Зимняя дача мадам Жюли Репниной на Каменном острове создавалась ровно для тех увеселений, о которых в великосветских гостиных принято молчать, стыдливо опуская ресницы, но о которых каждый второй столичный щеголь грезит с первого дня выхода в свет.

Высокий деревянный особняк в стиле неоклассицизма утопал в сугробах вековых лип, отрезанный от остального мира кованой решеткой и глухим парком. Внутри же царило лето, щедро оплаченное доходами с уральских приисков покойного сенатора: изразцовые печи гудели на полную мощь, мраморные камины в залах пожирали березовые поленья десятками саженей, а по широким коврам бродил тяжелый, пьянящий дух цветущих померанцев из пристроенной стеклянной галереи.

Лакеев выставили вон еще до того, как с гостей успели слететь первые собольи шубки.

Хозяйка дома, разгоряченная скандалом на балу и видом проткнутых штанов своего незадачливого воздыхателя Долгорукого, лично повернула медный ключ в тяжелой дубовой двери людской прихожей, отрезая челядь от господских забав. В компании, выгрузившейся из двух закрытых экипажей у крыльца, чинных дворян не осталось вовсе. Была сама Жюли — с лихорадочно горящими глазами и расшнурованным воротом платья, была графиня Аглая Трубецкая, сбежавшая прямо из-под носа жениха-кавалергарда ради запретного вкуса настоящей опасности, и две их близкие подруги, баронесса Катерина Врангель с золовкой, молодые дамы из тех, что замужем откровенно тосковали, а на свободе теряли всякие берега.

В центре всей этой цветущей вакханалии возлежал виновник переполоха.

Захар расположился на широкой оттоманке, заваленной собольими шкурами и парчовыми подушками, прямо напротив пылающего камина. Его темно-синий фрак давно валялся в углу вместе с шейным платком и сапогами из тонкой кожи; тонкая батистовая сорочка с распахнутым воротом обнажала ключицы, по которым плясали рыжие отблески пламени.

В правой руке княжича покачивался массивный кубок богемского хрусталя, наполненный густым, темным венгерским токаем столетней выдержки. На низком инкрустированном столике рядом громоздились пустые бутылки из-под вдовы Клико, надкусанные ананасы, битый лед и золоченые тарелки с остатками черной икры.

— Захар, вы форменное чудовище! — грудным, вибрирующим смехом заливалась Жюли, забравшись с ногами на край кушетки и бесстыдно подобрав шелковые юбки выше колен. Ее круглые, мраморно-белые плечи лоснились от жара комнатного воздуха, а темные локоны растрепались по спине дикой, соблазнительной гривой. — Бедный Пален теперь месяц не покажется в полку, а князь Долгорукий, клянусь образами, подаст в отставку и уедет в кавказские крепости от стыда! Как вы вообще посмели проделать такое с гвардейскими офицерами?

— Смелость — понятие для лакеев, дорогая моя, — лениво отозвался княжич, пригубив сладкое вино и ощущая, как горячая волна крепости прокатывается по горлу. — Я лишь оказал нашему доблестному воинству неоценимую услугу: избавил их от лишних иллюзий относительно собственной неотразимости. К тому же, разве штаны князя не заслуживали отдельной овации? Таких выразительных полос я не встречал со времен реформы арестантского ведомства.

Женщины прыснули в кулачки, заглушая звуки механического органчика, наигрывавшего в углу какую-то срамную французскую кадриль.

Аглая Трубецкая, еще полчаса назад испуганно кутавшаяся в горностаевую пелерину, теперь сидела на пушистом ковре прямо у ног Захара, доверчиво положив фарфоровый подбородок на его колено. Глаза девушки блестели совершенно шальным, пьяным восторгом, а приличия строгого девичьего пансиона испарились без следа под действием третьей флейты ледяного шампанского.

— Вы колдун, Захар Натанович, — прошептала графиня, протягивая тонкие пальчики к его руке и медленно проводя ногтями по смуглой коже предплечья. — Настоящий чернокнижник. Мой батюшка рассказывал, что древние князья Ингрии знались с нечистой силой, но я никогда не верила сказкам. А сейчас смотрю на вас… и мне кажется, что ежели вы прикажете мне шагнуть прямо в этот камин, я пойду и даже не спрошу зачем.

