На Малой Морской, в двух шагах от Невского проспекта и Главного штаба, вывесок не любили.

Здесь не было крикливых медных табличек или позолоченных витрин с восковыми болванами. Единственным указателем на то, что за тяжелой дубовой дверью с латунной львиной мордой творятся дела государственной важности, служил скромный герб поставщика Двора Его Императорского Величества, вытравленный прямо на матовом стекле фрамуги.

Ателье чародейного платья «Штерн и сыновья» обшивало исключительно особ первых трех классов Табели о рангах, великих князей и командующих армейскими корпусами. Хозяин заведения, Иероним Карлович Штерн — сухопарый седой старик с вечно поджатыми губами и моноклем на черной шелковой ленте — обладал сквернейшим характером во всей столице и привычкой выставлять вон даже сенаторов, дерзнувших явиться на примерку без предварительной трехмесячной записи.

Когда колокольчик над дверью тонко звякнул, отмеряя полдень, старик как раз придирчиво разглядывал сквозь увеличительное стекло ровность рунической строчки на парадном мундире свиты. На пороге стоял Захар. Юноша стряхнул с плеч капли сырого балтийского тумана, небрежно сунул трость в латунную стойку для зонтов и окинул просторную залу, обитую зеленым английским сукном, взглядом хозяина, заглянувшего в собственную гардеробную.

Следом за княжичем, отдуваясь и прижимая к животу сафьяновый портфель, ввалился Платон Савельич.

— Молодой человек, — не оборачиваясь и даже не вынув монокля из глазницы, сухим скрипучим тоном произнес Штерн, — ежели вы ищете готовое платье из лондонского дрогета, лавка господина Бертрана находится через два дома по левую руку. Здесь шьют исключительно по высочайшим предписаниям. Прием окончен. Швейцар проводит вас до извозчика.

— Швейцара вашего, любезный Иероним Карлович, я отправил на угол за свежими устрицами, дабы дедушка не мешал серьезному разговору, — Захар неторопливо подошел к манекену, на котором красовался гусарский доломан, заложенный тончайшей серебряной филигранью, и провел пальцем по плечу. — А насчет лондонского дрогета… право, обижаете. Неужто я похож на британского приказчика?

Портной медленно повернулся. Взгляд мастера сквозь толстую линзу монокля скользнул по фигуре гостя — и профессиональная спесь на мгновение дала трещину. Старик почувствовал неладное еще до того, как открыл рот: от худощавого щеголя веяло не просто дворянской наглостью, а тем тяжелым, концентрированным жаром спящего вулкана, который бывает лишь у магов прорыва, перешагнувших через порог стихийного перерождения.

— Княжич Захар Натанович? — Штерн прищурился, узнавая фамильные черты дома Ингрийских, но тут же нахмурился еще сильнее. — Наслышан о ваших недавних эскападах, сударь. Однако правила моего дома едины для всех. Его светлость ваш батюшка дожидается своей очереди по полгода. Я не беру срочных заказов даже для особ императорской фамилии, не говоря уже о… ветреных младших наследниках.

— Платон, выложи на стол аргументы, — бросил Захар через плечо.

Стряпчий подскочил к полированному раскроечному столу, расстегнул пряжки портфеля и с глухим, утробным стуком вывалил на сукно два увесистых холщовых мешочка с клеймами Монетного двора, из разорванного шва одного из которых брызнули тяжелые золотые полуимпериалы. Следом легли три продолговатых слитка червонного золота и запечатанный сургучом пакет казначейских ассигнаций.

Штерн даже не моргнул.

— Вы оскорбляете мое ремесло, княжич. Золотом меня завалить пытались и сибирские золотопромышленники, и кавказские князья. Я не ремесленник с Сенного рынка, чтобы соблазняться блеском металла. Артефактная ткань требует времени, покоя и правильного расположения эфирных звезд.

