Зимнее солнце едва пробивалось сквозь молочную пелену невского тумана, окрашивая гранит Миллионной улицы в холодный сизый цвет. У кованых ворот родового дворца князей Ингрийских, увенчанных чугунными грифонами с родовыми щитами, лениво переминались с ноги на ногу двое караульных в парадных ливреях с серебряным позументом.

Появление тяжелой кареты графа Скавронского, ведомой шестеркой породистых битюгов, заставило привратников торопливо поправить треуголки и распахнуть массивные створки. Экипаж с глухим рокотом влетел на выметенный брусчатый двор, заложил плавную дугу и замер прямо у мраморного парадного крыльца, взметнув фонтанчики ледяной крупы.

Дверца распахнулась, и на подножку первым ступил Платон Савельич. Помолодевший стряпчий, затянутый в превосходный темно-графитовый сюртук сенаторского сукна, с бобровым воротником и массивным портфелем под мышкой, выглядел столь внушительно и грозно, что швейцар на крыльце рефлекторно согнулся в пояснице, приняв гостя за тайного советника из министерства юстиции.

Следом из полумрака кареты неспешно вышел Захар. Зачарованный костюм сидел безукоризненно, подчеркивая хищную осанку, на ладонях туго белела лайковая кожа перчаток, а в руке покачивалась неизменная трость черного дерева. Княжич глубоко вдохнул морозный воздух, окинул взглядом четырехэтажную громаду семейного гнезда и криво усмехнулся.

Именно в этот момент парадные стеклянные двери дворца распахнулись, выпуская на мороз старшего наследника рода.

Светлейший княжич Мстислав Натанович Ингрийский, капитан лейб-гвардии Конного полка и признанная гордость семьи, как раз собирался на утреннюю конную прогулку. Высокий, широкоплечий блондин с правильными, но одутловатыми от сытой столичной жизни чертами лица, был одет в расстегнутый офицерский чекмень на беличьем меху, начищенные до зеркального блеска ботфорты со шпорами и держал в руке тяжелый кавалерийский стек с серебряной оковкой.

Завидев остановившуюся карету, Мстислав недовольно поморщился, ожидая очередного казенного курьера, но стоило его взгляду зацепиться за фигуру брата, как лицо гвардейца вытянулось.

— Кого там черти принесли ни свет ни заря… — процедил старший, сбегая по ступенькам. Взгляд конногвардейца метнулся к Платону, скользнул по его холеному, строгому лицу и благородной серебристой седине, но в памяти не всплыло ни единого знакомого портрета. Мстислав принял спутника за какого-то важного немецкого юриста или заморского посланника. Однако стоило разглядеть младшего братца, как спесь и злоба мгновенно сорвали светский лоск. — Захар? Ты какого дьявола здесь забыл, падаль чахоточная?

Мстислав остановился в трех шагах, поигрывая стеком и смерив Захара взглядом, полным неприкрытого отвращения.

— Тебе же велено было сидеть в деревне и носа в Петербург не казать, пока от чахотки не подохнешь! Платон, пес плешивый, клялся, что ты со дня на день концы отдашь, а ты тут павлином расхаживаешь? Где дарственная на доходные дома? Почему управляющий не прислал подписанные векселя, я тебя спрашиваю?!

Платон Савельич, стоявший чуть позади Захара, даже бровью не повел. Бывший деревенский крючкотвор лишь крепче сжал портфель, а в его серых холодных глазах мелькнула легкая, почти снисходительная усмешка человека, знающего расписание ближайших похорон. Мстислав посмотрел на него в упор и грубо рявкнул:

— А ты еще кто за птица, старый хрыч? Стряпчий из опеки? Если этот недоумок притащил тебя жаловаться на лишение содержания, то можешь катиться обратно в свои департаменты, пока я не велел конюхам спустить с тебя шкуру на конюшне!

— Смени тон, Мстислав, — негромко, с ленивой усталостью произнес Захар, сделав шаг вперед. — Твои конюхи сейчас заняты тем, что чистят моих лошадей. А этот господин — главный аудитор синдиката, чьи активы превышают годовой доход нашей губернии. Ты лаешь как цепной кобель у мясной лавки, позоря мундир, который на тебя напялил батюшка ради спасения от карточных долгов.