— Зачем же в огонь, прелесть моя? — усмехнулся бывший владыка бездны, свободной рукой легко запуская пальцы в ее шелковистые светлые кудри и заставляя запрокинуть голову назад. — Огонь капризен, он оставляет уродливые рубцы, а ваша кожа создана исключительно для того, чтобы сводить с ума скульпторов и разорять поэтов.

Баронесса Катерина, сидевшая на ковре рядом с золовкой и уже расстегнувшая тугой корсет, явив миру волнующие округлости кружевного белья, звонко щелкнула хрустальным бокалом о графин:

— Полно пустых речей, господа грешники! Мы здесь собрались не для того, чтобы слушать светские комплименты. Играем в фанты по правилам версальского двора! Кто отказывается пить штрафной кубок — расстается с очередной деталью туалета. И упаси вас небо вздумать жеманиться!

Вечер стремительно покатился по наклонной плоскости безудержного, дикого разгула.

Одежда слетала с благородных тел с пугающей легкостью. То, что начиналось как невинная шалость избалованных аристократок, под воздействием винных паров и незримого демонического внушения переросло в подлинную вакханалию чувств. Корсеты, нижние юбки, тончайшие чулки с шелковыми подвязками и бриллиантовые заколки летели на паркет, перемешиваясь с раздавленным виноградом и пролитым вином.

Женщины кружились в неистовом, босоногом танце прямо на столах, осыпая друг друга лепестками сорванных в оранжерее роз, падали в объятия княжича, споря за право прижаться к его губам, и с восторженным визгом отбивались от его наглых, собственнических ласк, чтобы через секунду вновь требовать продолжения.

Сам Захар пил страшно, в масштабах, способных свалить взвод гренадеров вместе с полковым священником.

Коньяк сорокалетней выдержки сменялся крымской мадерой, тяжелое венгерское перемешивалось с пенистым шампанским, но человеческое тело, укрепленное древней адской мощью, держало удар безукоризненно. В глубине желудка княжича без устали гудело крошечное инфернальное горнило: едва алкогольные яды пытались замутить рассудок или парализовать движения, синее пламя мгновенно перерабатывало сивушные масла в чистую кинетическую энергию.

Он был пьян, пьян вдрызг по меркам смертных — в крови плескался чистый огонь, в висках звенели колокола, а взор затягивало медовой, тягучей поволокой сладострастия, — но сознание Закарии ибн Омара оставалось кристально чистым, подобно лезвию дамасской сабли.

Оно работало на двух уровнях одновременно.

Внешне он оставался великолепным, раскованным безумцем: с хохотом опрокидывал Жюли на бархатные подушки, осыпая ее тяжелую грудь жадными поцелуями, дразнил робкую Аглаю дерзкими прикосновениями, заставляя невинную графиню стонать от неведомого ранее жара, и разливал шампанское тонкой шипящей струей прямо по гладким животам смеющихся шляхтянок, слизывая пену с их разгоряченной кожи.

Внутренне же князь Инферно упивался пиршеством совсем иного порядка.

Каждая вспышка женского стыда, сгоравшего в пожаре похоти, каждый всхлип растаявшей гордости, волны ревности, когда его пальцы ласкали чужое бедро, и дикий, первобытный экстаз абсолютного освобождения от светских оков — все это текло в его ауру густым, концентрированным нектаром. Магическое ядро расправлялось, жадно поглощая эманации чистой человеческой страсти, и гудело на пределе емкости.

Чтобы подогреть градус безумия, Захар лениво пустил в ход пробужденный дар созидания.

Воздух в гостиной дрогнул, наполняясь густым ароматом ночного жасмина и пряной ванили, которых не могло быть в заснеженном Петербурге. Под потолком сами собой вспыхнули сотни крошечных золотистых огоньков, плавно кружившихся в такт музыке, а морозные узоры на панорамных окнах внезапно ожили, распустившись иллюзорными тропическими лианами с диковинными цветами, ронявшими светящуюся росу прямо на подоконники.

Дамы стонали от мистического восторга, теряя последние остатки рассудка. Для них эта ночь превратилась в древний языческий шабаш, где повелитель тьмы снизошел до их бренных тел, даруя наслаждение, о котором не смели шептаться даже самые развратные романы маркиза де Сада.

