В подвальных архивах Департамента герольдии и личных дел Правительствующего сената пахло полуторавековой бумажной пылью, мышиным пометом и сырым невским известняком.

Сюда редко заглядывали даже младшие архивариусы: бесконечные стеллажи красного дерева, забитые пухлыми папками под серыми тесемками, хранили в себе биографии сотен чиновников, чьи следы затерялись в степях, на Кавказе или в балтийских приморских туманах.

Титулярный советник Чмыхов, плешивый человечек в засаленном зеленом сюртуке с оловянными пуговицами, сидел за конторкой под слеповатой керосиновой лампой и судорожно макал перо в чернильницу. Руки старого архивного крота ходили ходуном, а глаза неотрывно косились на угол стола, где высилась аккуратная стопка золотых полуимпериалов, придавленная тяжелым перстнем с черным агатом.

— Вы точно изволите помнить, Порфирий Кузьмич, что формуляр барона фон Ольденборга так и не был закрыт по первой категории? — мягко, с вкрадчивой лаской в голосе осведомился Захар, прислонившись плечом к пыльному архивному шкафу и лениво постукивая тростью по половицам.

— К-как не помнить, ваше сиятельство… — заикаясь, просипел Чмыхов, промокая пот со лба рукавом. — Платон Савельевич барон фон Ольденборг, коллежский советник и специальный ревизор Лифляндской казенной палаты. Семь лет назад был командирован тайной экспедицией в Ревель для вскрытия контрабандных складов английского сукна. Пароход ихний в шторм попал, команду выловило береговое ведомство, а барон пропал без вести. Тела не сыскали, пенсиону вдове не назначали, так дело под литерой «Омега» в подвешенном состоянии и пылится. Ни жив, ни мертв по ведомостям.

— Вот и славно, — княжич шевельнул пальцами, и тонкая струйка багрово-черного пламени Инферно неслышно скользнула по пожелтевшим страницам открытого формулярного списка.

Огонь не сжег ветхую бумагу. Он проник глубоко в структуру волокон, искусно и безжалостно растворяя старые чернила и вплавляя на их место новые витиеватые строки, выведенные безупречным чиновничьим почерком николаевской эпохи. Рядом с графой о ревельском крушении проступила четкая запись о спасении барона шведскими рыбаками, долгом тайном лечении в Стокгольме и последующем возвращении на тайную службу по особым поручениям в чине статского советника с правом ношения мундира первого разряда.

Следом Захар извлек из складок рукава массивную медную печать Сената, сотворенную мгновенным усилием иллюзорной материи.

Сургуч на министерском свидетельстве зашипел, принимая глубокий оттиск коронованного двуглавого орла, а дата выдачи документа приобрела тот особенный, тусклый серый оттенок вековой давности, какой не отличит от подлинника ни один столичный эксперт.

Платон Савельич, стоявший рядом в своем безукоризненном пальто с бобровой опушкой, принял обновленный формуляр двумя руками, благоговейно провел пальцами по гербовой марке и сдержанно выдохнул:

— Работа аптекарская, ваше сиятельство. Теперь даже господин министр внутренних дел не посмеет усомниться. По этим бумагам мне еще и казенное жалованье за семь лет с процентами причитается из государственного казначейства.

— Жалованье оставь на чай Чмыхову, — усмехнулся княжич, бросив на конторку еще один золотой. — Ступай, Порфирий Кузьмич, выпей водки в трактире у Синего моста и забудь этот вечер. Ежели в твоей памяти всплывет хоть одна лишняя буква, этот подвал станет твоей братской могилой вместе со всеми твоими ревизскими сказками.

Чмыхов с истовым рвением повалился на колени, метя бородой пыльный пол, а Захар с новоиспеченным бароном уже выходили на морозный невский воздух.

Резиденция генерал-губернатора на Английской набережной встретила их тишиной парадного безлюдья.

У парадного подъезда не дымили курьерские экипажи, а дежурный жандармский офицер у ворот, взяв под козырек, доложил с образцовой подобострастностью:

— Его высокопревосходительство граф Суходольский изволили отбыть в Кронштадтскую крепость на экстренный смотр береговых батарей по высочайшему повелению! Возвращение ожидается не ранее завтрашнего полудня.

— Какая досада, — с искренней, неподдельной скорбью на породистом лице отозвался Захар, поворачиваясь к лакею на запятках кареты. — А мы как раз приготовили для генерала скромный дружеский сувенир в знак признательности за вчерашнюю партию. Карл, подай сюда ларец и корзину.

