах остолбеневших голландцев мгновенно раскалилась до вишневого свечения, а затем просто поплыла, растекаясь по сукну лужицей жидкой меди. При этом ни капли дыма, ни запаха гари в комнату не выделилось — чистейшая, запредельная теплоотдача невероятной плотности.

Ван Хоутен вскочил с места с такой прытью, что опрокинул тяжелый дубовый стул. Длинная трубка выпала из его рта, расколовшись о паркет.

— Боже правый… — прошептал Дирк ван дер Билк, боясь поднести ладонь к оплавленной меди. — Пять капель такой субстанции в паровой котел — и ледокольный фрегат пойдет сквозь вечные льды Карского моря, как горячий нож сквозь голландское масло!

— Именно так, минхер, — княжич с тихим щелчком вернул пробку на место и спрятал флакон обратно в карман. — Тридцать тысяч верст северного пути превращаются в увеселительную прогулку. Пока британцы платят султанам за проход караванов и чинят паруса, ваши суда за две недели доставят пряности в Кронштадт, а оттуда по новой чугунке — прямо на рынки Вены, Берлина и Парижа. Вы снимете сливки со всей европейской торговли.

Захар слегка наклонился над столом, заглянув ван Хоутену прямо в дрожащие зрачки:

— Но формула стабилизации эфира принадлежит лично мне. И месторождения находятся на землях, Высочайше пожалованных дому Ингрийских. Если контракт не будет скреплен вашими подписями через десять минут, завтра утром образцы этого состава лягут на стол посланника ее величества королевы Виктории. Решайте. Кто вы сегодня — владыки морей или разорившиеся поставщики селедки?

Жадность, спаянная со священным ужасом перед британским превосходством, сокрушила последние барьеры голландского благоразумия. Перед глазами ван Хоутена закружились миллионные дивиденды, золотые горы амстердамского казначейства и полный разгром проклятых лондонских конкурентов.

— Мы согласны! — хрипло выдохнул старший купец, вытирая мокрый лоб. — Четыре миллиона золотом… векселями банка Нидерландов с гарантией королевского казначейства! Мы подписываем!

— Не так быстро, любезный Корнелиус, — в игру вновь вступил Платон, и в его голосе зазвучали нотки голодного волка, загоняющего добычу в капкан. Стряпчий выдвинул перед носом голландца пухлый договор, скрепленный сургучными орлами. — Пункт четырнадцатый, параграф «Б». Ввиду чрезвычайной важности предприятия, синдикат требует предоплату золотой монетой наличными в течение сорока восьми часов в Санкт-Петербургский монетный двор.

— Но доставка монеты… фрахт… — забормотал Дирк.

— Золото уже находится в гавани Кронштадта, на борту вашего фрегата «Виллем Оранский», — Платон хищно осклабился, перелистнув страницу и показав таможенную опись. — Не прикидывайтесь нищими, господа. Вы привезли этот металл, надеясь скупить за бесценок уральские рудники сенатора Ингрийского. Но рудники теперь наши, а ваше золото пойдет на оплату ладожского воздуха. И еще одно: все судебные споры по исполнению договора подлежат исключительному рассмотрению в Правительствующем Сенате Российской Империи, без права обращения в международный арбитраж в Гааге.

Голландцы переглянулись. Пункт был кабальным, форменным ошейником с шипами: судиться с русским князем в русском Сенате, где заседал его родной батюшка, было равносильно добровольной явке на плаху. Но образ синей вспышки и видение монополии затмили остатки рассудка.

— Давайте перо, — обреченно просипел ван Хоутен, опускаясь на колени прямо перед столом, чтобы поднять стул.

Скрип гусиных перьев по гербовой бумаге звучал как музыка сфер для архивариуса Инферно.

Когда последние подписи легли на пергамент, а тяжелая сургучная печать запечатала сделку века, Захар бросил быстрый взгляд на своего стряпчего. Платон Савельевич держался с холодной, высокомерной грацией истинного вершителя судеб, аккуратно складывая подписанные тратты на предъявителя в сафьяновый портфель.

— Распоряжение на таможню Кронштадта отправьте немедля, минхер, — небрежно бросил Платон, поднимаясь из-за стола и поправляя платиновую булавку в галстуке. — Разгрузка золота начнется на рассвете под конвоем гвардейских саперов. Если к полудню хоть один ящик с червонцами задержится на рейде — неустойка составит десять процентов в сутки. Честь имею кланяться.

