Метель к ночи выдохлась так же внезапно, как и началась, оставив после себя пронзительную, стеклянную тишину.

Ветры сдули тяжелые тучи в сторону Ладоги, и над онемевшим Петербургом распахнулся бездонный купол северного неба. Звезды висели над крышами колючими кристаллами, а полная, налившаяся холодным серебром луна заливала набережные ровным призрачным светом, выбеливая гранитные парапеты и застывший невский лед.

На широкой каменной террасе верхнего яруса дворца Ингрийских мороз пощипывал кожу, но Захару этот холод был нипочем.

Хозяин особняка стоял у балюстрады, опершись локтями на вымороженные перила, одетый лишь в расстегнутую шелковую рубаху и тонкие шерстяные панталоны. В правой руке покачивалась граненая бутылка крепкого заморского бурбона из далекого Кентукки — напитка грубого, темного, пахнущего жженым дубом, патокой и дымом кукурузных коптилен. Захар сделал неторопливый глоток прямо из горлышка, ощущая, как терпкая жидкость обжигает горло сухим древесным жаром.

Внизу спала столица. Редкие огоньки сторожевых будок на том берегу казались искрами от затухающего костра, а шпиль Петропавловской крепости тонкой иглой протыкал лунный диск.

Шорох за спиной раздался у самой стеклянной двери зимнего сада.

Шаги были мягкими, крадущимися, будто крупная кошка выслеживала зазевавшуюся птицу на карнизе. Лидия Вяземская явно надеялась застать любовника врасплох: босые ступни девушки бесшумно скользили по пушистому ковру, а на плечи была накинута лишь длинная соболья шубка, из-под которой при каждом шаге мелькали голые колени.

Княжна уже занесла руки, собираясь со смехом закрыть княжичу глаза ладонями, но расчет оказался наивен.

Захар развернулся в одно слитное движение, перехватил девичьи запястья и мягко, но неотвратимо дернул красавицу на себя.

Лидия испуганно ойкнула, потеряла равновесие и всем телом впечаталась в его крепкую грудь. Бутылка бурбона каким-то чудом осталась цела в левой руке князя, пока правая властно сомкнулась на талии незваной гостьи, намертво фиксируя ее в кольце сильных рук.

— Опять охотничьи повадки, Лидочка? — негромко произнес юноша, и в его голосе прозвучала редкая, усталая мягкость. — Когда-нибудь вы так подкрадетесь к часовому, и вам прострелят подол шубы.

— Вы бессердечный сухарь, Ингрийский, — выдохнула княжна, запрокидывая голову и часто дыша ему в подбородок. — Я мерзну в ваших коридорах, ищу хоть каплю ласки, а меня встречают армейскими захватами.

Договорить ей не удалось.

Захар наклонился и накрыл ее губы долгим, глубоким поцелуем. В нем не было привычной звериной похоти или жажды немедленно сорвать мех и бросить девушку на каменные плиты террасы. Поцелуй вышел тягучим, горячим от выпитого бурбона, с терпким привкусом кукурузной карамели и легкой горечью зимнего воздуха. Юноша целовал ее жадно, властно сминая податливые губы, и Лидия мгновенно обмякла, обвив его шею руками и тихо простонав в поцелуй. Ее пальцы запутались в смоляных кудрях князя, смывая остатки притворной обиды.

Оторвавшись от ее губ, Захар не стал расстегивать крючки ее шубки.

Подхватив с широкого плетеного дивана тяжелый шерстяной плед на медвежьем подбое, князь усадил Лидию к себе на колени, прижал ее спиной к своей груди и укутал обоих с головой от ночного ветра. Девушка послушно подобрала босые ноги, пряча озябшие пальцы под теплой тканью, и положила голову ему на плечо, уставившись в россыпь звезд над Невой.

Они сидели молча.

Лидия быстро уловила странное, непривычное настроение князя: обычно насмешливый и ненасытный любовник сейчас казался отстраненным, словно его дух блуждал за тысячи верст от этого особняка. Она не лезла с расспросами, наслаждаясь теплом его тела, мерным биением сердца под тонким шелком сорочки и редкими глотками терпкого пойла, которым Захар делился с ней прямо из горлышка. Девушка думала о своем — о завтрашнем визите к модистке, о сплетнях вокруг царского театра и о том, как сладко и страшно любить человека, рядом с которым весь остальной свет кажется блеклой декорацией.