Гвардеец на мгновение онемел. Он привык, что заикающийся, трясущийся от страха Захар при одной только встрече с ним в коридорах вжимался в обои и безропотно сносил тычки и зуботычины. А сейчас перед ним стоял незнакомец, чей голос звенел стальной насмешкой, а взгляд давил к земле с силой гранитной плиты.

Кровь ударила Мстиславу в голову. Оскорбление, нанесенное при дворовых слугах и караульных, сорвало последние тормоза аристократической выдержки.

— Ах ты щенок… — прошипел старший брат, багровея до корней светлых волос. — Совсем берега попутал в своей глуши? Забыл, кто в этом доме хозяин? Я тебя прямо здесь, на глазах твоих стряпчих, выпорю как дворового мальчишку!

Кожаный стек со свистом рассек морозный воздух, целясь Захару прямо в лицо, чтобы полоснуть по глазам и сбить спесь вместе с кожей.

Захар даже не качнулся назад.

Движение княжича оказалось настолько быстрым, что человеческий глаз уловил лишь смазанную тень. Рука в лайковой перчатке взметнулась навстречу удару, пальцы перехватили гибкое древко стека у самого запястья гвардейца, намертво заклинив замах.

Мстислав дернул руку на себя, но рукоять сидела в хватке брата, словно залитая в гранит.

— Медленно, братец. Слишком много казенной говядины жрешь в полку, реакция как у сонной жабы, — насмешливо бросил Захар.

Тончайший импульс адского пламени лизнул серебряный набалдашник оружия. Металл мгновенно раскалился докрасна, обжигая пальцы офицера. Мстислав взвыл от боли, выпуская стек, и тут же выбросил вперед тяжелый кулак левой руки, усиленный родовой магией дома Ингрийских — вокруг его костяшек сгустился морозный, колющий вихрь уплотненного воздуха.

Захар встретил этот выпад легким движением трости.

Черное дерево набалдашника с сухим, хрустящим стуком врезалось точно в локтевой сустав Мстислава, выбивая кость из суставной сумки и рассеивая морозные чары без следа. Офицер захлебнулся криком, а Захар, не снижая темпа, шагнул вплотную, перехватил трость обеими руками и с размаху приложил старшего брата набалдашником прямо по переносице.

Звук ломающегося хряща отчетливо разнесся по тихому усадебному двору.

Брызнула темная, густая юшка, заливая беличий мех щегольского чекменя. Мстислав покачнулся, ошалело заморгал залитыми слезами и кровью глазами, пытаясь удержать равновесие, но Захар уже впечатал носок тяжелого начищенного сапога ему под коленную чашечку.

Сустав вывернуло с отвратительным щелчком.

Старший наследник с глухим воплем рухнул на карачки прямо в мокрую снежную кашу, подметая породистым лицом обледенелую брусчатку. Из разбитого носа хлестало, словно из открытого крана, переломанная рука повисла плетью, а офицерская фуражка покатилась к ногам остолбеневших караульных.

Караульные у ворот замерли с побелевшими лицами, намертво вцепившись в свои ружья и боясь сделать вдох. Они видели сотни дворянских дуэлей, но чтобы за три секунды, без применения фамильных клинков, так хладнокровно, методично и жестоко разделать лучшего фехтовальщика лейб-гвардии — такого в столице не бывало со времен бунтов.

Захар медленно подошел к стоящему на четвереньках брату, который хрипел, пуская кровавые пузыри и царапая снег здоровой рукой.

Княжич наступил подошвой сапога Мстиславу прямо на затылок, плавно, с неодолимой силой вдавливая холеную физиономию старшего отпрыска в ледяную грязь.

— Слушай меня внимательно, кусок полкового навоза, — заговорил Захар. В его голосе больше не было насмешки, лишь низкий, вибрирующий рокот древней бездны, от которого Мстислава затрясло мелкой, позорной дрожью. — С этого дня ты не смеешь открывать свою пасть в моем присутствии без прямого приказа. Ты забудешь дорогу к моим делам, моим бумагам и моим землям. Если я еще хоть раз услышу, что ты сунул свой сопливый нос к Платону или вздумал требовать чужой кусок пирога — я лично вырву тебе руки из плеч и заставлю сожрать их на глазах у твоего полкового командира. Ты меня понял?