Ошеломленные голландцы лишь молча склонили головы, провожая двух хищников взглядами кроликов, чудом уцелевших в волчьей пасти.

Когда тяжелая карета вырулила с Галерной улицы на набережную, где морозный ветер с залива вздымал снежные вихри вокруг гранитных парапетов, Захар откинулся на бархатные подушки и весело, от души расхохотался.

Смех княжича раскатился по салону экипажа, заставив хрустальные граненые шторки тихо зазвенеть.

— Платон, черт тебя дери, это было великолепно! — Захар хлопнул стряпчего по плечу. — «Передадим концессию лорду Брэдфорду»! «Галоши у подъезда»! Ты где нахватался этой разбойничьей стати, старый лис?

Помолодевший Платон Савельевич позволил себе тонкую, сдержанную усмешку, поглаживая бобровый воротник пальцами, не знавшими больше старческой дрожи:

— Дык у вас и учился, ваше сиятельство. Тридцать лет по приказным палатам штаны протирал, на мелких взятках сидел да боялся каждого коллежского асессора. А нынче понял: столичный миллионщик от ярмарочного дурака отличается только ценой сюртука да масштабом собственной глупости. Надави на жадность, помани чужим золотом — и он сам тебе шею в петлю сунет, да еще и приплатит за мыло с веревкой.

— Четыре миллиона чистым золотом за дырку от бублика, — Захар с удовольствием закурил толстую пахитоску, выпуска сизое кольцо в темное стекло кареты. — Никаких ледоколов нет, никакого полярного эфира в природе не существует, а через неделю эта капля купороса в пепельнице выветрится без остатка.

— А когда весной голландские клиперы придут в Архангельск за проводкой сквозь торосы? — с лукавым прищуром поинтересовался аудитор.

— А к весне, Савельич, мы с тобой выкупим на эти четыре миллиона весь контрольный пакет Балтийского пароходства, объявим форс-мажор в связи с необычайной суровостью полярной зимы и предложим нашим голландским друзьям реструктурировать их долг через поставки цейлонского чая с дисконтом в тридцать процентов.

Захар осклабился, выпустив струйку дыма сквозь зубы:

— Запомни, Платон: в настоящем капитализме главное — не товар. Главное — уметь продавать чужие надежды по цене золотых слитков, а чужие страхи обращать в пожизненную ренту. Поворачивай на Дворцовую. Пора навестить Английский клуб. Говорят, сегодня там собираются министры, а у меня как раз осталось немного свободного времени, чтобы объяснить им новые правила движения государственных денежных потоков.

К полуночи метель над Невой разгулялась в полную силу, завывая в печных трубах и швыряя пригоршни жесткой ледяной крупы в высокие зеркальные окна особняка на Миллионной.

В доме стояла та особенная, притихшая тишина, какая обычно воцаряется в крепости за час до неизбежной капитуляции гарнизона. Дворовые мужики и лакеи ходили на цыпочках, стараясь не скрипеть половицами, а старый швейцар у парадных дверей крестился на каждый шорох, поминая вполголоса всех святых мучеников. Весть о том, что старый князь Натан Всеволодович заперся в кабинете и подписал отречение от заводов, а молодого барина Захара признали полновластным распорядителем казны, успела облететь все подвалы и девичьи светлицы.

Захар неспешно поднялся по парадной лестнице, сбрасывая на руки подскочившему слуге тяжелую шинель на бобровой подкладке. Зачарованный сюртук хранил сухое, мягкое тепло, прогоняя промозглую сырость петербургской ночи, а в жилах после удачной сделки с голландцами приятно и мерно гудела свежая мана.

Княжич намеревался пройти в бильярдную, выпить рюмку рябиновки на коньяке и изучить вечернюю почту, но стоило ему миновать анфиладу малой картинной галереи, как из темноты бокового коридора дохнуло тяжелым, сивушным смрадом перегара и запахом дешевого армейского йода.

— А-а, явился, сучий потрох… благодетель наш ладожский… — раздался хриплый, налитый ядом голос.

Из полумрака, тяжело опираясь плечом о дубовую резную раму фамильного портрета, вывалился Мстислав.