Швейцар в парадном холле, оглядев молодого князя и его внушительного спутника, поспешил распахнуть тяжелые двери малой гостиной:

— Графиня Елена Сергеевна и барышня Вера Валериевна дома-с. Прикажете доложить?

— Доложи, любезный, — Захар лично принял из рук слуги продолговатый футляр полированного амарантового дерева с серебряными уголками и плетеную корзину, в которой уютно покоилась темная пузатая бутыль, запечатанная толстым слоем черного сургуча с оттиском королевских лилий Лиссабона.

В гостиной, залитой мягким янтарным светом двух десятков восковых свечей, витал тонкий аромат цветущего жасмина и горячего шоколада.

Обе дамы сидели у круглого столика красного дерева. При звуке шагов графиня Елена Сергеевна выронила шелковое шитье на колени. Ее смуглое, чувственное лицо вспыхнуло жарким, почти болезненным румянцем, а темные влажные глаза впились в Захара с жадным, голодным трепетом. Рядом Верочка, одетая в домашнее нежно-бирюзовое платье с распущенными по плечам золотистыми локонами, судорожно подобрала под себя ноги, прикусив нижнюю губу. Во взгляде генеральской дочки плескалась гремучая смесь девичьего стыда, испуга и той безумной, запретной похоти, которой демон заразил ее кровь прошлой ночью.

— Захар Натанович… — прерывающимся, грудным шепотом произнесла графиня, поднимаясь навстречу и судорожно поправляя глубокий вырез платья. — Какая неожиданность… Валериен уехал на форты, мы с Верочкой совсем одни…

— Генерал на службе отечеству, графиня, но это не повод оставлять прекрасных дам в томительном одиночестве, — Захар с безупречным изяществом опустился на одно колено, приложившись поочередно к рукам хозяйки дома и ее падчерицы.

Его губы коснулись нежной кожи девушек, и обе одновременно тихо, судорожно ахнули: сквозь прикосновение княжича в их вены вновь ворвалась волна того самого тягучего, расплавленного тепла, от которого подкашивались колени.

— Барон фон Ольденборг любезно согласился засвидетельствовать почтение нашему семейству, — Захар кивнул на Платона, стоявшего у дверей с достоинством государственного мужа. — Однако у барона неотложные дела в Сенате. Платон Савельевич, карета свободна, поезжайте в казенную палату. Я задержусь здесь ненадолго, дабы передать презенты для его высокопревосходительства.

Статный аудитор сдержанно поклонился дамам:

— Честь имею кланяться, графиня, барышня.

Двери за Ольденборгом мягко захлопнулись. Лакеев выслали за свежим кипятком и наглухо притворили портьеры.

Захар поднялся во весь рост, подошел к столику и щелкнул серебряными застежками ларца:

— Для Валериена Платоновича я привез шахматы. Настоящая эфиопская резьба по цельной слоновой кости. Каждая фигура выточена вручную: внутри каждого коня и ладьи спрятана свободно вращающаяся резная сфера с древними письменами. В Петербурге такого набора нет даже у государя. А к шахматам — королевский португальский портвейн урожая восемьдесят первого года прошлого века, из личных подвалов дома Браганса. Напиток тяжелый, бархатный, пахнет смолой, вяленым инжиром и черным перцем.

Княжич ловко срезал сургуч маленьким карманным ножичком. По гостиной мгновенно поплыл густой, пряный, опьяняющий дух векового крепленого вина.

Он разлил темную рубиновую влагу по широким хрустальным бокалам, подав первый графине, а второй — дрожащей Верочке.

— Выпейте, милые затворницы. Это вино создано для того, чтобы смывать ненужные предрассудки и согревать кровь в холодные вечера.

Елена осушила бокал почти залпом, тяжело дыша и глядя на него поверх граненого стекла горящими, обезумевшими глазами. Алкоголь, помноженный на скрытый инфернальный морок Захара, ударил в голову моментально: в висках застучали молоточки, корсет стал невыносимо тесен, а внизу живота разгорелся пожар, требующий немедленного утоления.

Верочка сделала два робких глотка, закашлялась от терпкой крепости напитка, но тут же почувствовала, как по ее жилам разливается обволакивающая, липкая истома.

