В парадной гостиной генерал-губернатора Санкт-Петербурга, графа Валериена Платоновича Суходольского, пахло трубочным английским табаком, полированным орехом и тем непередаваемым казенным духом непререкаемой власти, который годами въедается в стены вместе со штабными циркулярами.

Сам хозяин кабинета — сухопарый старик с окладистыми седыми бакенбардами а-ля государь Николай Павлович, Георгиевским крестом на шее и ледяным взором боевого генерала, прошедшего Кавказ и турецкие редуты — стоял у камина, заложив сухие пальцы за борт расстегнутого генеральского мундира.

По правую руку от графа, на шелковом канапе цвета пепла розы, расположились две дамы, составлявшие главный предмет столичных пересудов.

Первой была графиня Елена Сергеевна — молодая, двадцатидвухлетняя третья супруга наместника. Породистая брюнетка с ленивым, томным взглядом влажных карих глаз, высокой грудью, едва сдерживаемой узким корсетом из лионского бархата, и губами, созданными не для молитв, а для шепота в полумраке будуаров. Рядом с мачехой чинно примостилась графская дочь от первого брака, девятнадцатилетняя Верочка. Тонкая, острая на язычок барышня с насмешливыми зелеными глазами, золотистыми локонами и той скрытой чертовщинкой во взгляде, которую строгие классные дамы Смольного института тщетно пытались вытравить катехизисом.

— Ингрийский, говорите? — скрипучим, простуженным на балканских ветрах басом проронил генерал, буравя взглядом вошедших гостей. — Натан Всеволодович в Сенате слезы лил, что сынок младший умом тронулся, чахоткой исходит да фамильные деревни в карты спускает. А тут ко мне является целый верховный распорядитель синдиката. Да еще с господином Ольденборгом, которого в Лифляндии три года безуспешно искали для вручения сенаторской благодарности!

Платон Савельич, держась с безукоризненной осанкой тайного советника, лишь холодно наклонил голову с серебряным отливом шевелюры:

— Слухи в столице распускают те, ваше высокопревосходительство, кто не успел войти в число учредителей до полудня. Бумаги синдиката оформлены с безупречной точностью. Казна получает свой процент, губерния — железную дорогу и монополию на эфир. От вашего согласия зависит лишь скорость высочайшего утверждения.

Пока генерал вчитывался в гербовый лист, Захар сделал два неторопливых шага вперед, плавно склонившись в поклоне перед дамами. Зачарованный сюртук обрисовал хищный разворот плеч, а в воздухе гостиной тонко пахнуло горьким миндалем и горячим осенним ветром.

— Графиня, — Захар коснулся губами затянутой в кружево руки Елены Сергеевны.

Прикосновение длилось на полсекунды дольше положенного. Губы княжича обожгли тонкую кожу сквозь шелк едва уловимым, вибрирующим жаром. Молодая генеральша судорожно втянула воздух через ноздри, ее ресницы дрогнули, а глубокое декольте взметнулось, обнажая фарфоровую белизну взволнованной груди. В глазах женщины вспыхнуло то самое дикое, голодное пламя, которое Закария безошибочно читал в душах скучающих аристократок.

Затем княжич повернулся к дочке.

— Барышня Вера Валериевна, — Захар не стал целовать ее пальчики, лишь поймал ее дерзкий взгляд и лукаво прищурился. — А вам, я погляжу, нестерпимо хочется запустить в меня вон той серебряной чашечкой с вареньем?

Верочка закусила нижнюю губу, пряча вспыхнувшую улыбку за шелковым веером с павлиньими перьями:

— Отчего же чашечкой, княжич? Я слышала, вы вчера на заднем дворе у Воронцовых шпагами пуговицы срезали с наших лучших кавалеров. Опасаюсь, как бы вы не вздумали проделать то же самое с моими бантами. Папенька вас за такое велит на гауптвахту посадить.