— Золото — это лишь плата за беспокойство ваших сыновей, которые сейчас побегут греть утюги и настраивать ткацкие станы, — Захар подошел вплотную к мастеру, и его зрачки подернулись медовой, тягучей поволокой древней тьмы. — А вот это, Иероним Карлович, аргумент лично для вашего самолюбия.

Княжич разжал кулак. На его ладони лежала тонкая, абсолютно прозрачная прядь, похожая на паутину, но отливавшая на свету маслянистым багровым свечением. Она не просто блестела: воздух вокруг пальцев Захара заметно искривлялся, а тяжелые серебряные ножницы, лежавшие на краю стола, вдруг мелко задрожали, притягиваясь к этой нити невидимой магнитной силой.

Монокль со стуком выпал из глазницы старика, повиснув на ленте. Штерн подался вперед, забыв про осанку, возраст и дворянский этикет. Пальцы мастера, покрытые мелкими шрамами от зачарованных игл, задрожали мелкой дрожью.

— Плетение чистой первозданной лавы… — прошептал старик, боясь даже дохнуть на нить. — Ни грана примесей… идеальная проводимость кинетики и поглощение температурного удара до тысячи градусов… Где вы это взяли? Этого же нет ни на Урале, ни в рудниках Тибета!

— В моих личных кладовых водится и не такое, мастер, — усмехнулся бывший владыка Инферно, сжав пальцы и пряча прядь обратно в рукав. — Мне нужен дорожный гардероб. Сюртук, жилет, брюки, демисезонное пальто с пелериной. Фасон — безупречный столичный денди, чтобы дамы в ложах Мариинки теряли дар речи от одного силуэта плеч. Но начинка…

Захар оперся ладонями о раскроечный стол и заглянул портному прямо в расширенные зрачки:

— Ткань должна держать картечь в упор из двенадцатифунтового штуцера. Защищать от магического клинка, рубящего удара палашом и стихийного пламени средней руки. При этом я не желаю потеть, как гренадер на марше, а ткань должна драпироваться мягче лионского бархата. И главное: все должно быть готово сегодня к заходу солнца. Вы сделаете это, Штерн, потому что второго шанса прикоснуться к подобному материалу мироздание вам больше не предоставит.

Старик судорожно сглотнул, перевел взгляд с рассыпанного золота на лицо княжича и вдруг хищно, по-молодому оскалился. Профессиональный вызов перевесил полувековую чопорность.

— Ганс! Вильгельм! Живо сюда, бездельники! — гаркнул мастер в глубину мастерской с такой силой, что зазвенели зеркала. — Гасите обычные тигли, запускайте эфирный горн! Достать из сейфа челноки из лунного серебра и рулон паучьего шелка уральских разломов! Шевелитесь, щенки, у нас четыре часа на работу, за которую в Париже отдали бы королевскую корону!

Следующие три часа в закрытых покоях ателье творилось действо, больше напоминавшее средневековую алхимическую мистерию, нежели обычную портновскую подгонку.

Захар стоял на невысоком круглом помосте перед системой из пяти ростовых зеркал, раздвинув руки в стороны. Вокруг него кружили двое сыновей Штерна — крепкие подмастерья с магическими щупами в зубах, непрерывно снимавшие не только мерки груди и талии, но и развертку ауры, замеряя плотность выхода маны в ключевых узлах суставов.

Сам старый мастер колдовал у массивного ткацкого стана из темного мореного дуба, покрытого сложнейшей сетью медных гравировок.

Основой для будущего одеяния служил драгоценный паучий шелк Разломов — полупрозрачная, серая ткань, способная в обычном состоянии выдержать прямой укол стилетом. Штерн расщеплял ее на тончайшие волокна, вплетая в основу волоченую проволоку из закаленной метеоритной стали и ту самую багровую нить, выданную княжичем.

Механические челноки сновали с оглушительным сухим треском, повинуясь воле портного, а из-под станины валил сизый озоновый пар.

