Верочка едва успела одернуть персиковый подол и смахнуть с ресниц горячую слезу, когда тяжелая дубовая створка с грохотом распахнулась.

Генерал-губернатор ввалился в гостиную подобно майской грозе. Сняв расшитую плюмажем треуголку, граф швырнул ее на диванчик у входа, расстегнул крючки парадного воротника и шумно, по-хозяйски выдохнул, оглашая залу трубным басом:

— Победа, Захарушка! Полная и безоговорочная виктория в кабинете государя! Ну-ка, где тут у нас хрусталь? Верочка, егоза, вели откупорить «Клико» из погреба, да поживее!

Девушка, стоявшая у рояля с опущенной головой, вздрогнула всем телом. Ее щеки залила краска такой густоты, что батистовый воротничок казался ослепительно белым на фоне пылающей кожи. Она не смела поднять глаз ни на родителя, ни на сидевшего в кресле гостя. Присев в скомканном, торопливом реверансе, генеральская дочка пролепетала нечто невнятное о внезапной головной боли и, шурша юбками, стрелой выскользнула за боковую портьеру, ведущую на девичью половину дома.

Суходольский лишь снисходительно хмыкнул ей вслед, потирая натруженную поясницу:

— Эка дикарка выросла. Чуть офицер с крестами на порог — она уж и в слезы, и в краску. Стыдлива не по летам, чисто монашка смольного пострига. Ну да ничего, девице скромность к лицу, не то что нынешним столичным вертихвосткам.

Захар проводил беглянку ленивым, насмешливым взглядом, пригубив остывающий мокко.

Стыдливость смолянки была превосходным спектаклем для старого служаки. Папенька и в кошмарном сне не мог вообразить, как эта «монашка» пару недель назад, во время затяжного балтийского ливня, извивалась на шелковом ковре турецкой диванной, пока Захар властно брал ее сзади, вбивая тонкие девичьи пальцы в ворс и приучая горделивую институтку к совершенно иному, запретному руслу наслаждения. А уж памятный вечер, когда вернувшаяся из пассажа мачеха, Елена Сергеевна, застала падчерицу в объятиях княжича и вместо скандала сама соскользнула с плеч в расстегнутое платье, превратив сонный губернаторский будуар в ненасытный вертеп на троих, и вовсе довел бы генерала до апоплексического удара.

Но для древней сущности Закарии вся эта возня в шелках и кринолинах оставалась лишь мелкой разрядкой.

Утолить голод смертной оболочки, сбросить статическое напряжение плоти, испить до капли чужое слепое обожание — не более чем гигиеническая процедура для демона. Смертные самки быстро приедались со своими вздохами, ревностью и девическими страхами.

Настоящий, ни с чем не сравнимый экстаз таился совсем в иной плоскости.

Власть.

Перекраивание границ на замшелых картах генерального штаба, перемалывание миллионов рублей в жерновах монополий, стравливание монархов и создание железных чудовищ, способных диктовать волю целым цивилизациям — вот истинное вино богов и владык преисподней. Этот терпкий, обжигающий привкус абсолютного господства не способен понять ни один сластолюбец; его может оценить лишь равный хищник или тот, кто дерзнул возвыситься над человеческой природой.

— Бросьте вы девичьи капризы, Валериен Платонович, — княжич мягко улыбнулся, отставляя чашку и поднимаясь навстречу графу. — Лучше поведайте, чем дышит государь. Судя по вашему победному виду, кавказский узел решено рубить под корень?

Суходольский самолично свернул золоченую проволоку с пузатой бутылки, с глухим хлопком вогнал пробку в лепной плафон и щедро плеснул пенящееся вино в две широкие чаши.

— Рубить, Захар! И рубить сплеча! — граф протянул бокал юноше, а свой осушил едва ли не в два глотка, отерев седеющие усы тыльной стороной ладони. — Государь устал терпеть унижение. Сколько можно сидеть на Черном море с привязанными руками?! Парижский трактат превратил нас в нищих просителей на собственном пороге! Государь дал тайное соизволение: готовить операционный план по выходу к Батуму и укреплению восточного побережья. Но англичане… — граф помрачнел, тяжело опустившись в вольтеровское кресло напротив. — Лорд Пальмерстон через венский кабинет уже шлет недвусмысленные ноты. Ежели мы дернемся на Кавказе в открытую, Лондон пригрозит бросить флот к проливам и поднять горские племена в тылу.