— Чтобы лишить ваши банты чести пасть от моей руки, генерал должен был бы выставить вокруг вас роту саперов, — шепнул Захар, наклоняясь к ее плечу под предлогом передачи чайного блюдца.

Старик-генерал стоял спиной к дивану, тыча пальцем в карту на секретере и что-то сердито втолковывая Платону.

Пользуясь слепой зоной, Захар скользнул пальцами за спинку шелкового канапе, едва заметно коснувшись обнаженной шеи девушки прямо под золотым локоном. Кончик пальца испустил крошечную искру статического тепла. Верочка вздрогнула, по ее спине пробежала сладкая судорога, щеки залил густой, яростный румянец, но она не отстранилась — лишь вызывающе, почти с вызовом посмотрела снизу вверх, облизав пересохшие губы.

— Вы невыносимый наглец, Захар Натанович, — едва слышно выдохнула девушка, а ее пальцы с силой стиснули резные костяные пластинки веера. — Если папенька заметит…

— Ваш батюшка сейчас мысленно делит миллионный подряд на поставку рельсов, прелесть моя, — усмехнулся княжич одними уголками губ. — Ему недосуг разглядывать, как горят ваши ушки.

В этот момент графиня Елена, наблюдавшая за этой дерзкой пантомимой сквозь полуопущенные веки, сжала шелковый платок так, что затрещали швы. В глубине карих глаз молодой мачехи полыхнула откровенная, хищная ревность взрослой женщины, у которой на глазах смазливый хищник дразнит сопливую падчерицу.

Она намеренно уронила на ковер тяжелый золотой флакончик с нюхательной солью. Тот со звоном покатился прямо к начищенным носкам сапог Захара.

Княжич плавно опустился на одно колено, поднимая вещицу. Когда он протянул флакон графине, их пальцы сплелись. Елена не просто взяла золото — она с силой впилась ногтями в ладонь юноши, задержав его руку и бросив на него такой отчаянный, обжигающий взгляд, в котором читался неприкрытый приказ.

И тут дубовые двери гостиной с грохотом распахнулись.

В залу кубарем влетел запыхавшийся флигель-адъютант в дорожном перепачканном ментике, с офицерской сумкой через плечо:

— Ваше высокопревосходительство! Чрезвычайный курьер из Гатчины! Личный рескрипт государя-императора с красной сургучной печатью! Приказано вскрыть немедля в присутствии начальника тайной экспедиции!

Генерал Суходольский моментально подобрался, словно услышал сигнал полковой трубы к атаке. Вся его старческая расслабленность слетела без следа.

— Господин Ольденборг, со мной в малый кабинет! — рявкнул наместник, застегивая мундир на все пуговицы. — Депешу на стол! Всем оставаться на местах! Я вернусь через десять минут.

Генерал чеканным шагом покинул залу, увлекая за собой Платона Савельича и перепуганного адъютанта. Следом, торопливо стуча каблуками, устремились два дежурных штабных офицера.

Верочка, опомнившись от наваждения, испуганно вскочила:

— Боже, государь… Неужто бунт на юге? Побегу к тетушке, она всегда первой все узнает от камер-юнкеров!

Шелестя кринолином, генеральская дочка выпорхнула в коридор, оставив залу пустой.

Почти пустой.

Графиня Елена медленно поднялась с канапе. На ее бледном лице больше не было светской маски. Глаза горели лихорадочным, темным огнем, тяжелая грудь вздымалась под шелком корсета.

— Вы играете с огнем, княжич, — хрипло, с легкой дрожью в голосе произнесла она, не спуская с него глаз и отступая к неприметной боковой двери, замаскированной под гобелен. — Думаете, я не видела, как вы трогали Веру?

— Огонь — моя родная стихия, сударыня, — Захар шагнул к ней, двигаясь бесшумно и плавно, словно пантера. — А девочки вроде Верочки любят сладкие конфеты. Зрелые же женщины… предпочитают чистое вино. Разве не так, Елена?