Мысли же самого Захарии были далеки от женских грез.

Нападение на Фонтанке не выходило из головы. Горстка праха, развеянная метелью над рекой, была ничтожна сама по себе, но за спиной погибших шляхтичей маячила куда более серьезная угроза.

Варшава тлела.

Опытный взгляд древнего стратега безошибочно различал предвестники крупной бури. Польские боевые ложи копили силы не первый год, опираясь на тайные субсидии британских банкиров и щедрые посулы французской эмиграции. Те пятеро, что пытались устроить засаду на набережной, были лишь слепыми фанатиками, передовым дозором. Настоящий заговор зрел в закрытых шляхетских усадьбах, в католических монастырях Литвы и в университетских кружках Вильно.

И для планов Ингрийского этот бунт был крайне некстати.

Если Царство Польское вспыхнет грядущей весной или летом, государь будет вынужден объявить военное положение в западных губерниях. А военное положение в Российской Империи — это железная бюрократическая удавка на шее любой частной инициативы.

Все казенные финансы мгновенно утекут на подавление мятежа: на сухари, на порох, на содержание трехсоттысячной группировки пехоты. Сенат заморозит выплаты по новым промышленным проектам. Дорожные комиссии встанут, а министры начнут трястись за каждую копейку, откладывая строительство арктических верфей и перевооружение тягачами «до лучших времен».

Но хуже всего была логистика.

Захар строил свой расчет на свободной торговле с бельгийскими сталепрокатчиками и швейцарскими часовщиками, у которых закупались прецизионные станки и тонкая оптика для заводских цехов в Сестрорецке. Варшавско-Венская железная дорога являлась главной артерией, связывающей Петербург с передовыми мастерскими Европы. Если мятежники начнут взрывать мосты, разбирать рельсы и жечь станции, поставки оборудования встанут намертво на долгие месяцы.

— Не вовремя, паны, ох как не вовремя, — едва слышно прошептал князь одними губами, глядя на мерцающую Полярную звезду.

Лидия шевельнулась на его коленях, сонно приподняв веки:

— Ты что-то сказал, Захар?

— Ничего, прелесть моя, — княжич мягко провел ладонью по ее светлым волосам, убирая прядь со лба. — Считаю звезды. Говорят, если долго смотреть в зенит, можно увидеть рождение новой эпохи.

— Пускай себе рождается, лишь бы печи грели, — сладко зевнула девушка, плотнее вжимаясь щекой в его ключицу и закрывая глаза.

Захар сделал еще один глоток бурбона, провожая взглядом падающий метеор.

Бунт нельзя было предотвратить обычными методами — шляхта слишком долго копила свою спесь и ненависть к короне, чтобы отказаться от драки. Значит, оставался единственный путь, достойный высшего инфернального разума: возглавить разрушение и обратить чужую ярость себе на пользу.

Если поляки хотят войны, они ее получат. Но эта война должна стать не тормозом для империи, а грандиозным полигоном для дома Ингрийских.

Армейский тягач «Ермак» выйдет на испытания не в мирных полях Красного Села, а на раскисших дорогах Белостокских лесов. Вместо пустых маневров перед иностранными атташе тяжелые бронированные чудовища покажут себя в деле, размазывая шляхетскую конницу по мерзлой колее и подвозя осадные батареи к мятежным крепостям сквозь любые завалы.

А заодно под шумок боевых действий можно будет окончательно национализировать металлургические заводы в Домбровском бассейне, выбив из польских земель все запасы угля и цинка в пользу сестрорецких арсеналов.

Нужно было срочно вызвать Платона.

Поручить старику наладить тайную связь с жандармским управлением в Варшаве, внедрить своих людей в каналы поставок английского золота и точно знать день, когда шляхта решится обнажить сабли. Смертные заговорщики полагали, что творят историю во имя Белого Орла, не ведая, что их будущая кровь станет лишь отличной смазкой для шестеренок нарождающегося стального левиафана.

Бутылка опустела.

Захар отставил стекло на каменный парапет, обнял Лидию обеими руками и глубже укутал ее в меховой плед. Девушка уже крепко спала, согретая его жаром, ее дыхание щекотало шею князя ровными, теплыми толчками.

