Коляска покачивалась на мягких рессорах, рассекая колесами стылую ноябрьскую жижу на Мойке.

Платон Савельич, примостившись на краешке переднего сиденья и поминутно придерживая здоровой рукой сафьяновый портфель, водил носом по исчерканным страницам долгового гроссбуха. Вид у стряпчего был такой, словно ему только что доверили ключи от порохового погреба при горящем фитиле: страшно до колик, но жадность берет свое.

— Ваше сиятельство, коли мы нацелились на Большую Морскую али Английскую набережную, так там за простой наем бельэтажа ломят до десяти тысяч серебром в год, — виновато кряхтел Платон, щурясь на собственные каракули. — Да еще хозяева вперед за два полугодия требуют, задаток на случай поломки зеркал да благонадежные поручительства от двух генералов. Ежели деньгами сорить, так на контору синдиката у нас и половины выигрыша не останется.

Захар, лениво вытянувший ноги в начищенных сапогах и рассматривавший проплывавшие за запотевшим стеклом чугунные решетки мостов, лишь пренебрежительно хмыкнул:

— Савельич, ты за тридцать лет в приказных избах так и не уразумел главного закона природы: деньги существуют исключительно для того, чтобы их тратили глупцы. Человек с воображением покупает за звонкую монету только хлеб у уличного торговца, да и то лишь потому, что спорить с торговцем из-за трех копеек унизительно для чести. Все остальное в подлунном мире берется даром, если правильно надавить на больное место владельца. Ищи в своей черной книге самого набожного казнокрада из тех, чьи расписки мы отобрали у немца.

Стряпчий торопливо слюнявил палец, листая засаленные страницы с гербовыми марками.

— Есть такой, ваше сиятельство! Действительный статский советник Порфирий Аввакумович Щепочкин, вице-председатель столичного Опекунского совета. Человек тишайший, в соборах на коленях пол усердно лбом бьет, а сам за прошлый год проиграл в Английском клубе сорок тысяч казенных сиротских денег. Чтобы дыру в ведомостях закрыть, взял у нашего Штольца пятьдесят тысяч под залог чужого имущества, да и застрял. Вексель просрочен на два месяца.

— Какого имущества? — княжич повернул голову, и в его темных глазах вспыхнул знакомый хищный блеск.

— Дворца покойного графа Скавронского, прямо возле Синего моста! — радостно зашептал Платон, тыча в строчку чернильным ногтем. — Граф преставился без прямых наследников, родня в Париже судится, а имение Высочайшим указом отдано под опеку совета до окончания тяжбы. Дом пустует, сад заколочен, а Щепочкин там полновластный хозяин. Мало того, злые языки бают, будто Порфирий Аввакумович оттуда потихоньку итальянский мрамор да бронзу вывозит, дабы проценты по займам платить.

— Поворачивай к Синему мосту, — скомандовал Захар кучеру в слуховое оконце. — Пора навестить сиротского благодетеля.

Особняк графа Скавронского производил впечатление задремавшего вельможи екатерининских времен.

Шестиколонный портик из розового гранита гордо нависал над набережной, чугунные львы на въездных воротах держали в зубах массивные цепи, а за застекленной галереей первого этажа угадывались сводчатые анфилады бальных залов. Однако на парадном крыльце лежал неметеный снег, а в служебном флигеле во дворе сиротливо дымила кривая труба.

Именно в этом флигеле, среди груды конторских бумаг и наполовину упакованных ящиков с графским серебром, Захар и застал господина Щепочкина.

Действительный статский советник, рыхлый господин с одутловатым лицом цвета сырого теста и бакенбардами фасона «подушка», как раз собственноручно заворачивал в рогожу серебряный супник с княжескими вензелями. Рядом с ним переминался с ноги на ногу еврей-оценщик в длиннополом лапсердаке.

Появление визитеров обошлось без стука: тяжелая дубовая дверь распахнулась с таким свистом, что сквозняк мгновенно погасил две сальные свечи на столе, а супник с глухим звоном вывалился из рук сановника прямо на ворох пакли.