Зрелище старший отпрыск дома Ингрийских представлял собой прежалостное. Переносицу бывшего первого щеголя полка пересекала грубая холщовая повязка, сквозь которую сочилась бурая сукровица, под обоими глазами налились чудовищные иссиня-черные фонари, делавшие его похожим на побитого ярмарочного фигляра. Офицерский мундир висел нараспашку, без единой серебряной пуговицы — их еще утром срезал лекарь, вправляя вывихнутое плечо, — а в здоровой левой руке гвардеец сжимал ополовиненную бутыль дешевого ординарного коньяка.

Мстислав едва держался на ногах. Поврежденное колено подворачивалось, и при каждом шаге конногвардеец скрипел зубами от боли, но в затуманенных алкоголем и злобой глазах полыхала слепая, безумная ярость загнанного в угол зверя.

— Ты думал, всё, щенок? — Мстислав сделал нетвердый шаг вперед, брызгая слюной сквозь разбитые в кровь губы. — Думал, папашу-маразматика бумажками застращал, на колени поставил, так теперь тебе весь Петербург под ноги ляжет?! Да я твою душу наизнанку выверну, выродок приказной! Ты у меня кровью харкать будешь, пока все рудники обратно не перепишешь, блядское отродье!

Захар даже не замедлил шага. Трость черного дерева мерно постукивала по наборному паркету, отмеряя дистанцию. На бледном породистом лице княжича не дрогнул ни один мускул; он окинул шатающегося брата тем ленивым, брезгливым взором, каким хозяин псарни оглядывает бешеного кобеля перед тем, как отдать команду пристрелить его на заднем дворе.

— Тебе лекарь велел в постели лежать и лед к затылку прикладывать, братец, — негромко проронил Захар. — А ты вместо этого лакаешь спирт впотьмах и пачкаешь родовой паркет своими кровавыми соплями. Иди проспись, Мстислав. Твой лай сегодня звучит слишком жалко даже для конюшни.

Слова полоснули гвардейца больнее кавалерийской сабли. Осознание того, что его, грозу столичных бретеров и надежду фамилии, больше не боятся и даже не считают за человека, сорвало последние остатки офицерского рассудка.

Мстислав с диким матерным рыком размахнулся и швырнул тяжелую хрустальную бутыль прямо в голову брату. Стекло со свистом рассекло воздух, но Захар даже не моргнул: за пол-аршина до его лица воздух сгустился в прозрачную ледяную линзу, бутылка с глухим треском отскочила от невидимого щита и разлетелась на тысячи сверкающих осколков, залив стену вонючей коричневой жижей.

— Не уйдешь, падла! — взвизгнул старший брат, срывая с шеи скомканный батистовый платок и швыряя его под ноги Захару. — Завтра в шесть утра на Волковом поле! До смерти! Слышишь ты, трус чахоточный?! На пистолетах в пять шагов через платок, без секундантов и без дурацкого благородства! Я лично тебе башку прострелю и в канаву выброшу, чтобы дворовые свиньи твои потроха сожрали!

Захар остановился.

Он медленно повернул голову, разглядывая упавший на ковер платок, а затем перевел взгляд на Мстислава. В янтарных зрачках юноши больше не было светской скуки. Из глубины глазниц на ошалевшего от злобы офицера дохнуло таким черным, древним, могильным холодом, что хмель из головы гвардейца выветрился в одну секунду, сменившись липким первобытным ужасом.

— Дуэль? — переспросил Захар. Голос его звучал тихо, почти шепотом, но в тишине галереи этот шепот раздавался громоподобным эхом, заставляя хрусталь в люстрах мелко звенеть. — Ты всерьез полагаешь, кусок полкового мяса, будто благородный князь преисподней станет марать порох ради такого червя, как ты? Дворянские правила писаны для людей, Мстислав. А с бешеными псами разбираются совсем иначе.

Захар не стал делать выпад. Он просто шевельнул пальцами правой руки.

Тяжелая гравитационная волна, спрессованная чистой демонической волей, обрушилась на плечи Мстислава с мощью сорвавшегося крепостного колокола.

Офицер охнул, его колени подломились сами собой, и он с чудовищным грохотом рухнул на колени прямо на битое стекло и разлитый коньяк. Осколки впились в ткань панталон, разрезая кожу, но встать Мстислав не мог: невидимая ладонь чудовищной силы давила на его шею и плечи, расплющивая тело по полу и выжимая воздух из легких.