— Подкладку берем из кожи озерного полоза, — бормотал старик, не вынимая изо рта дюжины золоченых булавок. — Она задержит электрический разряд и смягчит заброневую травму от пули. А на воротник и лацканы пустим глухой рунический шов. Семь узлов связывания… защита от сглаза, ментального дурмана и кинетического тычка в горло. Поднимите левое плечо, княжич! Чуть свободнее в лопатке, вам же еще шпагой махать придется!

Захар послушно повел плечом, но стоило Штерну отвернуться к выкройкам, как юноша сам включился в процесс.

Смертные чародеи создавали броню на века, полагаясь на грубое сопротивление материалов, однако демон привык действовать тоньше. Он прикрыл глаза, выпуская тончайшие, микроскопические жгуты адского пламени сквозь кончики собственных пальцев.

Черный огонь неслышно скользнул по раскроенным деталям сюртука, лежавшим на рабочем столе подмастерьев. Он не сжег ткань: первозданное пламя Инферно спаяло молекулярные связи между стальной проволокой и паучьим шелком, сделав материю податливой, словно масло, но твердеющей до прочности корабельной брони в ту самую микросекунду, когда по ней наносился резкий динамический удар.

Внутренние швы пропитались скрытым мороком иллюзорного созидания. Теперь костюм мог слегка менять оттенок по воле хозяина — от глубокого антрацитового до цвета грозового неба — и мгновенно затягивать мелкие порезы, растворяя в себе пороховую гарь и пятна чужой крови.

Когда солнце за стрельчатыми окнами начало клониться к куполу Исаакиевского собора, окрашивая невский снег в тревожный багрянец, Иероним Карлович лично затянул последнюю шелковую петлицу на жилете и отступил на два шага назад, тяжело переводя дыхание.

— Готово, — хрипло выдохнул старик, вытирая перепачканный сажей лоб рукавом фартука. — Взгляните в зеркало, сударь. Ежели хоть один придворный портной в Париже или Вене сумеет повторить этот крой — можете прийти и плюнуть на мою могилу.

Захар повернулся к зеркальной анфиладе.

Отражение заставило даже видавшего виды Платона Савельича благоговейно прижать ладонь к открытому рту.

Сюртук сидел на княжиче с той пугающей, точеной точностью, которая превращает мужскую фигуру в совершенное оружие. Глубокий, матовый темно-графитовый цвет ткани практически поглощал свет, лишь на изгибах складок отдавая едва заметным, хищным фиолетовым отливом. Высокий воротник-стойка с серебряным кантом безупречно очерчивал линию подбородка, широкие плечи подчеркивались невидимыми внутренними накладками, а полы сюртука ниспадали ровными, тяжелыми клиньями, ничуть не сковывая движений.

Костюм выглядел верхом утонченной столичной роскоши, но от него исходило ощущение такой несокрушимой, монолитной мощи, словно на юношу надели кованый рыцарский панцирь миланской работы, замаскированный под бальный наряд.

— Красиво, — Захар слегка повел плечами, пробуя ткань на растяжение. Материал вел себя как вторая кожа, мягко согревая тело и пропуская воздух. — Но какова стойкость пакета, мастер? Красота без прочности годна лишь для гробовой парчи.

Штерн самодовольно усмехнулся, достал из дубового ящика под прилавком тяжелый армейский револьвер системы Галана о четырех стволах и взвел тугой курок с громким, хищным щелчком:

— Извольте снять сюртук, ваше сиятельство. Я натяну его на дубовую колоду и продемонстрирую вам работу уральского шелка.

— Зачем на колоду? — Захар даже не шелохнулся, лишь заложил одну руку за спину, а второй небрежно поправил жемчужную булавку в шейном платке. — Стреляйте прямо сюда. В область правого подреберья, Штерн. Заодно проверим, насколько ваша хваленая репутация соответствует затребованному гонорару.

В мастерской повисла мертвая, звенящая тишина. Сыновья портного побледнели, а Платон Савельич мешком осел прямо на пол, судорожно зажимая уши.

— Вы с ума сошли, княжич! — старик опустил ствол, глядя на Захара как на умалишенного. — Это боевой калибр! Пуля со свинцовым сердечником пробьет вам печень даже сквозь зачарованную кольчугу за счет заброневого удара! Я не стану брать грех на душу перед вашим родителем!