Офицер судорожно, всхлипывая, дернул головой под тяжелой подошвой, выплевывая выбитый зуб в снег:

— П-понял… пусти… бога ради, пусти…

Захар брезгливо убрал ногу, вытер край сапога о снег и переломил отнятый кавалерийский стек о колено, бросив обломки прямо на спину поверженного гвардейца.

— Подберите этот мусор и затащите в людскую, — бросил он оцепеневшим караульным. — И пусть полковой лекарь вправит ему кости. На параде такой рожей только полковых кобыл пугать.

Солдаты, спотыкаясь и роняя алебарды, бросились поднимать стонущего светлейшего княжича под мышки.

Захар поправил лацканы сюртука, крутанул трость и повернулся к Платону:

— Пойдем, Савельич. Батюшка, небось, уже допил утренний кофий и томится в ожидании приятных вестей. Пора внести ясность в семейную бухгалтерию.

Княжич легко взбежал по широким ступеням крыльца. Швейцар, седой старик, помнивший еще деда нынешних наследников, распахнул тяжелые дубовые двери с такой поспешностью, будто встречал самого государя-императора, низко склоняясь и метя полой ливреи мраморные плиты.

Захар перешагнул порог родового гнезда не как проситель или отверженный младший сын, а как законный, абсолютный владыка, вернувшийся забрать свое.

Под высокими лепными сводами парадного вестибюля, украшенного мраморными бюстами предков и трофейными знаменами шведских войн, гулко разносился четкий, уверенный стук его сапог. Лакеи жались к стенам, горничные испуганно замирали с серебряными подносами в руках, ловя тяжелый, властный взгляд молодого хозяина.

В воздухе дворца задрожали охранные руны, веками дремавшие в кладке стен. Они не признали в нем прежнего сопливого мальчишку, но склонились перед сокрушительной, древней мощью владыки Инферно, признавая его верховенство над всем родом Ингрийских.

Двери в приемную сенатора были распахнуты настежь. Захар сбросил перчатки на руки подскочившему слуге и, не сбавляя шага, вошел в кабинет отца.

Кабинет сенатора Натан Всеволодовича Ингрийского напоминал неприступную крепость, возведенную из мореного карельского дуба, бронзы и многовековой фамильной спеси.

Здесь пахло дорогим голландским табаком, сургучом министерских пакетов и тем застарелым, тяжелым духом несгибаемой государственной власти, перед которым трепетали просители от уральских горнозаводчиков до уездных предводителей дворянства. На стенах в тяжелых золоченых рамах застыли суровые предки в латах и андреевских лентах, а за массивным письменным столом зеленого сукна восседал сам глава рода.

Князь Натан, старик шестидесяти лет с широким, будто топором рубленым лицом, густыми седыми бровями вразлет и глазами цвета замерзшей ладожской воды, как раз макал перо в чернильницу из цельного куска малахита. До ушей сенатора с улицы донесся приглушенный шум, короткий визг и топот караульных, но сановник лишь недовольно дернул ноздрей, решив, что старший сын в очередной раз муштрует дворовых конюхов за нерадивость.

Когда тяжелые дубовые створки распахнулись без доклада секретаря, князь даже не соизволил поднять взор от депеши Горного департамента:

— Мстислав, прекрати это казарменное зубоскальство у крыльца. Ты офицер лейб-гвардии, а ведешь себя как становой пристав на ярмарке. И вели подать мне горячего чаю с лимоном, в доме сквозняки гуляют такие, будто окна на Неву настежь распахнуты.

— Чай остынет, батюшка, пока мы с вами не сведем баланс семейного благополучия, — раздался от порога глубокий, бархатный голос, начисто лишенный юношеской ломкости.

Перо в пальцах сенатора замерло, оставив на казенном бланке жирную чернильную кляксу.

Князь Натан медленно поднял тяжелые веки, готовый испепелить взглядом наглого адъютанта или дерзкого секретаря, но слова застряли у него в горле.

Перед столом стоял Захар.

Старик помнил своего младшего отпрыска как жалкого, вечно хлюпающего носом недоросля с тусклыми поросячьими глазами, который вжимал голову в плечи при малейшем окрике и заикался, прося денег на покрытие карточных проигрышей. Тот Захар был живым позором древнего рода, ошибкой природы, которую решено было тихо и благопристойно сгноить в пригородной мызе под присмотром стряпчего.