— Захар… — простонала Елена, не выдержав и шагнув к нему вплотную, обвивая его талию руками и прижимаясь всем телом к непробиваемому зачарованному сукну его сюртука. — Зачем ты мучаешь меня?.. Я всю ночь не спала, подушки зубами рвала… Верочка тоже… она мне все рассказала, слышишь? Все до единого вздоха!

Генеральская дочка вспыхнула до самых корней золотистых волос, но не отвела взгляда. Напротив, она медленно поднялась с кресла, ступая босыми пальчиками по пушистому ковру, и подошла к ним, глядя на мачеху и молодого князя с жадным, пьяным вызовом:

— Рассказала… И я не жалею! Ни капельки не жалею! Вы дьявол, Захар… Но без этого дьявола здесь можно задохнуться от скуки!

Захар тихо, хрипло рассмеялся, обнимая обеих женщин за талии и прижимая их к себе.

— Значит, созрели обе, — выдохнул он, и в его янтарных глазах вспыхнуло неприкрытое пламя бездны.

Он не стал уводить их в дальние покои. В глубине малой гостиной стоял широкий низкий диван, обитый персидским шелком, заваленный пуховыми подушками.

Одежда слетала с женщин с пугающей, жадной поспешностью. Графиня сама дрожащими пальцами расшнуровывала бирюзовый лиф падчерицы, покрывая ее обнаженные плечи быстрыми, ревнивыми поцелуями взрослой хищницы, делящей добычу. Платья, шелковые панталоны с кружевами и нижние юбки ворохом падали на паркет, перемешиваясь с брошенными драгоценностями.

Через пару минут перед Захаром предстали два совершенных женских тела.

Зрелая, пышная стать Елены с высокой вздымающейся грудью и широкими манящими бедрами сплелась с точеной, хрупкой прелестью девятнадцатилетней Верочки, чья мраморная кожа лоснилась от жара комнатного воздуха. Графиня опустилась перед падчерицей на колени, целуя ее плоский девичий живот, лаская пальцами внутреннюю сторону бедер и заставляя девушку сладко, прерывисто стонать, запрокидывая голову назад.

— Покажи ей, Захар… — тяжело дыша, шептала генеральша, поднимая на него затуманенные глаза. — Возьми ее снова… туда, где грех слаще всего… Я хочу видеть это… хочу чувствовать, как она плачет от счастья!

Захар шагнул к дивану, сбросив сюртук и расстегнув пояс.

Его ладонь властно легла на золотистые волосы Верочки, направляя девушку. Генеральская дочка послушно встала на колени на мягкие шелковые подушки, прогнувшись в тонкой талии и упершись локтями в спинку дивана. Ее круглые, мраморно-белые девичьи ягодицы призывно взметнулись в полумраке гостиной, обнажая узкий, крошечный вход в ее тайные врата, еще хранивший память вчерашнего осквернения.

Елена улеглась на подушки прямо под лицом девушки, жадно прильнув губами к ее шее и груди, шепча ласковые, безумные слова утешения и возбуждения.

Захар нанес на кончики пальцев каплю зачарованного, шелковистого эфира, мерцавшего легким фиолетовым светом. Прохладная смазка коснулась сжатого девичьего колечка, заставив Верочку мелко вздрогнуть и судорожно сжать пальцами шелковую обивку дивана.

— Не бойся, маленькая грешница, — бархатным басом произнес демон, упираясь горячей, твердой плотью прямо в ее тугой вход. — Сегодня ты принадлежишь мне без остатка.

Он вошел в нее медленно, с неодолимой, сокрушительной плавностью.

Узкие стенки девичьего прохода сжались вокруг него тисками, сопротивляясь вторжению, но магическое тепло мгновенно растопило боль, превратив ее в густую, всепоглощающую волну дикого, нечеловеческого экстаза. Верочка захлебнулась в беззвучном стоне, выгибаясь дугой; ее ногти впились в плечи лежащей под ней мачехи, а тело задрожало мелкой, сладостной судорогой.

Елена снизу жадно целовала падчерицу в губы, ловя ее стоны своим ртом, гладя ее разгоряченную кожу и направляя бедра девушки навстречу мощным, глубоким толчкам Захара.

Княжич двигался мерно, тяжело и неумолимо, наполняя каждую клеточку юного тела первозданным огнем преисподней.

С каждым новым движением Верочка стонала все громче, забыв о страхе, о строгом отце-генерале, о морали Смольного института: постыдный, обжигающий огонь полностью выжег из нее остатки невинности. Она сама подавалась назад, насаживаясь на него до предела, требуя еще большей глубины, теряя рассудок в водовороте неведомого ранее наслаждения.