Женщина закусила губу, толкнула узкую створку и скрылась в полумраке. Захар скользнул следом, прикрыв за собой тяжелую дверь до тихого щелчка медного замка.

Это был сервизный чулан — тесная комната для дежурных лакеев, где хранились запасные скатерти, стояли стеллажи с хрусталем и пахло сушеной лавандой, накрахмаленным дамастом и старым фамильным серебром. Единственный масляный рожок на стене отбрасывал дрожащие золотистые тени на груды сложенного белья.

Елена даже не дала ему оглядеться.

Едва створка захлопнулась, графиня с глухим, прерывистым стоном сама бросилась к нему, обвив его шею белыми оголенными руками. Ее рот — горячий, влажный, пахнущий вишневым ликером — жадно, почти яростно впился в его губы. Она целовала его с отчаянием узницы, дорвавшейся до глотка воли: кусала до крови, запускала пальцы в его смоляные кудри, прижимаясь всем телом к твердому зачарованному сукну сюртука.

— Дьявол… какой же ты наглый бес… — задыхаясь, шептала она между поцелуями прямо ему в шею, лихорадочно дергая застежки его жилета. — Старик меня заживо сгноил в этой казарме… Ни ласки, ни жизни, одни полковые смотры да парады… Возьми меня… прямо здесь, на этих чертовых простынях, слышишь?! Разорви это платье к чертовой матери!

Захар низко, гортанно рассмеялся. Демоническое пламя в его жилах взревело, отзываясь на бешеную вспышку женской похоти и ярости.

Одним мощным движением он подхватил графиню под округлые, обтянутые шелком бедра и с глухим стуком усадил ее на край массивного дубового комода, заваленного рулонами льняных скатертей. Хрустальные графины на верхней полке тонко, тревожно зазвенели в такт их движениям.

Пальцы Захара не стали возиться с десятками крючков. Крошечный импульс адского жара прошел сквозь его ладони — шелковые завязки нижних юбок с легким треском лопнули, словно истлевшая паутина. Тяжелый бархат платья был грубо смят и вздернут к талии, обнажая безупречные, длинные, мраморно-белые ноги графини в тончайших чулках с черными кружевными подвязками.

Елена застонала в голос, запрокинув голову назад и упираясь затылком в резную полку, когда его горячие, сильные ладони властно раздвинули ее колени.

Захар расстегнул пояс, освобождая плоть, пульсирующую концентрированным первозданным жаром. Никаких долгих прелюдий, никаких салонных экивоков — он вошел в нее резко, глубоко, одним мощным, неотвратимым толчком, заставив женщину судорожно выгнуться дугой и захлебнуться собственным криком.

Княжич вовремя накрыл ее рот ладонью, глуша сладострастный вопль.

— Тсс… — прошипел он ей на ухо, и в его темных глазах полыхнули багровые спирали Инферно. — Генерал за стеной читает государев указ, дорогая. Будешь шуметь — он придет лично проверить, как у нас идет инвентаризация столового белья.

Елена не могла ответить. Ее пальцы судорожно впились в ткань его сюртука, сминая зачарованное сукно, ногти царапали его плечи, пытаясь достать до живого мяса.

Она сама бешено двигалась навстречу каждому его выпаду, насаживаясь на него до предела, задыхаясь от невыносимого, дикого восторга, граничащего с болью. Жар, исходивший от Захара, буквально плавил ее изнутри. Женщине казалось, что в ее лоно ворвался раскаленный стальной клинок, выжигающий все годы постылого генеральского брака, превращая рассудок в кипящую лаву.

За стеной послышались тяжелые шаги сапог с серебряными шпорами и приглушенный голос наместника:

— Платон Савельевич, так вы говорите, по третьему параграфу казна гарантирует золотое покрытие?..