— Ты дьявол, Захарушка… истинный бес… — шептала Жюли, обессиленно повиснув на его плече, влажная от пота, вина и безумных ласк, глядя на него затуманенным взглядом сытой пантеры. — Разоришь нас всех… погубишь…

— Разорение неизбежно, Жюли, — рассмеялся княжич, небрежно проводя ладонью по ее обнаженному бедру и заставляя вдову вновь сладко выгнуться навстречу его руке. — Вопрос лишь в том, по какому курсу вы готовы продать свою добродетель. Пока что ваша капитуляция кажется мне весьма выгодной сделкой для обеих сторон.

Ближе к пяти часам утра угар страстей начал стихать, сменяясь сладкой, истомной дремотой пресыщения.

Аглая спала прямо у камина, свернувшись калачиком на медвежьей шкуре и прижимая к груди пустую хрустальную туфельку; баронесса с золовкой разметались на дальнем диване в причудливом переплетении обнаженных ног и разорванных шелков, тихо и мерно посапывая. В доме стояла глубокая, бархатная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием углей да мерным дыханием утомленных женщин.

Захар поднялся с оттоманки, легко, без малейших признаков похмельной тяжести или мышечной слабости.

Подойдя к высокому зеркалу в тяжелой бронзовой раме, он плеснул себе в ладонь немного ледяной воды из серебряного кувшина и провел по лицу. Кожа мгновенно отозвалась свежестью, хмель в голове окончательно превратился в ровный, сытый гул накопившейся силы.

Из глубины зеркального стекла на него смотрел мужчина с темными, невероятно ясными глазами, в зрачках которого лениво кружились крошечные медные спирали инфернального огня. Никаких следов усталости — напротив, аура вокруг его плеч переливалась плотным, тяжелым маревом восстановленной мощи. Родовая магия иллюзий и адское пламя бездны сплелись в единое целое, закрепившись в обновленной смертной оболочке навсегда.

Захар накинул на плечи шелковый халат покойного генерала, расшитый золотыми драконами, зажег тонкую пахитоску от искры с собственного ногтя и подошел к окну.

За стеклом занимался бледный, морозный петербургский рассвет. Снег на Каменном острове искрился под первыми лучами холодного солнца, а вдали, за ледяными просторами Малой Невки, просыпалась великая империя — мир чиновников, гвардейских полков, родовых интриг и золотых слитков.

Княжич выпустил в стекло аккуратное колечко сизого дыма и усмехнулся одними уголками губ:

— Ну что, господа аристократы. Женщин ваших я попробовал, вино ваше оценил. Теперь посмотрим, насколько крепко вы держитесь за свои министерские кресла и родовые миллионы. Разминка окончена.

Морозное ноябрьское утро заглядывало в высокие стрельчатые окна усадебного кабинета сквозь замысловатые ледяные папоротники, однако внутри помещения было жарко, как в кузнечном цеху.

В камине гудел сухой березовый жар, а на круглом столе карельской березы дымился начищенный до ослепительного блеска тульский самовар о тридцати медалях, сердито сопевший медным носиком в потолок.

Захар сидел в глубоком вольтеровском кресле, облаченный в просторный бархатный шлафрок вишневого цвета с золотыми кистями на поясе. Перед ним веером были разложены свежие выпуски «Санкт-Петербургских ведомостей», финансовые листки Биржевого комитета, распухшие таможенные ведомости по Кронштадтскому порту и дюжина пухлых амбарных книг, вытребованных из конторы сломленного ростовщика Штольца.

Напротив, на самом краешке венского стула, бочком примостился Платон Савельич. Старый стряпчий бережно баюкал на коленях перебинтованную десницу, свободной левой рукой то и дело промокая лысину клетчатым платком. За последние сутки управляющий окончательно утвердился во мнении, что прежнего барчука впору было отпевать, а нынешний хозяин имел за душой такое количество чертовщины, что даже святая вода в графине возле его локтя подозрительно пузырилась и пахла растопленным сахаром.