Когда волна кульминации накрыла их, диван заходил ходуном под весом сплетенных тел. Верочка забилась в исступленных конвульсиях, кончая с глухим, рыдающим визгом прямо в губы целующей ее мачехи, а Захар вонзился в нее на всю длину, изливая в глубину ее естества горячий поток темной силы, скрепляя печать вечной покорности обеих женщин.

Спустя полчаса в малой гостиной воцарился благопристойный покой.

Дамы, укутанные в шелковые халаты, обессиленно полулежали на диване, потягивая остывший чай с лимоном и глядя на Захара взглядами домашних кошек, нашедших своего единственного повелителя. На их лицах сияла та сытая, блаженная поволока, какую невозможно скрыть никакой пудрой.

Сам княжич стоял у массивного секретера наместника, аккуратно расставляя на полированном дубе резные фигуры из слоновой кости.

Белый эфиопский король с золоченой короной гордо занял центральную клетку доски, а рядом замерла запечатанная бутыль векового порто с приколотой к горлышку изящной визитной карточкой с родовым гербом Ингрийских. На карточке четким, каллиграфическим почерком было выведено:

«Его высокопревосходительству графу Валериену Платоновичу Суходольскому — в память о высоком искусстве классической партии. За сим пребываю в ожидании вашего победоносного возвращения из Кронштадта. Князь Захар Ингрийский».

Юноша повернулся к женщинам, оправил манжеты своего безупречного сюртука и отвесил им легкий, насмешливый поклон:

— Графиня, барышня. Берегите портвейн до приезда генерала. Мужчинам его ранга требуется крепкое утешение после сырых балтийских ветров. А мы с вами… продолжим наши изыскания при первой же отлучке командующего.

Елена лишь томно прикрыла веки, а Верочка, пряча счастливую улыбку в складках халата, послала ему воздушный поцелуй кончиками пальцев.

Захар вышел на парадное крыльцо особняка, глубоко вдохнул свежий невский воздух и легко взбежал на подножку ожидавшей кареты. Дела в Петербурге шли с той восхитительной легкостью, какая бывает доступна лишь истинным владыкам преисподней, знающим точную цену человеческим слабостям.

В третьем акте «Роберта-Дьявола» на сцене Мариинского театра как раз разворачивалась знаменитая сцена на кладбище, где из бутафорских склепов под замогильные рулады фаготов поднимались тени согрешивших монахинь.

Зрительный зал, укутанный полумраком газового освещения, затаил дыхание. В партере тускло отсвечивали золотые эполеты гвардейцев и лысины сенаторов, а по ярусам, точно драгоценные ожерелья, мерцали бриллиантовые парюры столичных красавиц, наставивших перламутровые бинокли на кордебалет.

Однако в отдельной бенуарной ложе номер четыре, укрытой тяжелыми портьерами из темно-вишневого лионского бархата, разыгрывалась драма куда более греховная, нежели парижская опера.

Княжна Лидия Вяземская сидела у самого барьера, облокотившись на мягкий плюшевый поручень. На лице признанной недотроги застыла безупречная маска светской скуки, но пальцы в белых шелковых перчатках сжимали костяной веер с такой силой, что тонкие пластинки жалобно поскрипывали.

Ее компаньонку, глуховатую немецкую баронессу, Лидия еще перед антрактом сплавила в фойе под предлогом покупки оршада, а сама вот уже сорок минут сгорала от унизительного, яростного ожидания. Он не пришел к началу. Не появился во втором отделении. И теперь барышня готова была разреветься от досады, коря себя за то, что поверила наглому взгляду вчерашнего нахала.

Тяжелая портьера за ее спиной шевельнулась без единого звука.

Лидия даже не успела обернуться, как сильные горячие ладони легли ей на плечи, скользнув по обнаженной ключице прямо к глубокому вырезу атласного платья. Тонкий запах трубочного табака, горького миндаля и морозной невской ночи мгновенно вытеснил душный театральный аромат пудры.

— Опаздывать на рандеву к первой красавице двора — неслыханное свинство, Захар Натанович, — прерывающимся, надтреснутым шепотом произнесла девушка, стараясь не выдать дрожи в голосе и не поворачивая головы к занавеси. — Я сижу здесь одна, точно институтка на выданье, а весь партер шушукается, отчего это ложа Вяземских пустует без кавалеров. Ежели вы полагаете, будто со мной дозволительно обращаться как с ярмарочной девкой, то глубоко заблуждаетесь. Убирайтесь вон, пока я не позвала капельдинера.