— Что за безобразие! — взвизгнул Щепочкин, заслоняя спиной ящик и лихорадочно запахивая вицмундир с лентой через плечо. — Швейцар! Кто впустил? Я на казенной службе, милостивые государи! Прием просителей только по четвергам в департаменте!

Захар плавно перешагнул порог, небрежно сбросил бобровую шубу прямо на руки застывшему оценщику и подошел к столу. Оценщик, взглянув в лицо молодого человека, побелел, тихо ойкнул и бочком, не выпуская барской шубы, выскользнул в темный коридор, словно растворился в сыром воздухе.

— Не суетитесь, Порфирий Аввакумович, посуда никуда от вас не убежит, — произнес Захар, усаживаясь в единственное кожаное кресло и опершись подбородком на трость. — Хотя воровать столовое серебро у малолетних сирот под предлогом инвентаризации — это, признаться, моветон даже для чиновника четвертого класса. В наше время в Сибирь ссылали и за меньшую прыть.

Щепочкин побагровел, надувая толстые щеки:

— Да как вы смеете, мальчишка! Вы знаете, с кем говорите? Я тайный советник почти что, у меня связи в Святейшем Синоде! В кандалы велю засадить!

— Платон, ознакомь господина попечителя с балансом его святости, — лениво бросил княжич.

Стряпчий с поклоном выложил на край стола гербовый лист с круглой печатью ростовщика Штольца, прижав его черным железным пресс-папье.

— Вексель на пятьдесят тысяч рублей, ваше превосходительство, — сладким, похоронным голосом пропел Платон Савельич. — Переуступлен со всеми правами князю Захару Натановичу Ингрийскому. Срок вышел вчерась в шесть вечера. Протест уже составлен, опись имущества готова, а через полчаса фельдъегерь доставит копию лично господину обер-прокурору Сената. Заодно приложим реестрик тех тридцати пудов антикварной бронзы, что вы на прошлой неделе сбыли перекупщикам на Апраксином дворе.

Статский советник замер. Краска с его лица сбежала с такой скоростью, будто из него выпустили всю кровь; колени чиновника мелко задрожали, он судорожно схватился за край конторки, опрокинув чернильницу.

— П-погодите… — прохрипел Щепочкин, глядя на страшную бумагу расширенными глазами. — Княжич Захар… но ведь Штольц клялся, что подождет до Рождества! Я же ему тверские пустоши обещал в залог! Это недоразумение, сударь! Ежели дойдет до Сената… меня же по этапу… в рудники!

— Непременно в рудники, — ласково подтвердил Захар, наклоняясь вперед.

В полумраке комнаты его зрачки сузились, на долю секунды вспыхнув горячим медно-красным огнем, а по полу пополз едва уловимый запах серы и раскаленного базальта. Воздух вокруг чиновника сделался душным, тяжелым, сдавившим горло железным обручем.

— Вы лишитесь чинов, дворянства, поместий, а ваши дочери пойдут по миру с сумой. И поверьте, Порфирий Аввакумович, тамошний климат совершенно не подходит для вашей одышки. Но я человек сердобольный. Я готов выкупить вашу душу у закона.

Щепочкин плюхнулся на колени прямо в разлившуюся лужицу чернил, забыв про вицмундир и орденские звезды:

— Благодетель! Чего хотите? Денег нет, ей-богу нет, все до копейки в карты спустил! Все отдам, жизнью обязан буду!

— Денег ваших мне не надобно, от них нафталином разит, — Захар брезгливо скривил губы. — Мне нужен этот особняк. Целиком. С сегодняшнего дня и на девяносто девять лет. Мы оформим договор безвозмездной аренды под размещение канцелярии Первого Имперского Страхового Синдиката. Как вклад Опекунского совета в дело государственной важности. Вы подпишете охранную грамоту, заверенную вашей печатью, которая запретит любой полиции и кредиторам совать нос за эти ворота.

— Но… опека… ревизоры министерства юстиции… — заикнулся было сановник.