Захар подошел к висящей на стене подробной топографической карте наместничества, заложив руки за спину.

Взгляд князя скользнул по зубчатой гряде Кавказского хребта. Смертные полководцы видели здесь непреодолимую стену, гранитный капкан, пожирающий батальоны, порох и лошадей. Демон же видел колоссальный плацдарм, требующий лишь точного инженерного расчета и безжалостной воли.

— Англичане блефуют, Валериен Платонович, — негромко произнес княжич. — Британский кабинет силен на море, но на суше их колониальные полки беспомощны без турецкого пушечного мяса. Главный враг русской армии на Кавказе — не черкесская шашка и не английский дипломат. Главный враг — пространство и логистика.

Суходольский удивленно вскинул брови:

— Логистика? Поясни, князь.

— Взгляните на карту, граф, — Захар очертил ногтем узкую нить Военно-Грузинской дороги через Крестовый перевал. — Зимой и в весеннюю распутицу эта тропа закрыта обвалами по три месяца кряду. Армия в Тифлисе отрезана от коренной России. Чтобы перебросить один полк с артиллерией из Ростова за хребет, требуется сорок суток пешего марша и тысячи подвод с фуражом. Половина лошадей гибнет на перевалах от бескормицы. Какая тут наступательная война? Если турки ударят со стороны Карса, наместник станет обороняться тем, что есть под рукой, вымаливая снаряды у Владикавказа.

Генерал тяжело крякнул, крутя бокал в пальцах:

— Твоя правда. Кавказская линия высасывает из казны миллионы рублей на один только подвоз овса. Дорогу пытались расширять, да скалы там гранитные, порохом их бить — жизни солдатские класть зазря.

— Порох — позапрошлый век, Валериен Платонович, — в голосе Захара зазвучал сухой, металлический рокот. — Завтра мы с Дризеном начинаем сборку первой тяжелой самоходной платформы «Ермак». Машина на маговодородном ходу не боится разреженного горного воздуха. Она тащит за собой сорок тонн груза на подъем в тридцать градусов, вовсе не требуя овса. Но это полумеры. Для настоящей имперской поступи нам нужен сквозной тоннель сквозь Главный Кавказский хребет.

Граф поперхнулся шампанским, закашлявшись так, что его ордена зазвенели:

— Тоннель?! Сквозь гранитные толщи?! Помилуй, Захар, это же труд на полвека! Ни один горный инженер не возьмется пробить версту скалы без колоссальных жертв!

— Мой консорциум пробьет ее за два года, — Захар развернулся к губернатору, и в его глазах на мгновение полыхнул отсвет расплавленного золота. — Мы применим термические плазменные резаки замкнутого контура. Те самые, что разработаны для наших полярных ледоколов. Сфокусированный эфирный луч превращает гранит в текучую лаву, которую мы тут же станем охлаждать водой под давлением, формируя гладкие, монолитные стены тоннеля без единой деревянной крепи.

Князь подошел к столу, оперся кулаками о красное дерево и наклонился к сановнику, подчиняя волю старого генерала своей холодной, математической логике:

— Вдумайтесь, граф. Защищенная от любых обвалов и нападений подземная магистраль свяжет Владикавказ с Тифлисом за восемь часов хода. Тяжелые бронепоезда дома Ингрийских перебросят три армейских корпуса со всей осадной артиллерией к турецкой границе за двое суток. Без пыли, без потерь, в теплых вагонах. Мы появимся под стенами Эрзурума и Карса прежде, чем турецкий паша успеет допить утренний кофе, а в Лондоне развернут свежие газеты!

Суходольский слушал юношу с открытым ртом. Его воображение, привыкшее к пыльным обозам и скрипу крестьянских телег, рисовало грандиозную картину сокрушительного триумфа.