Ночь медленно катилась к рассвету, луна клонилась к куполам Исаакиевского собора, а над просыпающимся городом уже витал невидимый дым будущих сражений, исход которых был предрешен задолго до первого выстрела.

В утреннем цеху на Выборгской стороне больше не пахло растерянностью. Теперь здесь стоял густой, ядреный дух настоящего машиностроительного завода: воняло горячей олифой, горелым машинным маслом, свежей металлической стружкой и кисловатым дымком березовых углей из малых горнов.

Посреди расчищенной центральной площадки высился виновник трехдневного бессонного безумия артели.

Армейский тягач «Ермак» стоял на шести массивных колесах, обутых в толстые бандажи из вулканизированного каучука с наваренными стальными шевронами грунтозацепов. Корпус машины одели в граненую броню из кованых листов путиловской стали. Листы сходились под острыми углами, скрепленные рядами тяжелых полукруглых заклепок в два пальца толщиной.

Из-под покатого капота не выбивалось ни черного угольного чада, ни хлопьев сажи. Маговодородный блок, упрятанный в броневой кокон, работал с ровным, басовитым гулом, напоминавшим сытое мурлыканье исполинского кота. Лишь из двух выведенных назад полированных медных труб тонко и сухо посвистывал прозрачный перегретый пар, оседавший белесым инеем на мерзлых досках ворот.

Барон фон Дризен, похожий на взъерошенного воробья, в засаленном сюртуке с оторванной пуговицей и с перепачканным сажей носом, лично лазил под днищем с гаечным ключом. Рядом Прохор, уперев пудовые кулаки в бока, любовался стальным детищем с тем нескрываемым, собственническим восторгом, с каким ямщик осматривает породистого битюга перед ярмаркой.

Когда скрипнула боковая дверь и в цех вошел Захар, стук инструментов стих сам собой.

Княжич явился без привычного столичного лоска: вместо парадного мундира на плечах висел добротный суконный полушубок на волчьем меху, а на ногах красовались высокие юфтевые сапоги с медными пряжками. В янтарных глазах юноши не было и следа ночной задумчивости, у балюстрады с бурбоном остался усталый философ, а сюда шагнул жесткий, расчетливый демиург.

— Ну что, созидатели, — Захар небрежно сбросил кожаные перчатки на верстак и подошел к бронированному носу тягача. — Погляжу, время даром не теряли. Дышит машина?

Дризен кубарем выкатился из-под моста, вытирая руки ветошью и сияя лихорадочной улыбкой:

— Дышит, ваше сиятельство! Да еще как дышит! Полчаса назад дали пробное давление в четыре атмосферы. Редукторы крутятся плавно, масло держит, катализатор расщепляет воду стабильнее швейцарского хронометра! Мы уже прокатили махину по двору — Прохор за рычагами сидел. Задним ходом сугроб в сажень высотой срезало, будто ножом по теплому маслу!

— Это верно, барин, — осклабился бородатый кузнец, поглаживая броневой борт мозолистой ладонью. — Силища в ней несусветная. Лошадей сорок чистой тяги выдает на малом пару, а ежели клапан до упора утопить — все семьдесят выдаст. Любую мортиру из болота выдернет вместе с расчетом и прислугой.

Захар обошел броневик по кругу, постукивая тростью по стальным плитам. Звук отзывался глухо, плотно — броня легла без пустот, на совесть. Однако брови князя слегка сошлись к переносице.

— Тягач вышел ладный, спору нет, — негромко произнес княжич, остановившись у массивного рифленого порога кабины. — Только вот что я вам скажу, господа механики. Мы строим не пахотную повозку для тамбовских черноземов. Мы строим боевую единицу. А на войне безоружный бык — всего лишь большая и дорогая мишень.

Карл Федорович осекся, недоуменно моргая:

— Как это… безоружный? Ваше сиятельство, задача «Ермака» — буксировать осадные орудия и подвозить ящики со снарядами в тылу!

— В тылу? — Захар холодно усмехнулся, поворачиваясь к инженеру. — Вы давно читали донесения из западных губерний, Карл Федорович? Леса под Гродно и Белостоком кишат шляхетскими ватагами. Стоит этой громаде сунуться на лесную гать без прикрытия пехоты, как из-за ближайших елей прилетит десяток бутылок со смолой и алхимическим купоросом. Пара метких пуль в смотровые щели — и ваш экипаж ослепнет. Всадники с карабелами окружат тягач за три минуты, перережут приводы и сожгут машину прямо в колее. Броня без клыков — это гроб на колесах.