— А для ревизоров мы укажем, что особняк взят под военные нужды Департамента магии, — Захар легко щелкнул пальцами, и гербовая бумага на столе покрылась легким налетом синеватого инея, складываясь в аккуратные строчки готового контракта. — Кто посмеет проверять боевые чары дома Ингрийских? Кроме того, любезный, вы передадите мне графский выезд. Ту шестерку вороных битюгов с каретой работы венских мастеров, что стоят в каретном сарае. И свой личный погреб с шампанским, который вы перевезли сюда на прошлой неделе, спасая от собственных кредиторов.

Щепочкин судорожно глотал воздух, понимая, что его раздевают догола, без единого выстрела и без единой копейки отступных. Но перед мысленным взором уже маячили сибирские кандалы и позорный столб на Сенатской площади.

— Перо… где перо… — забормотал статский советник, шаря трясущимися пальцами по столу. — Все подпишу, ваше сиятельство. Все до единой строчечки! Только вексель… Христа ради, сожгите проклятый вексель!

— Сначала дело, Порфирий, потом милость, — усмехнулся Захар.

Через час княжич стоял посреди огромного круглого вестибюля главного дома, опершись на перила парадной лестницы из белого каррарского мрамора.

Перед ним полукругом выстроилась вся оставшаяся графская челядь — три десятка человек, согнанных стряпчим со всех закоулков усадьбы. Впереди стоял дворецкий, седой как лунь эльзасец Карл Маврикиевич, сорок лет державший дом Скавронских в железной узде; за ним жались испуганные горничные в крахмальных чепцах, два угрюмых повара в засаленных фартуках, лакеи в потрепанных ливреях и дюжина конюхов с кучерами.

Люди не получали жалованья восемь месяцев. В их глазах читалась тупая, безнадежная злоба рабов, готовых разграбить последние остатки господского добра перед неизбежным побегом.

Карл Маврикиевич сделал шаг вперед, чопорно, но с нескрываемой горечью поклонился:

— Имею честь доложить новому господину арендатору. Запасов угля в подвалах на три дня. Провизии в ледниках нет вовсе. Жалованье прислуге задерживается с весны. Если ваша светлость не изволит выдать задаток, к завтрашнему утру на кухне некому будет растопить плиту, а лакеи снимут шторы с окон в счет покрытия долгов.

В толпе слуг послышался глухой, одобрительный ропот.

Платон Савельич испуганно дернул Захара за рукав:

— Ваше сиятельство, тут без пары тысяч наличными не обойтись. Разбегутся ведь канальи, перед светом ославят!

Захар даже не шелохнулся. Он медленно обвел взглядом строй мятежной прислуги, и под этим взором ропот мгновенно стих. В воздухе холла отчетливо похолодало; хрустальные подвески на колоссальной люстре под потолком жалобно звякнули, хотя все окна были наглухо заперты.

Княжич неторопливо спустился на три ступени вниз. В каждом его движении сквозила такая царственная, снисходительная уверенность, перед которой вековая крестьянская спесь рассыпалась в прах.

— Деньги? — негромко, но отчетливо произнес Захар, и его бархатный голос раскатился под лепными сводами, заставляя людей невольно втягивать головы в плечи. — Вы требуете жалких бумажек у того, кто держит за горло половину Сената? Вы служили старому выжившему из ума графу, который держал вас на сухарях и квасе, и привыкли скулить, как побитые псы у крыльца. Но теперь этот дом принадлежит мне.

Он поднял руку и раскрыл ладонь.

Прямо из воздуха, соткавшись из плотного золотистого марева иллюзорного созидания, на его перчатку посыпался звонкий, тяжелый дождь новеньких золотых империалов. Монеты падали с мелодичным перезвоном, ударялись о мраморные ступени и катились к ногам остолбеневших слуг, сверкая чистейшим, безукоризненным чеканом монетного двора.

Толпа ахнула. Конюхи инстинктивно упали на колени, глядя на россыпь богатства, но никто не посмел протянуть руку: от золота исходила такая явная, пульсирующая волна магической мощи, что пальцы покалывало даже на расстоянии сажени.

— Это лишь пыль с моих сапог, — бросил Захар, холодно глядя на старого дворецкого. — Тот, кто служит мне честно, будет есть на серебре и одеваться в сукно, которому позавидуют офицеры свиты. Тот, кто вздумает украсть хоть гвоздь или отлынивать от работы, сгорит заживо прямо в этой прихожей, и пепел его я развею над Невой. Карл Маврикиевич!