Услышав голос мужа буквально в пяти шагах от двери, графиня забилась в тихих, исступленных конвульсиях. Опасность быть застигнутой прямо на лакейском комоде с задранными юбками довела ее до пика: тело женщины натянулось тетивой, мышцы внутри сжались с сокрушительной силой, и она беззвучно, яростно забилась в его руках, выгибаясь и кусая ладонь Захара сквозь душащие ее слезы оргазма.

Княжич сделал последний, сокрушительный толчок, выпуская накопившуюся инфернальную искру в глубину ее естества, закрепляя в ауре женщины вечную, несмываемую печать подчинения, и замер, тяжело и глубоко переводя дыхание.

Через три минуты в чулане все было кончено.

Захар стоял перед настенным зеркальцем, с идеальным хладнокровием поправляя шелковый шейный платок и застегивая платиновые пуговицы жилета. На его лице не дрогнул ни один мускул, дыхание выровнялось за секунды, а глаза вновь казались насмешливыми и безмятежными.

Елена сидела на скамье, торопливо, дрожащими пальцами одергивая помятые юбки и приглаживая растрепавшиеся темные локоны. Щеки женщины пылали лихорадочным, пьяным румянцем, взгляд блуждал, а губы распухли от безумных поцелуев.

Она посмотрела на княжича снизу вверх — с ужасом, благоговением и абсолютной, собачьей преданностью рабыни, познавшей истинного бога.

— Ты сведешь меня с ума… — прошептала она, судорожно поправляя корсаж. — Что ты со мной сделал?..

— Лишь напомнил генеральше, как пахнет настоящая жизнь, — Захар наклонился, щелкнул ее по кончику носа и подмигнул. — Приведи лицо в порядок, милая. Твой супруг уже возвращается.

Он бесшумно приоткрыл гобеленовую створку и плавно выскользнул обратно в парадную залу.

Ровно через десять секунд тяжелые парадные двери распахнулись, и в гостиную вошел сияющий граф Суходольский, держа в руках подписанный пакет с сургучной печатью. Следом, с непроницаемым выражением лица сенатора высшего ранга, шествовал помолодевший Платон.

— Прекрасно! Просто великолепно, господа! — прогремел генерал, потирая сухие ладони. — Государь утвердил концессию! Мы начинаем работы с первого числа!

Старик бросил цепкий взгляд на Захара, стоявшего у окна с бокалом сельтерской воды, затем перевел взор на вышедшую из боковой галереи супругу, которая слегка обмахивалась веером:

— Елена, душечка, ты чего такая румяная? В гостиной, кажись, не топили сверх меры?

Графиня опустила ресницы, пряча шальной блеск в глазах:

— Душно, Валериен… Погода к оттепели клонится. Голова разболелась от ваших казенных разговоров.

— Ничего, матушка, воздух Ладоги все исправит! — хохотнул старый вояка, хлопнув Захара по плечу с богатырской силой, от которой обычный юноша полетел бы на пол, но княжич даже не качнулся. — Ну что, Захар Натанович! Завтра жду вас в Главном штабе с реестром подрядчиков. А сегодня… вы остаетесь у нас к ужину! Отказов не принимаю!

Захар встретил потемневший, затуманенный взгляд Елены, затем скользнул взором к дверям, где уже снова маячила любопытная Верочка, и ослепительно улыбнулся генералу:

— С превеликим удовольствием, ваше высокопревосходительство. Чувствую, этот вечер подарит нам еще немало… в высшей степени плодотворных открытий.

В малой столовой особняка наместника, отделанной уральским темно-зеленым малахитом и мореным дубом, царила та особенная, ленивая роскошь, какую можно встретить лишь в домах людей, чья подпись способна повернуть вспять русло судоходной реки.

На тяжелом овальном столе сверкал парадный фарфор Гарднера с золочеными двуглавыми орлами. Лакеи в бархатных ливреях бесшумно сновали вокруг гостей, меняя серебряные суповые чаши с янтарной стерляжьей ухой на серебряные же блюда с пулярками под трюфельным соусом. В хрустальных графинах мерцал холодный цимлянский сбор, а свечи в массивных жирандолях бросали мягкие, дрожащие блики на декольте дам и полированную сталь генеральских пуговиц.