Старый Готлиб, чистивший напильником медный штуцер, осторожно поднял голову:

— Но позвольте, князь… Поставить стрелков с штуцерами в кузов? Так их первой шрапнелью сметет, борта-то открытые. А картечницу Гатлинга на крышу громоздить — стрелок на ветру торчит, любая шальная пуля его снимет за версту.

— Вот чтобы стрелка не сняли, он должен сидеть в тепле и безопасности, — Захар подошел к пустому чертежному столу и решительно смахнул в сторону разложенные ведомости. — Дризен, подай бристольскую бумагу и тушь.

Барон мигом расстелил свежий лист. Юноша взял рейсфедер и быстрыми, резкими движениями набросал крышу кабины тягача.

— Смотрите сюда. По центру крыши вырезаем круглый погон на шариковых подшипниках. Сверху сажаем броневой бронеколпак — полусферическую купольную турель с узкой амбразурой. Вращение — на все триста шестьдесят градусов.

— А крутить ее как? — прищурился Прохор, заглядывая через плечо князя. — Ежели боец на крыше сидит, турель кругом вертеть — голова закружится.

— Никто на крыше сидеть не будет, — Захар постучал острием циркуля по рисунку. — Боец сидит внутри бронекабины, рядом с водителем. Перед ним — подвесное кресло, закрепленное на нижнем кольце погона, и легкая механическая консоль управления. В руках у стрелка две рукояти, как на велосипеде. Правой рукоятью через червячную передачу он вращает весь купол, левой — задает угол возвышения ствола от минус десяти до плюс сорока пяти градусов.

— А целиться? — подал голос Дризен, чьи глаза уже начали разгораться инженерным азартом. — Сквозь щель в потолке дороги не разглядишь!

— Оптика, Карл. Перископический прицел с тремя поворотными призмами из горного хрусталя. Окуляр выведен прямо к глазам стрелка внутри кабины, а объектив защищен броневой гильзой с толстым триплексом наверху. Нажатие гашетки выводим на ножную педаль или клавишу под большим пальцем через тросовый привод Боудена. Солдат сидит за пятилинейной броней, пьет чай из фляжки, глядит в окуляр и крутит турель одним движением кисти, поливая свинцом все вокруг на триста саженей. Ни одна живая душа ближе броска гранаты к машине не подойдет.

Инженеры замерли, переваривая услышанное.

Система дистанционного наведения из закрытого контура, которую предложил юноша, опережала военную мысль смертных на добрых полвека. Готлиб даже рот приоткрыл, лихорадочно прикидывая в уме кинематику тросов и шестерен:

— Господи… Закрытый боевой модуль! Да ведь это… это делает экипаж неуязвимым для пехоты! Но что туда ставить, князь? Картечница Гатлинга с ее ворохом стволов и ручным воротом в такую круглую башенку не влезет! Да и заедает ее барабан от малейшей дорожной пыли!

— Гатлинга оставим для музейных витрин, — Захар недобро прищурился, и в его янтарных зрачках блеснуло ледяное пламя.

Князь полез во внутренний карман полушубка и извлек на свет плотную полотняную тетрадь с застежкой из темного серебра. В ней были собраны чертежи, извлеченные архивариусом из самых глухих тайников памяти о параллельных мирах, где огонь и железо давно слились в безупречные орудия массового истребления.

Княжич раскрыл тетрадь прямо перед Дризеном:

— Мы поставим туда оружие совершенно нового принципа. Автоматический скорострельный пулемет с газоотводным механизмом.

Перед опешившими мастеровыми лег проект чудовищно совершенного механизма, отдаленно напоминавшего британский пехотный пулемет Льюиса, но доработанного под имперский патрон с закраиной и тяжелую станочную установку.

— Один неподвижный нарезной ствол калибра три линии, — Захар повел пальцем по чертежу продольного разреза. — Никаких внешних рукояток для вращения. Механизм работает сам, за счет энергии пороховых газов, отводимых через малое отверстие в нижней стенке ствола. Газы толкают поршень, поршень отводит назад затвор, выбрасывает стреляную гильзу, взводит пружину и досылает новый патрон из магазина. Скорострельность — шестьсот выстрелов в минуту. Без остановки. Пока палец держит гашетку.