— Я… я слушаю, ваше сиятельство! — старик вытянулся во фрунт с такой прытью, словно сбросил три десятка лет, а в его глазах зажегся фанатичный блеск прирожденного служаки, нашедшего истинного господина.

— Дом вычистить до блеска к закату. На воротах поднять герб дома Ингрийских. Экипажи вымыть, битюгов начистить до зеркального лоска. В винном погребе Щепочкина отобрать две дюжины лучшего бургундского к сегодняшнему ужину. И велите подать мне кофе в малую гостиную.

— Сию минуту будет исполнено, ваша светлость! — рявкнул дворецкий, разворачиваясь к прислуге с лицом разъяренного фельдфебеля. — А ну по местам, бездельники! Живо за метлы и тряпки, черти полосатые! Кто пылинку на перилах оставит — лично шкуру спущу!

Холл пришел в бешеное, лихорадочное движение. Горничные с визгом бросились за ведрами, повара понеслись на кухню, кучера с гиканьем кинулись в каретный сарай, а рассыпанные по ступеням иллюзорные червонцы сами собой медленно истаяли в воздухе, оставив в душах слуг лишь священный ужас перед безграничной мощью нового хозяина.

Захар повернулся к Платону Савельичу, который стоял, прислонившись к мраморной колонне, и шумно обмахивался приказной папкой.

— Ну что, стряпчий, каков расход по смете? — насмешливо поинтересовался княжич, поднимаясь обратно по лестнице.

— Ноль… ровно ноль рублей, батюшка, — пролепетал старик, благоговейно глядя на своего господина снизу вверх. — И ноль копеек сдачи. Еще и карету с вином в придачу получили…

— Вот это и называется правильным ведением хозяйства, — Захар поправил манжеты сорочки и с удовольствием вдохнул прохладный воздух своего нового родового гнезда. — Вели подать свежие газеты. Завтра в полдень мы открываем подписку на акции нашего синдиката. Пора пригласить столичных тузов на стрижку.

В бывшей графской картинной галерее, откуда еще на рассвете вынесли пыльные фламандские натюрморты, пахло свежим типографским клеем, масляным лаком и тем особым, волнующим духом казенной тайны, от которого у любого столичного чиновника сладко замирает в паху.

Платон Савельич, взмокший до нитки, носился между рядами дубовых стульев с гусиным пером за ухом, поминутно вытирая батистовым платком лоснящуюся плешь и раздавая затрещины лакеям.

— Куда ты сукно тянешь, дурья твоя башка! — сипел стряпчий, тыча здоровым локтем в бок молодому парню в ливрее. — Казенное сукно должно лежать без единой складочки, ровно как на столе у государева канцлера! А гербовые орлы на бланках чтобы ровнехонько по центру стояли, криво положишь — лично прикажу на конюшне выпороть! Захар Натанович за малейшую оплошность из нас с тобой котлеты для дворовых псов сотворит, у него рука тяжелее чугунного утюга!

Сам княжич сидел в дальнем углу за массивным ломберным столом, положив ноги в начищенных сапогах прямо на стопку свежеотпечатанных карт Олонецкой губернии. В пальцах Захара лениво тлела толстая гаванская сигара, купленная на сенном привозе за баснословные пять рублей, а перед глазами висел сложный, полупрозрачный чертеж будущей финансовой бойни.

Чтобы заставить матерых столичных волков вытряхнуть кошельки до последней медной полушки, требовалось не просто пустить пыль в глаза, а создать абсолютную, непробиваемую иллюзию государственной монополии, от которой пахло несметным золотом и легкой приправой государственной измены.

В центре залы на возвышении громоздился главный фокус предстоящего вечера — чудовищного вида агрегат, собранный местными слесарями из списанного флотского парового автоклава, двух десятков начищенных медных змеевиков и огромного манометра с циферблатом красного дерева. Сверху сие творение венчал толстостенный стеклянный цилиндр, в котором сиротливо покоился бесформенный кусок обычной болотной грязи, накопанной вчера ночью Ерофеем на окраине ладожских топей.