Нынешний гость не имел с тем созданием ничего общего, кроме родового профиля с хищной горбинкой.

Широкий разворот плеч под безупречным графитовым сюртуком, в складках которого угадывалась гибкая сила матерого леопарда; прямой, немигающий взгляд медово-янтарных глаз, давящий на виски с тяжестью свинцовой гири, и ленивая, царственная осанка существа, привыкшего помыкать армиями.

Следом за княжичем в кабинет неслышно скользнул статный господин с благородной серебристой сединой и выправкой тайного советника, небрежно положивший на край стола увесистый сафьяновый портфель.

— Захар?.. — глухо проронил сенатор, с трудом узнавая родную кровь в этом лощеном столичном хищнике. Взгляд старика метнулся к спутнику сына. — А это еще кто? И где Мстислав? Почему караульные пропустили вас в мои личные покои без доклада?

— Мстислав сейчас занят увлекательным занятием — примеряет холодную примочку к раздробленному носу и осваивает науку передвижения на одной здоровой ноге прямо в людской избе, — Захар плавно подошел к столу, отодвинул тяжелое кресло красного дерева и опустился в него, не дожидаясь отцовского приглашения. Юноша закинул ногу на ногу, оперся подбородком на серебряный набалдашник трости и холодно осклабился: — Старший братец попытался огреть меня конным стеком прямо на парадном крыльце. Пришлось преподать ему краткий курс великосветской вежливости. А этот почтенный господин — Платон Савельевич Ольденборг, главный ревизор и держатель аудиторской печати синдиката. Впрочем, раньше вы знали его под более скромным именем, когда посылали травить меня беленой в деревенской глуши.

Сенатор Натан побелел как полотно.

Его цепкий, натренированный десятилетиями интриг взгляд впился в лицо помолодевшего стряпчего. Черты прежнего плешивого воришки Платона проступали сквозь породистый лоск, но сам факт того, что умирающий старик превратился в цветущего мужа со взглядом имперского прокурора, поверг старого князя в суеверный шок.

Охранные чары кабинета, настроенные на выявление чужой враждебной магии, жалобно пищали в углах под потолком, заливаясь тусклым багровым светом, но не смели атаковать вошедших: дом безоговорочно признавал верховенство сидящего перед столом юноши.

— Ты… ты посмел поднять руку на наследника рода? — в голосе сенатора зазвенела неподдельная ярость боевого мага, а вокруг его кулаков сгустился тяжелый сизый мороз — родовая сила Ингрийских. — Ты явился в мой дом, дерзишь мне в лицо и смеешь попрекать какими-то бреднями?! Я лишу тебя дворянства! Я сошлю тебя в монастырскую тюрьму на Белое озеро, где ты до конца дней будешь грызть мерзлую репу на цепи!

Захар даже не шелохнулся. Морозный вихрь сенатора, коснувшись зачарованного сукна его сюртука, с тихим шипением истаял, не оставив даже инея на тонких лацканах.

Княжич достал из жилетного кармана золотую гильотину для сигар, не спеша обрезал кончик толстой гаваны, поднес палец к табаку и с тихим щелчком высек из ногтя тонкую струю багрово-черного пламени.

Воздух в кабинете мгновенно потяжелел. Сенатора обдало сухим, удушливым жаром расплавленного базальта, от которого старинные дубовые панели тихо затрещали, а тяжелые фамильные шпаги на ковре с жалобным звоном прогнулись в ножнах. Морозные чары князя Натана лопнули, как мыльные пузыри, раздавленные древней, первозданной мощью бездны.

— Остыньте, батюшка, — негромко произнес Захар, выпустив в лицо онемевшему родителю струю ароматного сизого дыма. — Если бы я хотел вашей крови или родовых титулов, Мстислав уже кормил бы рыб в Мойке, а вы подписывали бы отречение от имений в пользу опеки, пуская слюни от паралича. Давайте говорить как взрослые деловые люди, попавшие в весьма пикантное финансовое положение. Платон, открой реестр.

Ольденборг щелкнул замками портфеля и с сухим стуком выложил перед сенатором стопку гербовых актов, скрепленных сургучными печатями Государственного банка и министерства финансов.

— Что это? — хрипло спросил князь Натан, чувствуя, как по спине между лопаток ползет ледяная струйка пота. Магическая демонстрация сына выбила из старика всю спесь: он понял, что перед ним сидит не бунтующий отпрыск, а чудовищная стихийная сила, способная стереть весь особняк в порошок за считанные секунды.