— Шестьсот… в минуту?! — пискнул Карл Федорович, хватаясь за сердце. — Ваше сиятельство, да ствол же расплавится после первой сотни выстрелов! Он потечет, как оловянная ложка на углях!

— Не расплавится, — холодно парировал Захар. — Глядите на кожух ствола. Он не пустой. Ствол упрятан в массивный ребристый радиатор из литого алюминия, а поверх надет стальной цилиндрический кожух с сужением к дульной части. При каждом выстреле пороховые газы, вырываясь из дула с чудовищной скоростью, создают внутри кожуха тягу, эжекцию! Воздух засасывается через задние прорези у казенника, омывает ребра радиатора и вылетает вперед вместе с пламенем. Чем быстрее строчит пулемет — тем сильнее ледяной поток воздуха охлаждает металл!

Прохор благоговейно снял картуз, разглядывая чертеж сложнейшего узла:

— Матерь пречистая… Сама стрельба себя же и остужает! Это ж какая голова такое удумать могла?! А патроны? Лента в башне захлебнется, перекрутится от тряски!

— Никаких лент. Сверху на ствольную коробку ставится быстросъемный плоский дисковый магазин на девяносто семь патронов, — Захар набросал форму штампованного барабана с внутренним спиральным пазом. — Пружина внутри диска подает патроны по кругу прямо под затвор. Сменил пустой блин на новый за пять секунд — и снова веди огонь. Тульские оружейники отштампуют такие диски тысячами, если дать им верный штамп.

В цеху повисла гулкая, благоговейная тишина.

Даже капли конденсата, срывавшиеся с холодных стропил крыши, казались оглушительными. Трое смертных мастеров смотрели на чертеж так, словно перед ними лежало завещание самого бога войны. Этот механизм уничтожал вековые традиции линейной пехоты и кавалерийских атак одним росчерком пера: один такой пулемет на бронированной платформе мог в одиночку перечеркнуть атаку целого драгунского полка за две минуты, превратив элитную конницу в груду кровавого мяса.

— Сколько времени уйдет на то, чтобы выточить макет узла и посадить башню на погон? — Захар в упор поглядел на Дризена.

Штабс-капитан сглотнул вязкую слюну. Страха не было — в инженере проснулся бешеный, хищный азарт первооткрывателя:

— Газовый поршень и затвор с поворотной личинкой потребуют ювелирной фрезеровки… Но у нас есть легированная сталь от ладожских бронеплит. Если Готлиб встанет за прецизионный станок, а Прохор откует заготовки для башенного кольца… через десять дней, ваше сиятельство! Через десять дней мы выкатим «Ермака» с действующей башней на стрельбище!

— Отлично, — княжич мягко улыбнулся, но в этой улыбке не было человеческого тепла.

В мыслях Закарии уже разворачивалась совсем иная картина.

Парад в Красном Селе перед скучающими генералами и дипломатами был хорош для газетной трескотни и выбивания казенных ассигнаций. Но истинную пробу этот стальной зверь должен был пройти в поле, умывшись настоящей кровью.

Пан Тадеуш и его шайка на Фонтанке подписали смертный приговор не только себе, но и всему польскому восстанию, которое еще только тлело в сырых лесах за Неманом. Захар вовсе не был злопамятным. Злопамятность — удел мелких смертных душонок, копящих обиды в пыльных углах. Древний владыка бездны просто обладал безупречной, вечной памятью и железной хваткой истинного порождения седьмого круга.

Если шляхта жаждала бунта и крови «москальского героя», она получит этот бунт сполна.

Только вместо привычных казачьих разъездов и неуклюжих конных батарей мятежные полки в Белостокских чащобах встретит железный кулак нового века. Тяжелые броневые чудовища, плюющие шестьсот пуль в минуту из неуязвимых башен, размажут польскую спесь по весенней глине, превращая вековых смутьянов в кровавую пыль и наглядно доказывая всей Европе, чья рука отныне правит бал на континенте.

— Работайте, господа, — Захар натянул перчатки и взял трость. — Денег не жалеть. Металла не жалеть. К концу месяца «Ермак» должен быть готов к маршу на запад. Пора показать миру, как звучит русский ультиматум, когда он отлит из броневой стали.