— Чай остывает, Платон, — не отрывая взгляда от биржевых котировок, негромко произнес княжич. — Наливай себе чашку, садись плотнее и выбрось из головы мысли о побеге в Тверскую губернию к троюродной тетке. Перехватят на первой же почтовой станции, а я не люблю, когда мои доверенные лица тратят казенные прогоны на бесцельные вояжи.

Стряпчий мелко вздрогнул, выронил платок, судорожно подобрал его с ковра и забормотал, поминутно крестясь здоровой рукой на пустой угол:

— Помилуйте, батюшка, Захар Натанович! Да разве ж я смею? Я всей душой за дом Ингрийских радею, денно и нощно Господа молю об здравии вашей светлости! Только ведь страшно, грех попутал… Вчерась на балу такое сотворили, весь Невский гудит! Говорят, кавалергарду Палену шпагу узлом завязали, а князю Долгорукому… стыдно молвить, господи прости, исподнее при всем честном народе распустили! Теперь же вся гвардия на дыбы встанет!

— Гвардия встанет ровно на ту высоту, которую я оплачу звонкой монетой, — отмахнулся Захар, перелистывая хрустящую газетную полосу. — Офицерская честь в этой благословенной империи обходится на удивление дешево: три ящика мадеры в полковое собрание, пара извинительных записок через секундантов и вексель на покрытие карточного проигрыша. Меня сейчас занимает материя куда более возвышенная, Савельич. Деньги. Настоящие, тяжелые имперские миллионы.

Княжич откинулся на спинку кресла, задумчиво постукивая пальцами по полированному дереву.

Предыдущие сутки в компании столичных прелестниц дали прекрасный урожай чистой маны, но плотские утехи были лишь разовой подпиткой. Настоящая власть в мире смертных строилась не на вздохах сентиментальных вдовушек, а на бумагах с гербовыми орлами. Однако сама идея горбатиться ради капитала, лично надзирая за заводскими трубами или считая пуды смоленской ржи на баржах, вызывала у бывшего архивариуса преисподней брезгливую зевоту.

В бездне князья тьмы никогда не таскали серные глыбы на собственном горбу; они создавали условия, при которых грешники дрались между собой за право принести им добычу на золотом блюде.

— Докладывай, Платон, как в этой стране делаются истинно великие состояния? — Захар прищурился, глядя на стряпчего сквозь пар самовара. — Только без бабьих сказок про купеческую честность и праведный пот. Выкладывай анатомию грабежа.

Платон Савельич шмыгнул носом, поняв, что экзекуции не предвидится, и профессиональное нутро старого канцелярского волка взяло верх над страхом.

— Дык известно как, ваше сиятельство, — вполголоса начал стряпчий, придвигаясь ближе. — Ежели по-божески, трудами праведными, так это купчишки третьей гильдии в лавках с утра до ночи сидят, медяками гремят да на пуд муки полфунта мела подмешивают. С этого только геморрой наживешь да домик в Коломне о трех окнах. А большие капиталы, государственные… тут две дорожки протоптаны. Перво-наперво — винные откупа да казенные подряды. Интендантство, поставка сухарей в армию, сапог с картонной подметкой для флота. На бумаге сукно английское, а в полк привозят дерюгу рязанскую. Разницу — пополам с генералом из казенной палаты.

— Банальное воровство из корыта, — скривился княжич. — Грязно, шумно, требует постоянных поклонов столоначальникам и чревато ревизией сосланными сенаторами, ежели ветер при дворе переменится. Дальше.

— Вторая дорожка нынче самая модная-с, — оживился стряпчий, понижая голос до заговорщицкого шепота. — Чугунка! Железные дороги и акционерные общества. Сейчас весь Петербург с ума спятил по этим паровым машинам. Господа концессионеры берут у государя концессию на прокладку рельсов от Москвы до Нижнего али до южных портов. Казна гарантирует пять процентов чистого дохода на вложенный рубль, будь дорога хоть трижды пустой! Под это дело учреждается акционерное товарищество, акции на Бирже раздувают вдесятеро, дворяне закладывают деревни, купцы тащат сундуки с золотом, лишь бы урвать пай. А пока насыпь версту насыплют — правление уже дивиденды себе выписало, особняки на Дворцовой набережной отгрохало, да и концы в воду!