— Это анатомия вашего скорого банкротства, светлейший князь, — с легким поклоном пояснил Платон, раскрывая верхнюю папку. — Здесь собраны все долговые обязательства уральских заводов дома Ингрийских за последние три года. Шестьсот тысяч рублей займа у британского синдиката лорда Брэдфорда под залог железоделательных рудников в Златоусте. Срок окончательного расчета — через две недели. А вот здесь, — стряпчий перевернул страницу, — тайное соглашение лорда с министром путей сообщения об отзыве казенных заказов на ваши рельсы в пользу шведских поставщиков.

Сенатор судорожно схватился за сердце. Его пальцы вцепились в малахитовую чернильницу так, что побелели костяшки:

— Откуда… откуда у вас эти бумаги? Англичанин божился, что продлит кредит под обеспечение ладожских пустошей!

— Англичанин держал вас за дурака, батюшка, — насмешливо бросил Захар, стряхивая пепел сигары прямо на министерскую депешу. — Лорд Брэдфорд рассчитывал забрать ваши рудники за треть реальной цены по суду Коммерческого департамента, а вас пустить по миру с протянутой рукой, пока ваш старший любимец Мстислав проигрывал последние остатки жалованья в Английском клубе. Вы проиграли эту партию еще полгода назад, когда полезли в бакинские нефтяные авантюры, не имея золотого запаса.

Князь Натан тяжело опустился на спинку кресла, и в эту минуту он выглядел дряхлым, сломленным стариком, осознавшим, что дело всей его жизни висит на волоске:

— Если Брэдфорд предъявит векселя к платежу… род Ингрийских погиб. Позор на весь Петербург. Дворянское собрание вычеркнет фамилию из списков за несостоятельность… Зачем ты пришел, Захар? Поглумиться над отцом перед неминуемым крахом?

— За кого вы меня принимаете, родитель? — княжич мягко, почти сочувственно улыбнулся, но в этой улыбке сквозила безжалостная хватка верховного ростовщика Седьмого круга. — Я почтительный сын. Я выкупил ваши долговые обязательства у англичанина сегодня на рассвете.

Захар щелкнул пальцами, и Платон выложил на сукно подлинники долговых расписок сенатора с погашенными купонами и жирной распиской лорда Брэдфорда о получении полного расчета золотом.

Глаза старого князя расширились до предела:

— Ты… выкупил? Шестьсот тысяч золотом?! Откуда у тебя такие деньги, мальчишка?!

— Вчерашняя подписка на паи Северного Эфирного Синдиката принесла мне три миллиона рублей наличной звонкой монетой, — небрежно пояснил Захар. — Генерал-губернатор Суходольский подписал высочайшую концессию, Горный институт подтвердил чистоту ладожских сланцев, а Государственный банк открыл нам неограниченную кредитную линию под военные поставки флоту. Лорд Брэдфорд бежал из моей конторы со слезами на глазах, умоляя принять от него ваши векселя с дисконтом в двадцать процентов, лишь бы я уделил ему скромный пай в ладожском проекте.

Сенатор судорожно перебирал пальцами свои возвращенные расписки. Каждая строчка кричала о том, что петля, затянутая на горле его рода, снята.

— Значит… мы спасены? — с робкой надеждой выдохнул старик, поднимая глаза на сына. — Слава тебе господи… Захар, сынок… Я ведь знал, я всегда верил, что в тебе спит кровь великих предков! Мы объединим капиталы, мы развернем заводы, мы с Мстиславом…

— Попридержите лошадей, ваше сиятельство, — ледяной тон Захара мгновенно заморозил едва зародившийся восторг старика. — Никаких «мы» больше не существует. Я погасил ваши долги не ради семейной сентиментальности. Я просто перекупил право требования.

Княжич подался вперед, положив локти на полированное дерево стола, и заглянул отцу прямо в зрачки. В глубине темных глаз молодого человека сенатор вновь увидел разверзшуюся бездну, где горели миллиарды чужих грешных душ, заложенных под проценты:

— Вы должны лично мне восемьсот тысяч рублей серебром с учетом неустойки и курсовой разницы. Срок платежа — завтра в полдень.