— Ваше сиятельство, а ежели господа академики с собой реактивы притащат? — стряпчий робко приблизился к столу, с опаской косясь на болотный булыжник. — Действительный статский советник Полынов из Горного института мужик въедливый, как клоп в казенной перине. Он же ведь непременно захочет породу серной кислотой капнуть или плотность на гидростатических весах выверить.

— Пусть хоть зубами его грызет, — насмешливо отозвался Захар, выпуская под лепной карниз плотное сизое кольцо дыма. — Моя магия связывает материю на уровне первоэлементов, Савельич. Пока я держу контур созидания, этот кусок ладожского навоза будет иметь плотность платины, спайность чистейшего бразильского алмаза и теплоотдачу такую, что у твоего академика парик на лысине задымится. Ты лучше скажи, как с пригласительными билетами обошлись?

Платон хищно осклабился, явив ряд редких желтых зубов:

— Все исполнено в наилучшем виде, батюшка! Ровно сорок восемь повесток разослано, ни больше ни меньше. Бумагу взяли самую плотную, александрийскую, с водяными знаками Департамента уделов, а сургуч лично у Щепочкина из сейфа выгребли, с государственным орлом. И текст составили так, как вы изволили приказать: мол, особам ниже действительного статского советника и купцам менее первой гильдии вход строго воспрещен ввиду чрезвычайной государственной секретности предприятия.

— И что столичная публика?

— С ума посходили, ваше сиятельство! — стряпчий даже прихлопнул в ладоши от восторга. — В Английском клубе с полудня только об этом и гуторят. Барон Врангель за лишний билетик три тысячи рублей ассигнациями предлагал, а представитель британского синдиката лорд Брэдфорд чуть палкой своего секретаря не пришиб, когда узнал, что его светлость забыли включить в первоначальный список благонадежных персон. Пришлось через третьего подставного маклера уступить англичанину одно место за отдельное тайное подношение в пятьсот золотых.

— Жадность человеческая — инструмент более надежный, чем швейцарский хронометр, — Захар поднялся с кресла, поправил манжеты белоснежной батистовой сорочки и подошел к медному агрегату. — Запомни, Платон: если ты бегаешь за покупателем и расхваливаешь свой товар, тебе дадут ломаный грош и спустят с лестницы. Но стоит тебе запереть двери, выставить караул с ружьями и шепнуть на ухо, что товар украден у государя и его хватит только на троих избранных — эти благородные господа перегрызут друг другу глотки за право бросить свои миллионы в нашу топку.

К шести часам вечера Синий мост встал в глухой, безнадежной пробке из карет, ландо и тяжелых закрытых дормезов.

Петербургская знать, снедаемая слухами о невероятном открытии в недрах северных владений опального княжича, перла на штурм особняка Скавронских с яростью голодных волков. У въездных чугунных ворот стояли четверо дюжих отставных гренадеров в начищенных кирасах с ружьями наперевес, строго сверявшие золоченые карточки приглашений с рукописным списком.

В парадном вестибюле гостей встречал седой дворецкий Карл Маврикиевич, чей ледяной взор и осанка престарелого фельдмаршала заставляли даже спесивых сенаторов торопливо сбрасывать собольи шубы и смущенно оправлять орденские ленты.

Когда двустворчатые двери картинной галереи распахнулись, в зале яблоку негде было упасть.

Здесь собрался весь финансовый и родовой цвет империи: старый князь Мещерский, державший в кулаке хлебные баржи на Волге; представитель банкирского дома Штиглица с тонким расчетливым лицом биржевого стервятника; седой вице-директор Горного департамента Полынов с дорожной лупой в жилетном кармане; и, разумеется, сам лорд Арчибальд Брэдфорд — плотный рыжеватый британец с надменной челюстью колониального плантатора.

Захар не заставил себя долго ждать.

Он вышел к публике неторопливой, пружинистой походкой, без тени подобострастия или купеческой суетливости. Черный вицмундир без единого знака отличия сидел на нем как влитой, подчеркивая широкие плечи и хищную худобу, а в темных глазах плескалась такая ледяная, абсолютная уверенность в собственном превосходстве, что шепотки в зале мгновенно смолкли.