Захар медленно улыбнулся. Улыбка вышла столь хищной и понимающей, что стряпчий невольно подобрал под стул ноги в войлочных туфлях.

— Вот это уже пахнет приличной финансовой топологией, — протянул княжич. — Продавать людям не сам товар, а надежду на будущую прибыль от товара, которого еще не существует в природе. Превосходно. А что с магической частью? Неужто имперские чародеи сидят сложа руки, пока купцы делят железнодорожные пироги?

— Помилуйте, как можно-с! — всплеснул рукой Платон. — Магический департамент держит монополию на эфирные кристаллы. Без них ни один завод не запустишь, ни один самоходный паровик на рельсы не поставишь. Камни везут с уральских разломов, но беда в том, что природные друзы нестабильны. Ежели кристалл треснет под паровым котлом — ползавода на воздух взлетает вместе с инженерами. Потому страховые общества дерут с фабрикантов три шкуры за страхование магических рисков. Страховой полис «Северного Феникса» стоит дороже, чем само оборудование!

Захар поднял правую ладонь.

Воздух над столешницей сгустился, задрожал плотной сизой дымкой, и прямо на глазах онемевшего стряпчего на скатерть мягко опустился граненый октаэдр размером с кулак. Кристалл переливался глубоким, густым сапфировым светом, внутри него лениво пульсировали крошечные серебристые молнии, а от полированных граней повеяло чистейшей, концентрированной маной такой плотности, что волоски на затылке Платона Савельича встали дыбом.

— Господи Исусе… — прошептал стряпчий, сползая со стула на колени. — Первосортный уральский сапфирит… Чистейшая вода, без единой трещинки! Да за такой штучный образец на Бирже горнозаводчики Демидовы душу заложат! Тысяч пятьдесят серебром, не меньше!

— Он пролежит ровно сорок восемь часов, — спокойно произнес Захар, наблюдая за игрой света на гранях сотворенного камня. — Затем структура потеряет стабильность и рассыплется тончайшей стеклянной пылью, не оставив даже следа эфирного фона.

Стряпчий замер с открытым ртом, боясь дотронуться до сокровища:

— Фальшивка?.. Морок?

— Обижаешь, Савельич. Это не дешевый ярмарочный обман зрения. До истечения срока этот камень тверже алмаза, проводит магический ток лучше серебра и выдержит давление в двести атмосфер. Любая лаборатория Департамента магии выдаст на него сертификат наивысшей пробы с двадцатью гербовыми печатями. Но торговать фальшивыми камнями — удел рыночных жуликов. Едва кристалл истает, поднимется визг, нагрянет жандармерия, начнется следствие. Это суетно и недостойно благородного князя Инферно.

Захар щелкнул пальцами, и сапфирит растаял в воздухе, словно кусок сахара в кипятке, оставив лишь легкий озоновый холодок.

— Запомни, Платон, золотое правило настоящей коммерции: дураки производят вещи, умные люди торгуют вещами, а гении продают право владеть обещанием этих вещей. Зачем мне продавать камни, если я могу застраховать чужие заводы от их поломки?

Стряпчий моргнул раз, другой, силясь проследить за мыслью своего господина:

— Застраховать?.. Но ведь ежели чужой завод взорвется, выплачивать убытки придется из своего кармана!

— С чего бы ему взрываться, милейший? — Захар мягко рассмеялся, наливая себе крепкого чая из фарфорового заварника. — Мое истинное созидание позволяет стабилизировать любой материальный объект на расстоянии, пока я удерживаю ментальную связь. А адское пламя способно выжечь внутренние напряжения в кристаллической решетке за долю секунды. Мы учредим Первое Имперское Общество Перестрахования Магических Катастроф.

Княжич встал, подошел к окну и заложил руки за спину, глядя на панораму просыпающегося столичного предместья.

— Смотри, как элегантно выстраивается баланс. Фабриканты платят нам баснословные страховые взносы ежемесячно, просто за то, чтобы спать спокойно. Их кристаллы не взрываются, потому что я накладываю на них стабилизирующий контур прямо из своего кабинета за чашкой кофе. Мы не покупаем рудников, не содержим тысячи рабочих, не возим уголь баржами. Мы просто собираем сливки с чужого страха.