— Восемьсот тысяч?.. Сыну?! — ахнул Натан Всеволодович, хватаясь за воротник. — Да ты в своем уме, щенок?! Ты с собственного отца процент ломишь?!

— Бизнес не терпит родственных сантиментов, папенька. Вы сами учили меня этому, когда ссылали умирать в глушь, пожалев сорока рублей на столичного доктора, — Захар насмешливо прищурился. — Денег у вас нет, это факт медицинский. Но я готов проявить христианское милосердие и предложить вам мировое соглашение.

Ольденборг с поклоном положил перед сенатором новый лист гербовой бумаги, испещренный безукоризненными юридическими формулировками.

— Условия просты, — Захар принялся загибать пальцы. — Первое: все уральские заводы и рудники переходят в безвозмездное управление синдиката на сорок девять лет. Второе: вы добровольно слагаете с себя полномочия председателя сенатской комиссии по горным концессиям и голосуете исключительно по моим письменным указаниям. Третье: Мстислав немедленно подает в отставку из лейб-гвардии и убирается в дальнее олонецкое поместье разводить свиней, без права появляться в Петербурге без моего личного разрешения. А взамен…

Захар сделал паузу, выпуская струйку дыма:

— Взамен я выделяю вам пожизненный пенсион в двадцать тысяч рублей в год на содержание этого дворца и покупку лимонов к чаю. Фамильное имя останется незапятнанным, а в светских гостиных вы сможете с гордостью рассказывать, какого гениального сына вы воспитали на благо Российской Империи.

Князь Натан сидел неподвижно. Каждое слово Захара било как картечный залп в упор. Старый сенатор, державший в страхе половину столичных чиновников, вдруг с пугающей ясностью осознал, что перед ним захлопнулся идеальный юридический и магический капкан. Откажись он — завтра протест по векселям ляжет на стол императору, и род Ингрийских пойдет по миру голым. Согласись — он станет послушной марионеткой в руках собственного младшего сына, потеряв всякую власть.

— А если я откажусь? — глухо, с остатками былой гордости спросил сенатор.

Захар поднялся во весь рост, расправляя плечи. Зачарованный сюртук поглотил свет утреннего солнца, сделав фигуру княжича темным, зловещим монолитом.

— Если откажетесь, батюшка, через два часа судебные приставы опечатают этот кабинет. А к вечеру у вас случится внезапный, совершенно несовместимый с жизнью апоплексический удар. Мое адское пламя способно свернуть кровь в сосудах так аккуратно, что даже лейб-медик государя признает смерть от естественного огорчения по поводу банкротства. Выбирайте. Перо перед вами.

В кабинете повисла тяжелая, мертвая тишина. Слышно было лишь мерное тиканье напольных часов красного дерева да свистящее, прерывистое дыхание сломленного старика.

Князь Натан посмотрел на бумаги, затем на спокойное, холодное лицо Платона Савельевича, и наконец — в бездонные, насмешливые глаза Захара. В этих глазах не было жалости. Там был лишь абсолютный, математический расчет высшего демона.

Дрожащей, слабеющей рукой старик потянулся к малахитовой чернильнице, взял золотое перо и, не поднимая глаз, вывел внизу листа размашистую подпись:

«Сенатор, князь Натан Ингрийский».

Сургучная печать с родовым грифоном с шипением опустилась на горячий воск, запечатывая капитуляцию прежнего хозяина дома.

Захар подхватил подписанный акт, пробежал по нему взглядом и спрятал во внутренний карман сюртука.

— Прекрасно, папенька. Всегда приятно иметь дело с благоразумным человеком, — княжич крутанул трость и направился к выходу из кабинета. У самых дверей он обернулся, одарив поседевшего отца ослепительной, хищной улыбкой: — Да, и распорядитесь насчет парадных покоев на втором этаже. Я переезжаю сюда сегодня к обеду. И проследите, чтобы в винном погребе охладили дюжину шампанского. Вечером у меня важные гости из министерства финансов, будем делить остатки британского влияния на Балтике.

Двери кабинета с тихим, торжествующим стуком захлопнулись.

Новый, истинный хозяин древнего княжеского рода зашагал по анфиладам дворца, а следом за ним, чеканя шаг помолодевшими ногами, шествовал главный аудитор империи, готовясь перекраивать финансовую карту великого государства.