Захар подошел вплотную. Подошва начищенного сапога опустилась на здоровую правую кисть гвардейца, прижав пальцы к паркету.

— Ты смел поминать мою мать? — вкрадчиво поинтересовался княжич, слегка увеличивая нажим.

Раздался сухой, отвратительный хруст ломающихся фаланг.

Мстислав зашелся в беззвучном вопле, запрокидывая голову назад и хватая ртом воздух, но голосовые связки свело параличом — адский морок Захара надежно запер крик в его собственной гортани, заставляя захлебываться болью в абсолютной тишине. Из глаз старшего брата брызнули слезы, лицо побагровело, жилы на шее вздулись толстыми канатами.

— Ты думал, что золотые эполеты дают тебе право решать, кому жить, а кому гнить на нарах? — Захар наклонился ниже, и Мстислав почувствовал, как от дыхания брата исходит сухой жар горящей серы, от которого пересыхает во рту. — Ты пустое место, Мстислав. Досадная ошибка сенаторского семени. Ты промотал три состояния, ни разу в жизни не заработав даже медного пятака собственным умом. Ты трус, способный избивать только умирающих юношей и дворовых девок.

Княжич убрал ногу с изувеченной руки брата, ухватил его за воротник расстегнутого мундира и одним слитным, нечеловечески мощным рывком вздернул стокилограммового верзилу на ноги, припечатав лопатками к холодной мраморной пилястре.

Мстислав повис, беспомощно суча ногами в воздухе. Его пальцы тщетно пытались разжать хватку тонкой руки Захара, затянутой в лайковую перчатку, но эта рука держала его как стальной капкан.

— Смотри на меня, — скомандовал демон.

Глаза Захара распахнулись во всю ширь, и Мстислав заглянул в саму преисподнюю.

Перед его мысленным взором пронеслись бесконечные равнины черного базальта, реки кипящего свинца и миллионы грешных душ, насаженных на раскаленные пики, среди которых он отчетливо увидел самого себя — разорванного на куски, лишенного кожи, вечно вопящего в бездонной пустоте под насмешливым взглядом того самого существа, которое сейчас держало его за горло в петербургском особняке.

Рассудок гвардейца надломился. Гордость, спесь, родовая честь — всё это рассыпалось в прах перед лицом абсолютного потустороннего кошмара.

Штаны Мстислава мгновенно потемнели от позорной горячей влаги, по ногам потекло, источая едкий запах мочи, а по щекам офицера покатились крупные, безудержные слезы животного, бабьего ужаса.

— Не надо… — с трудом разжимая онемевшие губы, прохрипел старший брат, мелко трясясь всем телом. — Пощади… Захарушка… братик… не убивай…

— Братик? — Захар презрительно скривил губы и с размаху влепил офицеру звонкую, унизительную пощечину наотмашь. Звук удара хлестнул по галерее как пистолетный выстрел. — Теперь я тебе братик, шваль полковая?

Княжич разжал пальцы. Мстислав мешком повалился на пол, поджимая сломанную руку к животу и скуля от унижения и боли.

Захар вынул из кармана шелковый платок, демонстративно обтер пальцы от пыли и бросил испачканный батист прямо на мокрую от мочи грудь поверженного наследника:

— А теперь слушай мой приказ, собака. Вставай на четвереньки.

Мстислав, всхлипывая и размазывая кровавую юшку по разбитому подбородку, покорно, не смея поднять глаз, встал на карачки, опираясь на локоть здоровой руки и волоча сломанную ногу.

— Ползи, — Захар легонько пнул его носком сапога под зад, направляя в сторону лестницы. — Ползи наверх, на третий этаж, прямо в кабинет к нашему дражайшему родителю.

Гвардеец, скуля и оставляя за собой мокрый темный след на фамильном паркете, пополз по коридору, цепляясь здоровыми пальцами за ковры.

Захар неторопливо шел следом, мерно постукивая тростью и комментируя каждый метр этого позорного шествия:

— Живее перебирай мослами, братец! На плацу ты куда бодрее шпорами звенел перед девками! Ползи и передай сенатору слово в слово: ежели его любимый сынок еще хоть раз откроет свою вонючую пасть в мою сторону или попадется мне на глаза в черте столицы — я не стану ломать ему пальцы. Я сожгу его душу прямо в его бренном теле, а пепел скормлю полковым кобылам.