Сам Валериен Платонович уже пропустил две ледяные серебряные стопки под лимонную щучину и пребывал в благодушнейшем расположении духа, рассуждая о столичных делах с прямотой старого артиллериста:

— Англичанка, говорите, гадит? — генерал смачно захрустел малосольным груздем, обмакнув его в сметану. — Да пусть хоть лопнет от желчи на своем туманном острове! Ежели государь концессию на Ладогу подписал, значит, не видать лорду Брэдфорду балтийского угля, как своих ушей без цейсовской трубы. Я еще на Дунае говаривал: где русский солдат штык в землю воткнул, там британскому негоцианту делать нечего, кроме как на паперти слезы лить. Вы согласны со мной, господин Ольденборг?

Платон Савельич, держа бокал белого рейнвейна с аристократической грацией, которой позавидовал бы иной венский дипломат, степенно промокнул салфеткой посеребренную бородку:

— Абсолютно справедливо изволите рассуждать, ваше высокопревосходительство. Британский капитал чрезвычайно пуглив. Стоит нашему синдикату выпустить первые транши облигаций под казенную гарантию, как лондонские банкиры сами приползут на коленях умолять о переуступке хотя бы десятой доли ладожского пирога. В финансовых баталиях, как и на редутах, побеждает тот, кто первым занял командную высоту и запер фланги надежными параграфами Уложения.

— Золотые слова! Сразу виден лифляндский глазомер! — захохотал Суходольский, одобрительно хлопнув ладонью по скатерти так, что звякнули рюмки.

Захар, сидевший по левую руку от генерала, почти не притрагивался к еде. Княжич лениво катал в пальцах тонконогую рюмку, наблюдая за игрой теней на лицах генеральских женщин.

Напротив него графиня Елена Сергеевна едва справлялась с вилкой. После недавнего безумия в сервизном чулане молодая хозяйка дома казалась пьяной без вина. Ее губы, распухшие и алые, нервно вздрагивали каждый раз, когда Захар бросал на нее тяжелый, собственнический взгляд, а соболиные брови изламывались в немой мольбе. Под тонким шелком лифа ее грудь вздымалась так часто, что бриллиантовая брошь бросала на скатерть лихорадочные, рваные сполохи.

Рядом с мачехой Верочка, напротив, старательно разыгрывала невинность. Барышня с нарочитым аппетитом ковыряла миндальное пирожное, но ножка ее атласной туфельки под столом вела себя куда смелее хозяйки. Тонкий каблучок то и дело скользил по голенищу сапога Захара, дразня, отступая и снова возвращаясь с дерзкой, вызывающей настойчивостью.

— А вы молчите, Захар Натанович, — обернулась к нему Верочка, лукаво сощурив изумрудные глаза над краем хрустального бокала. — Или вопросы большой политики нагоняют на вас тоску? В Смольном институте нам внушали, будто истинный кавалер должен блистать в беседах о судьбах отечества, а вы глядите на нас с маменькой так, словно прикидываете, сколько пудов шелка ушло на наши платья.

— Судьбы отечества, милая Вера Валериевна, решаются в тишине кабинетов, — с легким полупоклоном отозвался юноша, и его низкий, вкрадчивый голос заставил обеих дам одновременно замереть. — А за столом, в столь дивном окружении, рассуждать о чугунных рельсах — непростительное варварство. Женская красота требует куда более тонкого созерцания, нежели английские таможенные тарифы.

Генеральша Елена судорожно глотнула воздуха, переглянувшись с падчерицей, и в этот момент в дверях снова возник дежурный штабс-капитан с папкой красного сафьяна. Офицер виновато кашлянул:

— Ваше высокопревосходительство… Из Главного штаба депеша срочной важности. Требуется личная подпись на диспозиции ночных караулов Кронштадтской крепости. Посыльный ждет внизу у подъезда.