Захар тихо, хрипло рассмеялся ей на самое ухо. Его губы коснулись нежной кожи за ее сережкой, обжигая дерзким, влажным поцелуем, от которого у Лидии перехватило дыхание, а по спине прокатилась сладкая волна оцепенения.

— Капельдинер сейчас занят тем, что пересчитывает три золотых империала и следит, чтобы в этот коридор не сунулся даже обер-полицмейстер, Лидочка, — шепнул княжич, опускаясь на колени прямо позади ее кресла.

Его пальцы неторопливо скользнули вниз, по шелку лифа, очерчивая высокую, туго стянутую корсетом девичью грудь, которая сейчас вздымалась так часто, будто княжна пробежала версту по сугробам.

— К тому же, разве не ради этого свинства вы надели платье с таким бесстыдным вырезом, что у бедного тенора на сцене пересохло в горле? Вы же дрожите вся, моя непорочная голубка. Дрожите и ждете, когда вас наконец перестанут пичкать французскими виршами и возьмут так, как подобает брать настоящую породистую кобылку.

— Мерзавец… — выдохнула Лидия, запрокидывая голову назад, на спинку кресла.

Ее зеленые глаза в полумраке ложи блеснули лихорадочным, шальным блеском. Светская благопристойность, вбиваемая годами классными дамами, трещала по швам под напором этой наглой, животной похоти.

— Вы чудовищно, невыносимо пошлы, Ингрийский… Ни один благородный дворянин не посмел бы молвить девице столь срамные речи…

— Благородные дворяне целуют вам ручки и вздыхают на балах, пока их лакеи греют постели с горничными, — Захар резко развернул кресло к себе, заставляя девушку посмотреть ему прямо в лицо.

В глазах юноши лениво кружились багровые спирали древнего пламени, лишая воли и кружа голову почище старого токая.

— А я не дворянин, Лидочка. Я зверь, который пришел забрать то, что вы так старательно прячете под шелками. Вы ведь хотите этого греха, признайтесь? Хотите, чтобы прямо сейчас, пока за этой тряпкой поют оперу для старых дураков, я сорвал с вас эти лицемерные кружева?

Вместо ответа княжна судорожно вцепилась пальцами в лацканы его зачарованного сюртука и сама прильнула к его губам.

Поцелуй вышел жадным, отчаянным, почти уродливым в своей первобытной ярости. Лидия кусала его губы, впуская его горячий язык в свой рот, шумно стонала сквозь зубы и слепо царапала ногтями плотное сукно, забыв обо всем на свете: об отце-князе в первом ряду партера, о женихе-поручике, о тысяче глаз за тонкой бархатной шторой.

Захар рывком поднял ее с кресла, увлекая в глубину ложи, туда, где в нише между золочеными пилястрами стояла низкая бархатная кушетка.

Звуки оркестра — рокот литавр и трагический вопль валторн — надежно глушили все, что происходило в полутьме занавешенного алькова. Княжич опустился на кушетку, усадив Лидию к себе на колени лицом к лицу.

Его ладони бесцеремонно нырнули под тяжелые кринолины. Шелест подолов заглушил шепот хора на сцене. Пальцы Захара скользнули по гладкому шелку чулок, добрались до кружевных подвязок и властно нащупали нежную, обнаженную кожу на внутренней стороне девичьих бедер. Кожа княжны пылала, лоснясь от жара комнатного воздуха и бешеного возбуждения.

— Ах… Захар, нет… порвете же… — в исступлении зашептала Лидия, прижимаясь разгоряченным лбом к его щеке, но сама при этом широко раздвинула колени, оплетая его талию тонкими ножками. — Маменька заметит… горничная увидит…

— Плевать на твою маменьку, — оскалился демон, и в его голосе прорезался хриплый, утробный рык.

Он нащупал тонкую тесьму шелковых панталон и без малейшей жалости дернул в сторону. Дорогое брюссельское кружево с глухим треском лопнуло, обнажая влажное, трепещущее лоно неприступной столичной графини.

Лидия вскрикнула, спрятав лицо в его плечо и задыхаясь от жгучего стыда, но в этот же миг ее бедра конвульсивно дернулись навстречу его руке.