Зимний сад эрмитажного бельэтажа дышал густым, оранжерейным теплом, замешанным на аромате белых магнолий, влажной земли и дорогой вербеновой помады. Под стеклянным куполом, поверх которого шуршала февральская крупа, столичная знать спасалась от промозглого балтийского ветра. Золоченые клетки с заморскими амадинами тихо звенели среди раскидистых пальм, журчал фонтан из розового мрамора, а вокруг каменной чаши с золотыми карпами разворачивалась привычная охота за самым лакомым призом империи.

В центре мраморной площадки скучала великая княжна Мария Александровна.

На царской дочери струился шелк оттенка перезрелой вишни с глубоким, едва ли не скандальным для дневного разъезда вырезом, где на белой девичьей коже покоился крупный цейлонский сапфир. Веер из павлиньих перьев в ее пальцах взмахивал с ленивым раздражением. Вокруг нее увивался добрый выводок столичных кавалеров, готовых выпрыгнуть из колетов ради одного августейшего взгляда.

Молодой князь Долгоруков, щеголявший гусарским ментиком и недавно пробужденным даром огненной стихии, как раз пытался удивить царевну: над его ладонью с сухим треском кружилась стайка рубиновых огненных бабочек, подогревавших оранжерейный воздух. Чуть левее граф Шувалов, придворный чародей воздушных течений, заставлял лепестки роз парить над подолом княжны, нашептывая вирши на ломаном французском, а барон Корф с кислой миной караулил очередь, комкая кружевной платок.

Мария откровенно зевала, даже не прикрываясь веером:

— Долгоруков, уберите вашу пиротехнику, ради Христа. От вашего пламени пахнет жженой шерстью, а у меня от этого треска начинает звенеть в ушах. Ей-богу, вы со своими бабочками похожи на ярмарочного фокусника из балагана у Сенной.

Гусар густо покраснел, сминая огненные искры в кулак:

— Ваше высочество слишком жестоки к искреннему порыву верного сердца! Мы ведь только и мечтаем, как растопить лед в вашей душе…

— Чтобы растопить лед, князь, нужен мужик с топором и хорошим запасом дров, а не мальчик с бенгальскими огнями, — небрежно парировала великая княжна, обводя кавалеров насмешливым взглядом. — А от ваших стихов, граф, у меня корсет сжимается сильнее, чем от шнуровки мамзель Жюли. Вы бы еще матушкин молитвослов в лицах пересказали. Скука смертная.

И тут ее цепкий, васильковый взор скользнул поверх нафабренных усов ухажеров и зацепился за фигуру, неспешно выплывающую из-за раскидистого лавра.

Захар шел по мозаичной дорожке с той грацией сытого леопарда, которой не обучают в пажеских корпусах. На нем сидел темно-серый сюртук без единого вензеля, расстегнутый у ворота на две верхние пуговицы, открывая крепкую шею, а дубовая трость с серебряным набалдашником лениво отстукивала ритм по плитам.

Никакого благоговения перед царской оранжереей в повадке юноши не водилось и в помине. Княжич откровенно фланировал, разглядывая античные амфоры, словно вокруг него бродили не столпы древнейших дворянских родов, а крепостные девки на сенокосе.

Заметив наглеца, Мария моментально захлопнула веер с костяным щелчком:

— Ингрийский! А ну-ка идите сюда, пока эти господа окончательно не уморили меня ревматическими элегиями.

Свита у фонтана замерла, будто по шеям кавалеров полоснули ледяным сквозняком. Долгоруков насупился, обжигая подошедшего взглядом, полным ярости; Шувалов брезгливо скривил губы, а кавалергардский конвой позади опустил ладони на палаши.

Захар даже шага не ускорил. Подойдя к мраморному парапету, он слегка качнул головой, окинув царевну ленивым, раздевающим взглядом, от которого у любой институтки дух бы вон вышибло:

— Ваше императорское высочество изволит шуметь на всю оранжерею. Попугаи пугаются, карпы на дно залегли, а господа офицеры так пыжатся от обиды, что у них сейчас шнуры на мундирах полопаются. Зачем звали, Мария?

При звуке ее простого имени без положенного «августейшая» Долгоруков едва не задохнулся от возмущения:

— Князь, держите язык за зубами! Вы находитесь перед дочерью государя, а не в кабаке на Выборгской стороне! Соблюдайте субординацию, иначе я потребую сатисфакции прямо у выхода из сада!