— Черт бы побрал эту штабную писанину! — досадливо крякнул старик-генерал, тяжело поднимаясь из-за стола и бросая салфетку. — Ни минуты покоя старику не дадут даже за собственной форелью. Платон Савельевич, пойдемте со мной в приемную, черкнете резолюцию по флотскому ведомству, пока я печать приложу. Господа, прошу простить, я на пять минут!

Едва тяжелые дубовые двери захлопнулись за широкой генеральской спиной, в столовой повисла густая, наэлектризованная тишина.

Лакеи по знаку хозяйки мгновенно испарились, прикрыв за собой портьеры.

Захар не стал тратить драгоценные секунды на пустые слова. Он поднялся с места, одним плавным движением обошел стол и оказался за спиной Елены. Графиня вздрогнула, попыталась вжаться в высокую спинку стула, но сильные горячие ладони княжича уже легли на ее обнаженные плечи, прожигая кожу сквозь тонкое кружево.

— Верочка, отвернитесь, бога ради… — со стоном выдохнула молодая мачеха, чувствуя, как его губы касаются ее шеи прямо под мочкой уха, оставляя за собой след обжигающего пламени.

— Зачем же отворачиваться от прекрасного, Елена? — насмешливо бросил Захар.

Он не стал уводить генеральшу далеко. В трех шагах, в полукруглой нише за тяжелой бархатной шторой, стояла низкая кушетка для отдыха. Княжич властно потянул женщину за руку, сдергивая ее с кресла. Елена даже не подумала сопротивляться — ее воля таяла, словно воск на солнцепеке.

Оказавшись в полумраке за портьерой, Захар развернул ее к себе спиной, грубо и сладко прижав лицом к прохладному бархату диванной спинки. Тяжелый шуршащий шелк платья взметнулся наверх в единое мгновение, обнажая пышные, лоснящиеся в полумраке бедра.

— Захар… там же Вера… отец войдет… — в исступлении шептала графиня, бессильно сжимая пальцами парчу, но сама при этом бесстыдно прогнулась в пояснице, подаваясь назад навстречу его бедрам.

— Пусть смотрит, если хватит смелости, — тихо оскалился демон.

Он взял ее жадно, мощно и глубоко, заставив женщину прикусить бархат дивана, чтобы не закричать на весь особняк. Движения Захара были ритмичными, безжалостными, наполненными первобытной силой, ломающей любые светские приличия. Он менял угол, брал ее глубже, сминая податливую плоть, пока Елена захлебывалась в тихих, горячих слезах безумного оргазма, содрогаясь всем телом под его тяжелыми, уверенными толчками. Демоническое пламя в крови княжича выжигало из нее последние крохи генеральской благопристойности, превращая в послушную, трепещущую самку, готовую ползти за ним на край света.

За портьерой послышался сухой шелест юбок.

Верочка стояла у самого края занавеси. Генеральская дочка не убежала и не позвала прислугу. Ее зеленые глаза расширились от дикого, пьянящего ужаса и восторга; тонкие пальцы судорожно комкали батистовый платочек, а дыхание сбилось в прерывистый, частый шепот. Она видела вздымающиеся бедра мачехи, видела широкую спину Захара в безупречном темном сюртуке и слышала влажные, бесстыдные звуки их соития.

Захар, не прекращая мощных движений, повернул голову и встретил взгляд девушки. В его зрачках лениво кружились багровые искры.

Он протянул левую руку, ухватил оцепеневшую Верочку за тонкое запястье и одним рывком втянул ее в нишу.

— Н-нет… пустите… — пискнула было генеральская дочка, но голос ее сорвался.

Княжич разжал хватку на бедрах Елены, оставив обмякшую, тяжело дышащую женщину лежать на подушках, и шагнул к девушке. Прижав Верочку к холодной малахитовой стене ниши, он накрыл ее губы властным, жадным поцелуем.