Мстислав, всхлипывая и хрипя от невыносимой боли в раздробленной кисти, метр за метром преодолевал ступени парадной лестницы, подметая мрамор полами разорванного чекменя.

На площадке второго этажа испуганно жались к стенам дворецкий и двое лакеев. Увидев блестящего гвардейского офицера, ползущего на брюхе в собственных нечистотах и умоляющего о пощаде, слуги в благоговейном ужасе опускали головы, боясь даже вздохнуть.

Наконец, Мстислав доскребся до массивных дубовых дверей сенаторского кабинета и ткнулся лбом в нижнюю филенку, пуская кровавые слюни.

— Открывай, — скомандовал Захар, стоя позади на три ступени ниже.

Двери распахнулись изнутри. На пороге возник сенатор Натан Всеволодович в расстегнутом домашнем шлафроке, со свечой в руке. Старик окинул взглядом ползущее у его ног окровавленное, мокрое чучело, в котором с трудом угадывался блестящий капитан Конного полка, и поднял побелевшие от ужаса глаза на младшего сына.

— Захар… что это значит?.. — севшим, дрожащим голосом выдохнул старый князь.

— Принимайте посылку, батюшка, — с ослепительной, ледяной улыбкой произнес княжич, крутанув трость в пальцах. — Ваш старший орел изволил объесться белены и требовал сатисфакции. Я избавил его от необходимости вставать к шести утра на мороз. Упакуйте этот мусор в закрытые дроги и отправьте в Олонецкую глушь первым же утренним обозом. Ежели к полудню его дух все еще будет присутствовать в этом доме — я аннулирую соглашение о вашем пожизненном пенсионе и выброшу вас обоих на улицу голыми.

Сенатор судорожно сглотнул, прижав руку к ноющему сердцу, и молча, не смея возразить ни единого слова, отступил назад, давая изувеченному сыну вползти в комнату.

Двери кабинета захлопнулись с глухим, похоронным стуком.

Захар поправил манжеты сорочки, повернулся к остолбеневшему дворецкому и спокойным, будничным тоном распорядился:

— Карл, вели дворовым вымыть лестницу щелоком с лавандовым мылом. Не люблю, когда в доме пахнет чужим страхом и солдатским потом. И подайте мне в малую гостиную крепкого черного кофе. Ночь выдалась на редкость хлопотной, а завтра нас ждут великие дела на Санкт-Петербургской бирже.

Запах свежесваренного турецкого кофе, сдобренного кардамоном и каплей ямайского рома, приятно разбавлял застоявшийся дух старого дубового кабинета на втором этаже.

После семейных баталий и позорного изгнания старшего брата дворец наконец погрузился в тревожную, чуткую дремоту. Слуги боялись даже шевельнуться в людских комнатах, сенатор отпаивался ландышевыми каплями за запертыми дверями опочивальни, а в малой угловой гостиной, выходившей балконом в заснеженный сад, горело лишь несколько тонких восковых свечей.

Захар сидел у пылающего камина в расстегнутом бархатном жилете, не спеша потягивая черное варево из тонкой мейсенской чашки и перелистывая свежие сводки биржевых маклеров. Часы на бронзовой каминной полке неслышно отсчитали половину третьего пополуночи, когда тяжелая балконная рама едва заметно вздрогнула.

Звук был тоньше мышиного скрежета, однако слух древнего владыки бездны уловил малейшее колебание эфира.

Застекленная дверь, выходящая на открытую террасу над вековым садом, бесшумно отворилась. Ледяной балтийский сквозняк всколыхнул тяжелые парчовые портьеры, бросив на персидский ковер пригоршню сухих колючих снежинок, и в комнату, точно сотканная из ночной тьмы тень, скользнула гибкая фигура.

Незваная гостья двигалась с кошачьей, почти невероятной для столичной барышни сноровкой. Черный бархатный плащ с глубоким капюшоном надежно укрывал ее силуэт, мягкие сапожки из тончайшей замши не издавали ни единого шороха по паркету, а в руке темнела тонкая стальная отмычка, которой девица ловко вскрыла сложный английский шпингалет. Она проскользнула вдоль книжных шкафов, затаив дыхание и выжидая, пока хозяин дома шевельнется.

Захар даже не повернул головы, продолжая рассматривать котировки ладожских облигаций.