— Рассаживайтесь, господа, — произнес княжич. Голос прозвучал негромко, но докатился до самых дальних рядов, заставив публику поспешно занять места. — Времени у меня в обрез, через два часа меня ждут в особом комитете Зимнего дворца, посему предисловий не будет. Вы все явились сюда, потому что почуяли запах большой наживы. И вы не ошиблись.

Князь Мещерский недовольно крякнул в бороду, опершись на трость с золотым набалдашником:

— Вы бы тон сбавили, Захар Натанович! Мы вам не недоросли из Пажеского корпуса, чтобы нотации слушать. Ваш батюшка, дай бог ему здоровья, в Сенате с нами за руку здоровается, а вы сопли распустили да тайны разводите! Показывайте, ради чего старых людей по морозу гоняли, али это очередная шулерская штука из тех, что вы в «Зеленом попугае» выкидывали?

По рядам прокатился сдержанный, ехидный смешок.

Захар даже бровью не повел. Он лишь медленно перевел тяжелый взгляд на старика, и смешки оборвались сами собой — от молодого князя пахнуло такой удушливой стужей, что у Мещерского перехватило дыхание.

— Мой батюшка, светлейший князь Натан, слишком долго протирал бархатные кресла в казенных палатах, оттого и проглядел то, что лежало прямо под ногами у его крепостных мужиков, — Захар шагнул к медному постаменту и сорвал черное шелковое покрывало с автоклава. — Перед вами, милостивые государи, опытный образец эфирного деструктора. А внутри — то, что похоронит угольные копи Англии и уральские железные заводы графов Демидовых в течение ближайших трех лет.

— Сказки венского леса! — громко, с резким британским акцентом бросил лорд Брэдфорд, поднимаясь со своего места. — Молодой человек, британская корона вложила сорок миллионов фунтов в развитие паровой тяги на традиционном угле. Никакой камень в природе не способен выдать плотность энергии выше кардиффского антрацита, это доказано комиссией Королевского географического общества! Вы пытаетесь продать почтенному собранию обыкновенную серную обманку!

— Академик Полынов, будьте любезны подойти к аппарату, — проигнорировав англичанина, скомандовал Захар, жестом подзывая седого ученого. — Возьмите образцы. Проверяйте. У вас ровно три минуты, пока реактор остывает.

Старик, мелко семеня сухими ножками, почти бегом преодолел расстояние до постамента. Дрожащими руками он извлек из жилетника серебряную пробирку с едкой кислотой, капнул мутную каплю на черный ладожский камень через специальный клапан, поднес к глазу лупу и вдруг побелел как мел.

— Господи помилуй… — забормотал академик, забыв о приличиях и тыча в камень костлявым пальцем. — Реакции нет… органическая основа отсутствует вовсе! Плотность кристаллической решетки превышает высшие алмазные друзы Якутии! Но этого не может быть… откуда в осадочных породах Приладожья взяться эфирным базальтам наивысшей чистоты?!

— Оттуда, господин тайный советник, что глубинная тектоника древнего щита не подчиняется циркулярам вашего министерства, — Захар повернул медный маховик на боку автоклава.

В глубине металлического чрева ожило крошечное зерно инфернального пламени. Оно не сожгло болотную грязь — оно заставило сотворенную иллюзию вибрировать на частоте истинного магического распада.

Стеклянный цилиндр внезапно озарился ослепительным, нестерпимо ярким лазурным светом. Воздух в галерее наполнился густым озоновым запахом грозы и мощным низким гулом, от которого зазвенели хрустальные подвески на люстрах. Стрелка огромного манометра с яростным треском сорвалась с нулевой отметки, пробила красную ограничительную черту и замерла на отметке в четыреста атмосфер. При этом ни капли угля, ни капли дров в топку не подавалось — теплоотдача шла напрямую от крошечного куска породы.

— Боже… — ахнул банкир Штиглиц, вскакивая с места и хватаясь за манишку. — Да ведь этой силой можно двигать океанский броненосец без единой дозаправки от Кронштадта до Порт-Артура!