В рот невинной барышни хлынул густой привкус запретной тьмы, корицы и терпкого вина. Верочка затрепыхалась, попыталась упереться кулачками в его каменную грудь, но коленки ее подкосились, а голова пошла кругом. Инфернальный морок Закарии скользнул в ее мысли, смывая детские страхи, распуская узлы девичьей гордости и выпуская наружу древний, дремавший в крови порок.

— Ты ведь сама этого хотела, Верочка, — прошептал он ей прямо в раскрытые, дрожащие губы, пока пальцы ловко расстегивали жемчужные пуговки на спине ее платья. — Твои глаза кричали об этом с первой секунды.

— Я… я боюсь… — всхлипнула она, но руки ее уже сами обвились вокруг его шеи, прижимаясь к нему всем хрупким телом. — Не делайте мне больно…

— Больно не будет, маленькая дрянь. Будет так сладко, что ты забудешь все свои молитвы.

Захар развернул ее, заставив опереться ладошками о холодный камень стены. Тонкое девичье белье соскользнуло вниз, обнажая мраморные, еще не знавшие мужских рук очертания юного тела.

Демон не стал трогать ее девичью плеву — чистая кровь рода требовала иного, более глубокого и развратного осквернения, ломающего саму суть невинности.

Кончики его пальцев покрылись легким, маслянистым слоем скользящего магического эфира, прохладного и шелковистого на ощупь. Княжич осторожно, но неотвратимо коснулся узкого, сжатого от испуга тугого колечка ее тайных врат. Верочка испуганно дернулась, попыталась сжать бедра, тихо ойкнув:

— Захар… туда нельзя… это же грех… смертный грех!

— Самый сладкий из всех, прелесть моя, — ласково выдохнул он ей на ухо, прикусив нежную мочку, и медленно, с неумолимой плавностью протолкнул горячую плоть в ее темный, непорочный проход.

Девушка задохнулась. Ее пальчики судорожно заскребли по полированному малахиту, спина выгнулась дрожащей струной, из глаз брызнули слезы от невыносимого, распирающего давления, но зачарованная смазка и ментальный жар Захара тут же превратили боль в густую, пульсирующую волну неведомого наслаждения.

Она была слишком узкой, нестерпимо горячей и тугой. Каждый миллиметр продвижения отдавался в ауре демона звоном натянутых струн.

Захар замер на мгновение, давая ее телу привыкнуть к насилию над естеством, а затем начал двигаться — сначала медленно, плавно растягивая податливую плоть, затем все глубже и напористее.

Верочка тихо, прерывисто скулила, зажав собственный кулачок в зубах, чтобы не закричать. Ее бедра сами собой начали подстраиваться под его ритм, грех овладел ею без остатка: постыдный, обжигающий огонь разливался по ее животу, превращая невинную генеральскую дочку в ненасытное создание, жадно ловящее каждый толчок своего растлителя.

Финальный рывок заставил обеих женщин вздрогнуть. Захар кончил глубоко, выплеснув накопившуюся темную силу в сжатое девичье лоно, накладывая на нее ту же незримую печать абсолютной покорности.

В коридоре послышался скрип генеральских сапог и громкий кашель возвращающегося хозяина:

— …вот так и передайте коменданту, Платон Савельевич! Без моего предписания ни одной баржи из гавани не выпускать!

Захар отстранился.

Секунда — и тончайшая искра адского пламени бесследно испепелила любые капли пота, влаги и помятости на его зачарованном сюртуке. Волосы легли на место сами собой, дыхание стало безмятежным, а лицо приобрело то самое скучающее выражение, с каким столичные денди выслушивают оперные арии.

— В свои покои, живо, — шепнул он обессиленным дамам.