— Батюшки светы… — выдохнул Платон, в глазах которого блеснул жадный чиновничий азарт. — Это ж… это ж чистая рента из воздуха! Ни складов, ни ревизий! Принимай взносы в кассу да выписывай гербовые полисы!

— Но это лишь первый шаг, мелочь на булавки, — продолжил Захар, обернувшись к управляющему с горящими глазами. — Главная игра развернется на Васильевском острове. На Бирже. Скажи мне, Савельич, кому принадлежат сейчас самые лакомые куски чугунных концессий?

— Известно кому, — стряпчий торопливо поднялся с колен, отряхивая брюки. — Англо-русскому синдикату лорда Брэдфорда да банкирскому дому Штиглица. Они сейчас скупают паи новой ветки на Баку, где нефтяные фонтаны забили. Цену ломят несусветную, чужих к подписке не подпускают. Даже светлейший ваш батюшка, сенатор Натан Всеволодович, и тот третью неделю пороги министерства финансов обивает, дабы роду Ингрийских уделили хотя бы малый пай в этом предприятии.

— Батюшка, значит, обивает… — протянул княжич с ледяной усмешкой. — Как это трогательно. Сенатор империи унижается перед британскими ростовщиками. Что ж, сыновний долг велит мне вмешаться в семейную экономику. Мы создадим собственный инвестиционный синдикат. Прямо здесь, на базе долговых расписок Штольца.

Захар подошел к столу и постучал пальцем по реестру долгов, отобранному у ростовщика.

— В этой книжице — долги пятидесяти высших чиновников министерства путей сообщения и казенных палат. Они должны Штольцу четверть миллиона, а значит — теперь они должны мне. Мы не станем требовать с них золото. Мы предложим им простую сделку: они подписывают правительственное распоряжение об изменении маршрута новой железной дороги в пользу наших земель близ Ладоги, а взамен получают долговую амнистию и пакет акций нашего страхового общества.

— Да ведь на ладожских землях ничего нет, окромя клюквенных болот да кривых берез! — ахнул Платон. — Там же топи непролазные!

— Сегодня там болота, Савельич, а завтра государственная комиссия обнаружит там богатейшие выходы эфироносных сланцев, — Захар подмигнул ошарашенному стряпчему. — Я лично продемонстрирую господам ревизорам пару таких пластов. Они пощупают породу руками, сколют образцы молотками, проверят их на проводимость и сойдут с ума от восторга. Акции ладожских участков взлетят на Бирже до небес за одни сутки. Лорд Брэдфорд побежит продавать свои бакинские паи, чтобы успеть вложиться в наше ладожское чудо, а мой дражайший батюшка лично примчится ко мне на коленях, умоляя продать ему хотя бы десятую долю предприятия.

— А когда ревизоры примутся копать глубже… — стряпчий сглотнул вязкую слюну, уже понимая масштаб дьявольского замысла.

— А копать они начнут только через полгода, когда мы закончим размещение акций, заберем чистое имперское золото и переведем капитал в нейтральные бумаги государственного банка, — Захар рассмеялся, легко щелкнув стряпчего по круглому носу. — К тому моменту болото останется болотом, концессионеры будут рвать на себе парики, а мы с тобой, Платон, откроем собственный кредитный банк и будем ссужать этих же неудачников деньгами под залог их родовых особняков.

Платон Савельич стоял, не смея пошевелиться. Вся его мелкая чиновничья душонка, годами промышлявшая копеечными взятками и приписками в усадебных ведомостях, трепетала перед грандиозностью открывающейся бездны. Это было не просто мошенничество; это была высшая государственная магия, где законы природы, человеческая алчность и бюрократические параграфы сплетались в единую неразрывную удавку.

— Так что же прикажете делать прямо сейчас, ваше сиятельство? — хриплым от благоговения голосом спросил стряпчий.

— Прикажи подать городскую карету с лакеями в парадных ливреях, — распорядился княжич, сбрасывая шлафрок и направляясь к гардеробной. — Нам нужен приличный особняк на Большой Морской под контору синдиката, дюжина толковых писарей из Сената и визит к господину обер-полицмейстеру. Пора дать столичной знати понять: дом Ингрийских больше не берет в долг. Отныне дом Ингрийских назначает цену этому городу.