— Стреляй, старик, — в голосе Захара прорезался тот самый низкий, раскатистый рык, от которого в камине мастерской внезапно взметнулось синее пламя, а стекла в окнах жалобно задрожали. — Или я решу, что ты взял мое золото за обычную цыганскую подделку, и тогда мы поговорим совсем на другом языке.

Штерн стиснул зубы так, что хрустнули челюсти. Профессиональная гордость и внезапно вскипевшая злость толкнули руку мастера вперед. Он вскинул револьвер, навел тяжелое вороненое дуло прямо в бок стоящего перед ним наглеца и нажал на спуск.

Грохот выстрела разорвал тишину комнаты.

Вспышка порохового пламени осветила мастерскую, едкий дым ударил в ноздри.

Тяжелая свинцовая пуля со свистом врезалась в темную ткань сюртука — и в этот момент материя отозвалась. Никакого глухого удара о живую плоть не последовало: в точке соприкосновения ткань мгновенно полыхнула призрачным сапфировым щитом, сплетенным из сотен микроскопических рунических шестигранников. Инфернальная подкладка поглотила кинетическую энергию со скоростью молнии, распределив удар по всей площади костюма и выбросив излишек силы в пространство сухим электрическим треском.

Сплющенный в лепешку кусок свинца с мелодичным звоном упал на паркет прямо к начищенному носку сапога Захара.

Княжич даже не качнулся. Он небрежно смахнул пальцем серый пороховой нагар с лацкана — ткань под ним осталась абсолютно целой, без единого разрыва или затяжки волокон.

— Недурно, — протянул гость с ленивой полуулыбкой, глядя на онемевшего портного, у которого от потрясения опустились руки вместе с дымящимся оружием. — Удар держит прилично, хотя теплоотвод я бы настроил чуть мягче, в боку едва заметно кольнуло. А теперь плесните-ка сюда огнем, любезный Вильгельм. Тот боевой жезл у вас за спиной ведь заряжен первокруговым пламенем?

Молодой подмастерье испуганно посмотрел на отца, но старик лишь молча, с благоговейным ужасом покачал головой:

— Не надо огня… Хватит. Это… это невероятно. Ткань не просто погасила инерцию, она вобрала ее в накопитель… За пятьдесят лет службы я не видел ничего подобного.

— Потому что до сегодняшнего дня вы шили одежду для смертных чиновников, мастер, — Захар легко соскочил с помоста, подхватил с кресла трость и надел перчатки из тончайшей кожи. — Золото на столе ваше. Сдачу оставьте себе на покупку новых нервов для ваших сыновей.

Он подошел к выходу, бросив через плечо взгляд на Платона Савельича, все еще сидевшего на полу с круглыми от пережитого ужаса глазами:

— Вставай, стряпчий. Хватит протирать графскими штанами чужие полы. У нас через сорок минут раут в доме генерал-губернатора, а мы еще не решили, с кого начнем вытряхивать концессионные паи на вечерней подписке.

Дверь с тихим щелчком захлопнулась, выпустив демонического щеголя в морозные сумерки имперской столицы, где уже зажигались первые газовые фонари, освещая путь новому хозяину петербургского света.

Карета графа Скавронского, запряженная шестеркой вороных битюгов, неслась по набережным, с глухим рокотом взбивая колесами подмерзающую мокрую кашу. Фонари на чугунных мостах мелькали за занавешенными окнами мутными желтыми пятнами, а рессоры отрабатывали выбоины мостовой с той благородной мягкостью, какая бывает доступна лишь экипажам особ высшего круга.

Внутри просторного салона, обитого вишневым сафьяном, пахло дорогим табаком и свежим сукном зачарованного сюртука.

Захар сидел развалившись, закинув ногу на мягкое сиденье напротив, и лениво поигрывал серебряным набалдашником трости. Напротив него, вжавшись в самый угол и сиротливо поджав колени, трясся Платон Савельич.