— Лидочка, карабкаться по чугунной решетке зимнего сада на второй этаж в трехградусный мороз ради чашки кофе — это похвальное рвение, но совершенно излишнее для княжны с пятисотлетней родословной, — негромко произнес княжич, отпивая глоток. — Вы бы хоть перчатки надели, прелесть моя. Ваши точеные пальчики наверняка окоченели, пока вы ковырялись в моем замке.

Тень за портьерой замерла, а затем из-под капюшона донеслось прерывистое, сердитое фырканье.

— Дьявол… Вы не человек, Ингрийский, вы истинный бес, — послышался знакомый звонкий голос, в котором звенела гремучая смесь обиды, шальной отваги и возбуждения.

Тонкие руки сбросили капюшон, и тяжелый соболий плащ соскользнул на ковер мягкой волной.

Захар обернулся и с нескрываемым, ленивым эстетическим удовольствием окинул ночную гостью долгим взглядом.

Лидия Вяземская явно собиралась на этот ночной приступ не как благопристойная дворянка, а как куртизанка высшего полета. Под плащом на ней оказалось платье из тончайшего, струящегося темно-изумрудного шелка, крой которого заставил бы столичного архиепископа слечь с апоплексическим ударом. Лиф держался на честном слове и двух крошечных золотых застежках, практически полностью обнажая алебастровые полушария высокой девичьей груди, а разрезы подола при каждом шаге распахивались до самой талии, являя взору длинные, безупречные ноги в паутине черных чулок на тугих кружевных подвязках.

Глаза княжны горели лихорадочным зеленым огнем, на щеках после мороза играл сочный румянец, а припухшие губы нервно вздрагивали.

— Вы велели ждать до полудня у Гостиного двора, — девушка подошла к креслу, ступая бесшумно, и остановилась в полушаге, с вызовом заглядывая юноше в глаза. — А я не пожелала ждать. После того, что вы сотворили со мной в ложе Мариинки, я не смогла просидеть в своей девичьей светлице и трех часов. Горничную напоила маковым отваром, конюху сунула золотой за молчание, перелезла через забор вашей усадьбы и явилась сама. Довольны, чудовище?

— Я восхищен, Лидочка, — Захар поднялся на ноги, и его взгляд скользнул по ее телу с такой обжигающей тяжестью, что у княжны задрожали коленки. — Из вас вышла бы превосходная наемная воровка где-нибудь в кварталах старого Киото. Но наряд… признаться, этот шелк слишком долго разлучает меня с тем, ради чего вы так усердно морозили носик на моем балконе.

Княжич протянул руку и легко потянул за тонкий золотой шнурок на ее плече.

Ткань с тихим шелестом соскользнула вниз, рассыпавшись зеленым озером у ног княжны. Лидия осталась стоять посреди гостиной абсолютно нагой, если не считать тонких полосок черного кружева чулок и бриллиантовых сережек в ушах, дрожа от сладкого стыда и жадного ожидания в янтарных отблесках каминного пламени.

Захар не стал спешить. Демоническое искусство обольщения требовало изысканной, неторопливой прелюдии, растягивающей предвкушение до предела возможного.

Он подхватил с круглого столика хрустальный графин с золотистым венгерским токаем и серебряную вазочку с крупным, налитым солнцем южным виноградом без косточек. Усадив обнаженную красавицу на широкую оттоманку, застеленную пушистыми рысьими шкурами, княжич опустился рядом.

— Начнем с согревания замерзшей грешницы, — улыбнулся Захар, приподняв графин.

Тонкая струйка густого, пахнущего медом и пряностями вина полилась прямо на ее губы. Лидия жадно приоткрыла рот, ловя капли языком, но часть сладкой влаги сорвалась с ее подбородка и потекла вниз по шее, задерживаясь в ложбинке между вздымающимися грудями.

Захар припал губами к ее шее, медленно, с тягучим наслаждением слизывая вино с ее бархатной кожи, опускаясь к упругим холмам и жадно захватывая ртом распухшие вишневые соски.

Девушка застонала, запустив пальцы в его густые темные волосы, выгибаясь всем телом навстречу этим горячим, сводящим с ума ласкам. Следом он взял крупную, прозрачную ягоду винограда, положил ее Лидии на язык и накрыл ее рот глубоким, пьянящим поцелуем, раздавливая мякоть зубами, делясь сладким соком пополам с винными парами.