Елена, с трудом держась на негнущихся ногах, торопливо одернула юбки и, подхватив шатающуюся Верочку под локоть, выскользнула через дальнюю боковую дверь, ведущую на женскую половину дома. Девушка бросила на Захара прощальный, совершенно безумный взгляд, в котором смешались ужас перед свершившимся грехом и абсолютная, рабская преданность.

Когда генерал Суходольский перешагнул порог столовой, заставной княжич уже сидел за малым столиком в углу, неспешно расставляя резные костяные фигуры на инкрустированной перламутром шахматной доске.

Рядом стоял откупоренный графин старого наполеоновского коньяка темного янтарного цвета и два пузатых тюльпановидных бокала.

— А где же мои дамы? — удивленно вскинул седые брови наместник, оглядывая пустой малахитовый зал.

— Графиня почувствовала внезапную мигрень от перемены погоды, ваше высокопревосходительство, — с безупречной почтительностью отозвался Захар, аккуратно водружая белого ферзя на клетку. — Барышня Вера вызвалась проводить матушку до опочивальни и подать капли датского короля. Просили их извинить и не беспокоить до утреннего чая.

— Эка беда… Бабий век — сплошные нервы да мигрени, — добродушно махнул рукой старый вояка, с облегчением расстегивая верхние пуговицы мундира и опускаясь в глубокое кресло напротив Захара. — Ну да бог с ними. Бабам — бабье, а нам, господа, надобно ум размять. Сыграем партейку, княжич? Белыми пойдете?

— С превеликим удовольствием, генерал. Пешка е-два — е-четыре, — Захар передвинул резную фигурку и плеснул в бокал хозяина щедрую порцию коньяка. — За здоровье государя и процветание нашего ладожского предприятия.

Суходольский с наслаждением вдохнул сложный букет виноградного спирта, отпил глоток и крякнул:

— Чудный напиток. Нынче такого в трактирах не сыщешь, все больше подделки спиртовые везут. А вот шахматы вы, я погляжу, по старой школе ставите. Классицизм! Люблю порядок во всем — и на доске, и на службе, и в виршах. Нынешние-то рифмоплеты всё про тоску да про сопли девичьи строчат, тьфу! Байрона этого хромого начитаются и ходят с кислыми физиономиями. То ли дело Гаврила Романович Державин! Вот где слог! Вот где мощь государственная!

Генерал двинул черного коня и с чувством продекламировал, поглаживая седой ус:

— «Глагол времен! металла звон! Твой страшный глас меня смущает; зовет меня чей стон, зовет и к гробу приближает!» Каково, а? Медь звенит! Сама вечность на парад выстроилась!

Захар мягко усмехнулся, парируя ход коня движением белого офицера:

— Державин был велик своей прямотой, Валериен Платонович. Но мне, признаться, ближе тонкость господина Сумарокова. Помните его послание о стихотворстве? «О вы, которые стремитесь на Парнас, не думайте, чтоб стих был только для прикрас; в нем должен ум сиять, порядок и закон, чтоб истине одной служил покорно он».

Глаза старого генерала вспыхнули искренним, юношеским восторгом. Он даже забыл про доску, с уважением уставившись на молодого собеседника:

— Батюшки мои! Да вы и Сумарокова наизусть помните?! Натан Всеволодович божился, что вы окромя колоды карт в руках ничего не держали! Врали, черти сенатские, всё до единого слова врали! Захар Натанович, голубчик, да с вами же часами беседовать можно!

— Мой батюшка судит о книгах по их окладам, генерал, — невозмутимо отозвался Захар, пригубив коньяк и бросая небрежный взгляд на доску. — А я предпочитаю вникать в саму суть вещей. Шах вашему королю, дорогой Валериен Платонович. Защищайтесь.

И пока за стенами шумел холодный петербургский ветер, а в опочивальнях генеральские женщины зализывали следы сладкого греха, древний князь преисподней под мерный стук шахматных фигур методично отбирал ладью у наместника великой империи, ведя беседу о высоких идеалах просвещенного века.