Стряпчий представлял собой зрелище настолько жалкое, что на его фоне даже похоронные дроги смотрелись бы парадным выездом. Засаленный форменный вицмундир с вытертыми до блеска локтями топорщился пузырями, из помятого стоячего воротничка торчала тощая цыплячья шея, а правая рука, зажатая в лубки и обмотанная серой холстиной, висела на перевязи унылым кульком. Довершала облик плешь, обрамленная клочьями седых сальных волос, и тот въевшийся за тридцать лет службы запах чернильной пыли, дешевого нюхательного табака и кислой капусты, от которого в приличных гостиных лакеи инстинктивно распахивали форточки.

Княжич долго и молча разглядывал своего спутника, пока тот не начал мелко вздрагивать под этим немигающим взглядом.

— Савельич, — наконец протянул Захар, скривив тонкие губы. — Ты вот скажи мне на милость: ты в зеркало перед выездом гляделся или решил, что для визита к наместнику государя достаточно просто отереть рукавом сопли?

Стряпчий втянул голову в плечи, крепче прижимая здоровой рукой пузатый портфель к тощему животу.

— Помилуйте, батюшка, Захар Натанович! Да разве ж мне до зеркал было, когда в конторе такой разор учинился? Дела-с, реестры, подписки… К тому же, я человек маленький, приказной сверчок. Мне чин седьмого класса по штату пышности не дозволяет. Господин генерал-губернатор меня и на порог прихожей не пустит, ежели я павлином расфуфырюсь. Мое дело — у дверей с папочкой постоять, пока их высокопревосходительство с вами толковать изволят.

— У дверей постоишь — подметки оторвут, — холодно отрезал княжич, опуская ноги на ковер и наклоняясь к старику. — Ты, любезный друг, кажется, до сих пор не усвоил новую табель о рангах. В приемную к боевому генералу и наместнику империи входит не промотавшийся барчук со своим выжившим из ума дворовым дядькой. Туда входит верховный распорядитель Северного Эфирного Синдиката со своим личным главным аудитором. А аудитор, выглядящий как побитая собака из ямской слободы, роняет стоимость наших акций на Бирже ровно на сорок процентов одним своим чихом.

— Дык откуда ж взяться стати-то, ваше сиятельство? — с тоской в голосе всхлипнул Платон. — Годочки ушли, спина колесом согнулась за тридцать лет над приходными книгами, печенка от казенной водки пошаливает, да и пальцы… — он виновато покосился на покалеченную десницу. — Сами же изволили поломать во время первого нашего знакомства. Куда уж мне в аудиторы…

— Раз поломал — значит, надо починить, — Захар внезапно перехватил старика за запястье здоровой левой рукой, а правую, затянутую в тонкую лайковую перчатку, положил прямо на шины переломанных пальцев стряпчего. — Сиди смирно и не вздумай визжать. Извозчик решит, что я режу собственного поверенного, а портить обивку чужой кровищей в мои планы не входит.

Глаза княжича полыхнули густым, раскаленным багрянцем.

Платон Савельич открыл было рот, чтобы издать истошный вопль ужаса, но воздух застрял в горле тугим, горячим комом.

Сквозь пальцы Захара в искалеченную кисть хлынула не просто боль — в плоть ворвался чистый, первозданный жар преисподней, от которого жилы натянулись струнами, а кости внутри руки будто обратились в кипящий свинец. Деревянные лубки с сухим треском лопнули, обуглившись по краям, повязка рассыпалась серым пеплом.

Однако за этим чудовищным жаром не последовало обугливания плоти.

Инфернальное пламя Закарии, сплавленное с волей истинного созидания, работало не как слепая стихия разрушения, а как тончайший резец скульптора. Огонь проник глубоко в костную ткань, мгновенно спаивая раздробленные осколки фаланг, выжигая воспаления и шлаки, выравнивая суставы с пугающей анатомической точностью.

Хруст встающих на место костей прозвучал в тишине кареты четко и звонко, словно щелчки ружейного затвора.