— Смотри на меня, дрянь, — скомандовал Захар, приподнимая ее подбородок пальцами. — Смотри в глаза. Скажи, чего ты просила у зеркала прошлой ночью, когда гладила себя под одеялом? Ну же, говори своим благородным ротиком!

— Тебя… — всхлипнула княжна, окончательно теряя остатки светского рассудка в этом омуте позора и сладострастия. По ее напудренным щекам текли слезы наслаждения, смывая сурьму с ресниц. — Тебя хотела, бес проклятый… Чтобы задрал мне подол… чтобы разорвал на куски… чтобы все знали, какая я развратная сука…

— Умница, — похвалил княжич с ледяным торжеством.

Он расстегнул пояс, освобождая твердую, пульсирующую адским жаром плоть, и властно направил ее головку прямо во влажные, раскаленные врата княжны.

Захар не стал растягивать муку. На сцене в этот момент оркестр грянул фортиссимо, возвещая падение грешного рыцаря в преисподнюю, и под этот громоподобный аккорд меди и барабанов княжич одним мощным, неотвратимым движением вошел в Лидию на всю длину.

Княжна задохнулась. Ее тело натянулось как струна, пальцы судорожно впились в его волосы, вырывая пряди, а рот распахнулся в беззвучном крике. Узкое лоно девушки обожгло таким диким, распирающим жаром, будто внутрь плеснули расплавленного золота. Боль от бесцеремонного вторжения мгновенно растворилась в чудовищной, всепоглощающей волне сладострастия, выжигающей последние барьеры девичьей памяти.

Захар держал ее за талию железной хваткой, ритмично и безжалостно вбивая свое тело снизу вверх. Кушетка глухо скрипела в такт его тяжелым, коротким толчкам, но этот скрип тонул в грохоте театрального действа.

Каждый выпад заставлял Лидию содрогаться, она металась в его руках, то пытаясь отстраниться от невыносимой глубины проникновения, то сама бешено насаживаясь на его плоть, царапая ногтями его спину сквозь ткань сорочки.

— Еще… боже… Захарушка, еще… — бессвязно бредила она, роняя горячую слюну ему на воротник, сходя с ума от близости сотен зрителей за тонкой занавеской. — Глубже… достань до нутра… сделай меня своей шлюхой… на всю жизнь сделай…

На сцене примадонна выводила финальную трагическую арию, взлетая к верхней ноте с надрывной скорбью, а в полумраке ложи княжич наращивал темп, превращая аристократическую барышню в дрожащий, сочащийся грехом комок похоти.

Его демоническая магия струилась сквозь соединенные тела, подпитываясь ее стыдом, ее безумием и запретным восторгом, навечно выжигая в душе Лидии покорность единому хозяину.

Финальный аккорд оперы совпал с их сокрушительной развязкой.

Оркестр обрушил на зал тяжелую лавину звуков, занавес с шелестом пополз вниз, и в эту секунду Лидия забилась в диких, исступленных конвульсиях оргазма. Девушка захлебывалась в слезах, ее мышцы сжались вокруг Захара мертвой хваткой, выжимая из него горячее семя, а княжич с глухим, рычащим стоном излился в глубину ее естества, закрепляя печать греха.

Зал взорвался шквалом аплодисментов. Крики «браво!», стук кресел и топот сотен ног заполнили пространство театра, пока двое грешников тяжело, прерывисто переводили дух в темноте алькова.

Спустя пять минут Захар уже стоял перед зеркалом в простенке, застегивая жемчужные пуговицы жилета и поправляя безупречный галстук. Лицо княжича вновь было спокойным, холодным и надменным, словно он только что дослушал скучную проповедь в соборе.

Лидия сидела на кушетке, судорожно поправляя измятый шелк платья и пряча под юбку разорванные остатки белья. Ее грудь все еще тяжело вздымалась, губы горели, а в глазах стояло то выражение абсолютного, рабского обожания, с каким язычники глядят на статуи своих грозных богов.

— Когда… когда мы увидимся снова? — робко, с мольбой в голосе спросила она, ловя его руку и прижимаясь к ней щекой.

Захар небрежно коснулся пальцем ее припухшей нижней губы, усмехнулся одними уголками рта и бросил на кресло веер:

— Завтра в полдень у Гостиного двора, Лидочка. Купите себе новые панталоны. И проследите, чтобы на сей раз кружево было не столь хлипким.

Он отодвинул портьеру и вышел в освещенный коридор, оставив за спиной поверженную княжну, чей шепот утонул в овациях восхищенного Петербурга.