Захар медленно повернул голову к гусару. В янтарных глазах Ингрийского вспыхнула такая холодная, многовековая глубина, что пламя внутри долгоруковских каналов жалобно скукожилось, а сам бретер невольно отступил на полшага назад, споткнувшись о край мозаики.

— Остынь, князь, — бросил Захар с небрежной хрипотцой. — Твои предки во времена Ивана Васильевича шапки перед моими прадедами ломали за версту. Будешь шуметь — я твои рубиновые искорки тебе же в рейтузы и утрамбую, дабы заднице теплее скакалось.

Мария Александровна коротко, звонко прыснула в кружевной платок, прикусив нижнюю губу. В глазах девушки заплясали откровенно бесовские огоньки:

— Полно вам лаяться, мальчики. Долгоруков, сделайте одолжение, соберите своих бабочек и отойдите к пальмам. Вы мне горизонт застите. А вы, Захар Натанович… пройдемтесь. Мне срочно требуется глоток воздуха, не отравленного французской патокой.

Она подхватила юношу под локоть, не дожидаясь от него церемонного предложения руки.

Тонкие пальцы великой княжны сквозь сукно сюртука ощутили литую, каменную плотность мышц. Мария едва заметно вздрогнула от прошедшей по коже сухой электрической волны, но хватки не ослабила. Они неспешно зашагали в глубь цитрусовой аллеи под аккомпанемент скрипа зубов оставшихся позади кавалеров и тяжелого стука сапог кавалергардов, державшихся в десяти шагах позади.

— Вы невыносимый наглец, Ингрийский, — негромко промурлыкала царевна, стреляя глазами из-под ресниц и прижимаясь плечом к его плечу чуть теснее, чем позволяли строгие приличия Зимнего дворца. — Долгоруков ведь лучший клинок в гвардии, да еще и маг пламени третьей ступени. А вы его отчихвостили, будто дворового мальчишку за украденное яблоко.

— Лучший клинок — понятие относительное, Мария, — Захар лениво покрутил трость, наслаждаясь теплом ее бедра, скользившего рядом под тонкими юбками. — Мальчик машет железом красиво, для дамских альбомчиков. А случись настоящая сеча — он первым делом о шинель споткнется. Мужчину красит не умение пускать цветной дым, а вес его слова и крепость хватки. Впрочем, вам ли не знать разницу между жеребцом для парада и зверем для настоящей охоты?

Великая княжна зарделась, но подбородка не опустила:

— Намекаете, что дворцовые кавалеры ни на что не годны?

— Я намекаю на то, что вы умираете от голода посреди ломящегося стола, — хмыкнул князь, наклоняясь к самому ее уху, так что его дыхание обожгло нежную мочку с сапфировой сережкой. — Они ведь все вокруг вас на цыпочках ходят. Боятся дохнуть лишний раз, боятся подол примять, слюни пускают на ваш титул, а ночами подушки кусают от бессилия. Вам же хочется, чтобы вас не на божницу ставили, а прижали к теплой стенке в темном алькове так, чтоб дыхание перехватило и шпильки из прически по полу покатились.

Мария резко остановилась под сенью раскидистого померанца.

Грудь царевны под тонким вишневым шелком ходила ходуном, а щеки пылали густым румянцем. Ни один мужчина в империи не смел бросать ей в лицо столь бесстыдные, голые истины. Это было на грани скандала, на грани государственной измены, но именно эта дикая, первобытная дерзость заставляла кровь девушки закипать в жилах шальным восторгом.

— Вы переходите всякие границы, Захар, — выдохнула она, глядя ему прямо в зрачки расширенными, потемневшими глазами. — За такие речи папенька может сослать вас на рудники без суда и следствия.

— Ваш папенька спит и видит, как пристроить мои самоходы на границу, так что рудники пока подождут, — Захар не отстранился, напротив, сделал шаг вперед, почти вжимаясь грудью в ее корсет и накрывая ее ладонь на трости своей широкой горячей рукой. — Да и вы, Мария, побежите жаловаться государю в последнюю очередь. Разве не вы вчера читали в спальне тайные тетрадки господина Баркова, пока фрейлины сопели за ширмой?