Стряпчий закатил глаза, по его лбу градом покатился едкий, вонючий пот, но Захар не остановился.

Ухватив нить жизненной силы старика, княжич с силой протолкнул порцию демонической энергии дальше — вверх по предплечью, сквозь плечевой узел, прямо в дряхлый позвоночный столб.

— Дыши, червь, — процедил сквозь зубы Захар, чувствуя, как его собственное магическое ядро отзывается легким сытым урчанием, перемалывая чужую дряхлость в чистое топливо. — Выдыхай свою болотную плесень.

Внутри старого чиновника началось настоящее светопреставление.

Позвонки с глухим треском вставали на свои природные места, распрямляя многолетний горб и заставляя грудную клетку раздаться вширь. Забитые солями суставы прочищались огненным потоком, дряблые, иссушенные мышцы жадно напитывались влагой и силой, словно засохшая глина под тропическим ливнем. Застарелая боль в пояснице вспыхнула последней яркой искрой и исчезла навсегда, сменившись упругой, хищной легкостью.

Кожа на лице стряпчего натянулась, глубокие старческие борозды вокруг рта и на лбу начали разглаживаться, словно по ним провели горячим утюгом. Двойной дряблый подбородок подобрался, обнажив сухую, породистую линию челюсти.

Но самое удивительное творилось с волосами: жалкая плешь на глазах затягивалась густой, жесткой порослью, а мышиная седина отступала, уступая место благородному, глубокому серебру с вороненым отливом, напоминающему цвет дорогой оружейной стали.

Через две минуты княжич разжал пальцы и брезгливо отстранился, вытирая ладонь платком.

— Ф-фух… Ну и дрянь же ты копил в себе пятьдесят лет, Платон. Такое ощущение, будто я вычистил конюшни лейб-кирасирского полка после недельного марша по осенней грязи.

Платон Савельич судорожно, всхлипывая, втянул носом воздух. Легкие расправились с такой невероятной мощью, какой он не помнил с двадцатилетнего возраста. Сердце в груди больше не трепыхалось испуганной синицей, а стучало мерно, веско и глухо, разгоняя по помолодевшим сосудам горячую, чистую кровь.

Старик — вернее, теперь уже статный мужчина лет сорока пяти с безупречной военной выправкой — ошарашенно посмотрел на свою правую руку.

Пальцы двигались легко и свободно. Кожа на кисти была гладкой, крепкой, без единого следа недавнего перелома, узловатых суставов или старческих пигментных пятен. Он сжал кулак — и сухожилия на предплечье натянулись канатами с такой силой, что дубовая рама каретного окна жалобно скрипнула под случайным нажимом.

— Господи… помилуй мя, грешного… — пробормотал Платон, но осекся: голос прозвучал не привычным дребезжащим сипом, а глубоким, густым и бархатным баритоном, от которого зазвенели хрустальные граненые шторки на окнах.

— Господа оставь в покое, он в этих широтах редко появляется лично, — усмехнулся Захар, оглядывая результат трудов. — Теперь вторая часть представления. В этом тряпье тебя все равно примут за переодетого беглого каторжника.

Княжич шевельнул пальцами левой руки, сплетая эфирный узор истинного созидания.

Темно-синяя дымка, пахнущая озоном и сухим ладаном, окутала фигуру стряпчего. Засаленный вицмундир задрожал, распался на глазах, перестраивая саму ткань волокон под воздействием концентрированной маны.

Сукно уплотнилось, приобретая глубокий, матовый цвет вороненого крыла высшей английской пробы. Потертые медные пуговицы обратились в строгие, граненые платиновые полусферы с лаконичной гравировкой государственного орла. Жилет натянулся на широкой, расправившейся груди благородным жемчужно-серым шелком, а на шее сам собой завязался безупречный, тугой платок из черного атласа, скрепленный тяжелой золотой булавкой с темно-красным гранатом.

Брюки легли на начищенные сапоги с идеальной стрелкой, а довершил ансамбль тяжелый бобровый воротник на наброшенном на плечи форменном пальто сенаторского кроя.