— Господи… Захар… какой же вы сладкий яд… — шептала она в бреду, когда его пальцы скользнули вниз по ее животу, заставляя мышцы сладостно сжиматься. — Я не могу больше… возьмите меня… умоляю, возьмите прямо сейчас!

— Терпение, моя прелестная воровка, — оскалился демон, и в глубине его зрачков заплясали медные спирали первозданного огня. — Настоящая ночь только начинается, а этот дом слишком велик, чтобы оставлять его углы без внимания.

То, что началось на рысьих шкурах у камина, вскоре выплеснулось за пределы малой гостиной, превратив старинный особняк Ингрийских в арену дикого, ненасытного разгула.

Захар не знал усталости; его инфернальная природа, напитанная страстью и пороком, требовала постоянного движения и новых вспышек чувственного огня. Он взял Лидию на массивном письменном столе из карельской березы прямо среди карт и биржевых реестров, сминая гербовые бумаги и заставляя девушку кричать в подушку, пока бронзовые чернильницы звенели в такт его мощным толчкам.

Не давая княжне опомниться от первой сокрушительной разрядки, юноша подхватил ее на руки и вынес в широкую анфиладу полутемной картинной галереи. Там, под строгими, осуждающими взорами нарисованных на холстах предков-сенаторов, он прижал ее спиной к холодному мрамору консольного столика, заставив обвить ногами свой пояс. Лидия захлебывалась собственными стонами, эхом раскатывавшимися под высокими лепными сводами, сходя с ума от контраста между ледяным камнем под лопатками и расплавленным, обжигающим жаром, исходившим от плоти ее мучителя.

К четырем часам утра они оказались в бильярдной на третьем этаже.

Захар разложил изнемогающую от страсти княжну прямо на тяжелом зеленом сукне стола, раздвинув ее стройные бедра между угловыми лузами. Слоновые шары с глухим стуком раскатывались в стороны от их бешеного ритма. Демоническая магия струилась сквозь пальцы князя, проникая в каждую клеточку девичьего тела, подстегивая ее нервы, не позволяя чувствам притупиться ни на секунду. Лидия испытывала оргазм за оргазмом — короткие, болезненно-сладкие судороги сменялись глубокими, изнуряющими волнами восторга, от которых темнело в глазах и перехватывало дыхание.

Она стонала, царапала ногтями дорогое сукно, молила его остановиться, но тут же сама жадно подавалась навстречу каждому новому движению, не в силах разорвать эту порочную, дьявольскую связь.

Когда за высокими стрельчатыми окнами невская ночь начала бледнеть, уступая место холодному серому рассвету, они вернулись к догорающему камину малой гостиной.

Лидия лежала на персидском ковре среди разбросанных подушек, не в силах даже пошевелить пальцем. Ее прекрасное тело лоснилось от пота и капель пролитого вина, светлые кудри спутались, рассыпавшись по плечам, а на бархатной коже бедер и груди алели следы жадных поцелуев и укусов. Девушка прерывисто, тяжело дышала, глядя на стоящего над ней Захара затуманенными, полными слез глазами.

— Пощадите… — едва слышно, разбитым шепотом простонала княжна, судорожно сжимая край брошенного плаща и пытаясь прикрыть дрожащую грудь. — Господин мой… молю вас… я больше не выдержу ни вздоха… Я умру прямо на этом ковре…

Захар стоял перед ней, свежий, собранный и полный сил, словно после освежающей утренней прогулки по морозному бульвару. На его бледном лице играла ленивая, хищная улыбка истинного победителя.

Он опустился на одно колено, провел кончиками пальцев по ее влажной щеке, смахивая слезинку, и мягко коснулся губами ее разбитых губ:

— Ты прекрасно держалась, Лидочка. Для смертной барышни в тебе таится удивительно глубокий родник истинного огня.

Княжич поднял с пола соболий плащ, заботливо укутал обессиленную девушку в дорогой мех и легко подхватил ее на руки, прижимая к груди.

— Поспи, моя маленькая разбойница. Через пару часов я велю запрячь закрытые сани и лично доставлю тебя к черному ходу твоего особняка, пока твои маменька с папенькой не подняли на ноги весь полицейский департамент. Ты заслужила свой отдых.

Лидия прижалась щекой к его груди, слушая мерный, глухой стук его сердца, и мгновенно провалилась в глубокий, безмятежный сон, окончательно признав над собой безраздельную власть князя преисподней.