Царевна судорожно ахнула, вспыхнув до корней волос:

— Откуда… откуда вы знаете?! Вы подглядывали?!

— Зачем подглядывать, когда у вас на лице все написано, — усмехнулся юноша, и его палец едва заметно, словно невзначай, огладил нежную кожу ее запястья у края перчатки. — Барков груб, но искренен. В нем нет этой столичной лживой меланхолии. А нынешние поэты… Тьфу. Возьмите хоть Фета с его «шепотом и робким дыханьем». Вздохи, слезы, сонный ручей… Тряпичная поэзия для тех, кто разучился любить телом. Настоящая страсть — она звенит натянутой струной, сминает простыни и требует жара, а не слезливых соплей под луной.

Мария закусила губу, чувствуя, как от его пальцев по руке разливается вязкая, дурманящая истома. Вся ее царская спесь таяла под этим тяжелым янтарным взглядом:

— А вы, стало быть, знаток истинного жара, князь? Или только языком горазды рифмы разбирать?

— Проверить хотите? — Захар склонил голову, и в голосе его прозвучала такая опасная, порочная насмешка, что у княжны задрожали колени. — Можем свернуть вон за ту мраморную колоннаду. Там как раз запертая дверь в запасники древностей. Покажу вам пару приемов, которые ни один французский кутюрье в свои романы не вставит. Заодно выясним, насколько прочен ваш цейлонский сапфир на разрыв.

— Мерзавец… — прошептала Мария, но в ее голосе звенело не негодование, а бешеная, пульсирующая жажда шагнуть в эту бездну. Ее пальцы судорожно вцепились в его рукав. — Наглый, бессовестный демон…

Шагнуть за колонну им не дали.

Тяжелый звон палаша о гранитный бордюр разорвал дурман в клочья.

Полковник Остен-Сакен, побагровевший до цвета спелого бурака, вырос за их спинами подобно чугунной тумбе. Следом, держа руки на эфесах и тяжело сопя от ярости, подоспели Долгоруков с Шуваловым. Офицеры личного конвоя переглядывались, явно не понимая, как реагировать на происходящее святотатство: дворянин держал великую княжну за руку почти вплотную, а та глядела на него глазами захмелевшей вакханки.

— Ваше императорское высочество! — гаркнул полковник голосом, каким командуют атаку на батарею. — Государь император изволил потребовать вас в белую гостиную! Немедленно! Карета ожидает у подъезда!

Мария вздрогнула, морок спал, но вместо испуга лицо царевны перекосила холодная самодержавная ярость. Она медленно отняла руку от ладони Захара, обернулась к полковнику и процедила сквозь зубы с такой ядовитой сухостью, что бравый кавалергард невольно вытянулся во фрунт:

— Вы забываетесь, граф. Еще один такой окрик в моем присутствии — и вы до конца службы будете командовать инвалидной командой в Шлиссельбурге.

Она вновь повернулась к князю.

На щеках девушки еще горел запретный румянец, но губы уже сложились в надменную, многообещающую улыбку. Великая княжна протянула ему руку тыльной стороной вверх, требуя положенного этикетом поцелуя.

Захар склонился. Губы князя коснулись тонкой замши, но кончик его горячего языка на долю секунды мазнул по голой полоске кожи у разреза перчатки, оставив влажный, обжигающий след. Мария едва слышно выдохнула сквозь зубы, сжав веер так, что затрещали павлиньи перья.

— До пятницы, князь Ингрийский, — громко, для всей оцепеневшей оранжереи произнесла она. — На балу в Аничковом мы продолжим наш литературный диспут. И позаботьтесь о том, чтобы ваш пыл не остыл до первого кадриля.

— Мой огонь не гаснет от сквозняков, ваше высочество, — Захар выпрямился, небрежно коснувшись пальцами полей цилиндра.

Царевна круто развернулась и пошла к выходу, взметнув подол вишневого платья. Свита жеребцов и гвардейцев ринулась следом, одаривая молодого князя испепеляющими взглядами, сулившими скорую расправу на клинках.

Захар лишь усмехнулся им в спины, оперся о трость и не спеша зашагал к выходу на Миллионную.

Смертная девчонка с венценосной фамилией была на крючке, приманка проглочена до самых жабр, а впереди маячил пятничный бал, обещавший стать великолепной площадкой для новых, еще более дерзких инфернальных шалостей.