В зале началось сущее безумие.

Спесивые дворяне, сенаторы и миллионщики повскакивали со своих стульев, сбивая подлокотники и топча чужие ноги, ринулись к помосту. Каждый норовил заглянуть в светящееся жерло, потрогать горячие медные трубки и лично убедиться в невозможном.

Лорд Брэдфорд, растеряв весь свой британский лоск, пробивался локтями сквозь толпу русских аристократов, тяжело дыша и вытирая вспотевший лоб:

— Князь! Ингрийский! Слушайте меня! Англо-русский синдикат готов выкупить концессию целиком! Прямо сейчас! Десять миллионов рублей золотом наличными в банке Барингов! Мы берем на себя прокладку рельсов и доставку оборудования из Шеффилда!

— Пошел к черту, басурман! — взревел старый князь Мещерский, отпихивая англичанина пудовым плечом. — Наше это дело, русское! Захар Натанович, голубчик, не слушай еретика! Волжское купечество дает пятнадцать миллионов! Векселями Государственного банка под первое требование! Деревни заложу, баржи продам, но чужим землю не отдам!

Захар медленно поднял руку, и под давлением его властного жеста толпа финансистов послушно замерла, жадно ловя каждое слово молодого человека.

— Тише, господа, вы не на Сенном рынке за тухлую селедку торгуетесь, — с ледяным презрением процедил княжич, скрестив руки на груди. — Никаких концессий иностранцам не будет. Указом его императорского величества учреждается закрытое акционерное общество «Северный Эфирный Консорциум». Десять миллионов рублей уставного капитала, разделенные на сто тысяч паев по сто рублей каждый.

Он сделал паузу, обводя притихшую толпу насмешливым взором:

— Контрольный пакет в пятьдесят один процент остается за домом Ингрийских и государственной казной. Оставшиеся сорок девять процентов я готов распределить среди частных инвесторов. Но есть одно условие.

— Любое! Назовите цену, ваше сиятельство! — послышались десятки голосов со всех сторон.

— Мне не нужны ваши векселя и долговые расписки, — Захар небрежно щелкнул пальцами, и Платон Савельич торопливо выкатил на середину помоста пустой железный сундук с откинутой кованой крышкой. — Подписка открывается завтра ровно в полдень здесь, в этом особняке. Принимается исключительно звонкая монета: золотые империалы, платиновые червонцы и казначейские билеты первого выпуска. Кто успеет внести задаток до захода солнца — получит паи по номиналу. Кто опоздает — будет выкупать их на Бирже через неделю по тройной цене. А теперь — Карл Маврикиевич, проводите господ к экипажам. Аудиенция окончена.

Зал взорвался криками, мольбами и яростными спорами. Сановники и банкиры, забыв про чины и светские приличия, ринулись к дверям, расталкивая друг друга, чтобы успеть первыми добраться до своих контор, разбудить сонных кассиров и выгрести золото из сейфов до открытия банков. Лорд Брэдфорд уже на ходу строчил на колене срочную шифрованную депешу в Лондон, требуя продавать индийские колониальные облигации по любой цене ради золотой наличности.

Когда последний экипаж с грохотом вылетел со двора на набережную Мойки, в опустевшей картинной галерее воцарилась тишина.

Автоклав на помосте тихо щелкнул, лазурный свет в цилиндре погас, и светящийся кусок ладожской породы превратился в обычную сухую кочку бурого мха, рассыпавшуюся тончайшей серой пылью по медному днищу.

Платон Савельич, стоявший возле открытого сундука, судорожно перекрестился:

— Батюшки мои… Да они же к утру весь город перевернут, ростовщиков до нитки разденут, лишь бы золото сюда притащить! Это ж сколько миллионов в этот ящик набьется?

Захар подошел к окну, затянутому тонкой пленкой морозного пара, и бросил окурок сигары в хрустальную пепельницу:

— Столько, Савельич, чтобы хватило купить весь Петербург с потрохами, когда этот мыльный пузырь с треском лопнет. Вели кучерам готовить сани. Поедем проведать моего светлейшего родителя. Пора показать князю Натану, как выглядит настоящий наследник великого рода.