Захар достал из потайного кармана складное карманное зеркальце в серебряной оправе и протянул спутнику:

— Любуйся, господин главный аудитор.

Платон поднес стекло к лицу и замер, забыв, как дышать.

Из круглого зеркальца на него смотрел незнакомец. Лицо с резкими, хищными чертами, проницательные, холодные серые глаза под густыми темными бровями, аккуратно подстриженная бородка с благородной проседью клинышком и густая грива серебристо-пепельных волос, зачесанных назад по последней столичной моде.

В этом человеке не осталось ни капли от мелкого взяточника и запуганного стряпчего. Перед миром предстал матерый, опасный государственный хищник — тайный советник особой канцелярии или несгибаемый глава закрытого банковского синдиката, привыкший одним движением брови отправлять министров в отставку, а миллионщиков — по миру.

— Это… я? — севшим голосом спросил Платон, проводя сильными, гладкими пальцами по подбородку.

— Ты, Савельич, только без тридцати лет чиновничьего навоза на затылке, — Захар спрятал зеркало и поправил манжеты собственного сюртука. — Запомни: это не морок, который рассеется в полночь. Твое тело реально омоложено моей силой, твои кости крепче чугуна, а сердце проработает еще добрых полвека, если не станешь жрать протухшую селедку в трактирах. Но помни, кому ты обязан этим вторым рождением. Если в твоей новой красивой башке шевельнется хоть тень мысли о предательстве или попытке сыграть свою игру за моей спиной — я верну тебе каждую секунду твоей дряхлости, помноженную на трое. И умирать ты будешь медленно, на глазах у всего Дворянского собрания.

Платон медленно опустил руки. Взгляд преобразившегося стряпчего стал собранным, стальным и пугающе осмысленным. Он расправил могучие плечи, поправил платиновую пуговицу на жилете и коротко, с истинно аристократическим достоинством склонил голову:

— Предают слабых, ваше сиятельство. А перед истинной силой преклоняются и служат до последнего вздоха. Я слишком долго ползал на брюхе среди мелких воришек, чтобы променять место одесную повелителя на грошовую свободу приказной крысы. Приказывайте. Какова моя линия поведения у наместника?

Захар с одобрением оскалился, видя, как быстро изменилось внутреннее самоощущение слуги вслед за физической оболочкой:

— Вот это уже язык делового человека. Держись холодно, надменно и малословно. Ты — Платон Савельевич Ольденборг, бывший специальный ревизор Лифляндской казенной палаты, ныне — единоличный держатель аудиторской печати нашего синдиката. На вопросы генерала о деньгах отвечаешь сухо, сыплешь параграфами Уложения о наказаниях за нарушение акционерных прав и непрерывно сверяешь цифры в гроссбухе. Наместник — вояка прямой, сабельный, он цифр боится пуще турецкой картечи. Твоя задача — задавить его бумажным авторитетом так, чтобы у него голова пошла кругом.

Карета тем временем резко сбавила ход, колеса заскрипели по чистому граниту парадного подъезда, и экипаж плавно замер.

За окном взметнулись факелы, послышались зычные команды жандармских унтеров, разгонявших постороннюю публику, и парадная чугунная решетка резиденции генерал-губернатора Санкт-Петербурга с лязгом распахнулась перед гербовой каретой.

Дверца распахнулась. Лакей в парадной золоченой ливрее с поклоном опустил подножку.

Платон первым легко и пружинисто вышагнул наружу, расправил тяжелый бобровый воротник и подал руку своему князю. Караульные офицеры у парадного крыльца, окинув взглядом двух великолепных господ, синхронно вытянулись во фрунт, отдавая честь так, будто к подъезду прибыл сам государь-император инкогнито.

Захар ступил на гранитную лестницу, втянул ноздрями морозный невский воздух и негромко бросил своему спутнику:

— Ну что, господин главный аудитор. Пойдем объясним наместнику его величества, кому отныне принадлежит корона этой губернии.