— Господи помилуй… — прошептал генерал, сжав подлокотники кресла. — Да ведь это… это же переворачивает всю партию на Востоке! Если мы закрепимся за хребтом броней и рельсами, Персия сама упадет к нашим ногам!

— Не просто упадет, граф. Персия станет нашей нефтяной кладовой, — Захар небрежно бросил в камин пустую пробку. — В Баку и на южном берегу Каспия спят океаны черного золота. Пока смертные купцы черпают его ведрами для осветительного керосина. Но через пять лет очищенная нефть станет кровью для малых двигателей внутреннего сгорания. Если мы возьмем под контроль каспийский бассейн и закроем перевалы своей техникой, Британия навсегда потеряет сухопутную дорогу к Индии.

Граф медленно поднялся, глядя на Захара снизу вверх, точно перед ним стоял не безусый наследник угасшего княжеского рода, а сам дух великой имперской экспансии во плоти.

— Захар… Кто ты такой? — глухо, с непонятным священным трепетом сорвалось с губ старого вельможи. — В тебе ума и дерзости больше, чем во всем нашем министерском кабинете вместе взятом. Государь должен услышать это лично. Не в общих чертах, а с твоими чертежами и расчетами.

— Всему свой час, дорогой Валериен Платонович, — княжич мягко опустил ладонь на широкое генеральское плечо, возвращая смертного в привычные рамки придворного мира. — Сперва мы покажем государю «Ермака» на полигоне в Красном Селе. Пусть армия воочию увидит, как железо рвет вековую грязь. А затем мы предложим короне Кавказ, упакованный в стальные рельсы нашего консорциума.

Генерал шумно выдохнул, вновь наполняя бокалы до краев:

— За железо, Захар! И за русскую дерзость! Клянусь Георгием, с тобой мы этот мир еще заставим ходить по струнке!

Они чокнулись. Звон хрусталя отозвался в тишине опустевшей гостиной, а за окном над черной Невой медленно сгущалась морозная ночь.

Захар пил терпкое вино, чувствуя, как где-то наверху, в девичьей светелке, за тонкой перегородкой тихо всхлипывает в подушку Верочка, сгорая от стыда и запретного вожделения, а в Царском Селе ее мачеха перебирает в памяти жаркие прикосновения его пальцев. Но все это было лишь шелухой, забавным фоном для истинной бури, которую древний владыка бездны готовил для сонной планеты.

Дрова в камине оседали с тихим потрескиванием, роняя алые угли на чугунную решетку, а за высокими стрельчатыми окнами окончательно сгустилась синяя петербургская ночь.

Генерал-губернатор, утомленный бурными излияниями о кавказских планах, опустился в кресло, пригубил шампанское и с тяжелым вздохом посмотрел на закрытую портьеру, за которой скрылась дочь:

— Вот ведь напасть, Захар. Скалы рубить да турок пугать мы мастера, а с девчонкой совладать — руки опускаются. Мать ее покойная тихая была, слова поперек не молвит, а Верочка… Вроде и послушна, а в глазах порой такой туман закружит, что хоть святых выноси. То стихи французские начнет переписывать тайком, то в окно глядит часами, будто принца заморского высматривает. Чего им, дурам молодым, не хватает? Сыты, одеты в шелка, на балы выезжают. А в голове — каша из романов да вздохов на пустом месте.

Княжич, не спеша смакуя вино, тихо усмехнулся. Взгляд гостя скользнул по золоченой раме зеркала, где еще витал сладкий дух сиреневой туалетной воды юной хозяйки.

— А вы вспомните, Валериен Платонович, о чем мы за утренним чаем толковали, — негромко заговорил Захар, устраиваясь напротив старика с непринужденным изяществом. — Пустота не терпит покоя. Если в девичий ум не вложить ясную и благородную мысль, туда непременно проберется сорняк. Нынче в Петербурге кто владеет женскими сердцами? Разночинцы с сальными кудрями да польские эмигранты, марающие бумагу ядовитыми виршами о свободе. Благородные девицы сидят по спальням, томятся от безделья и глотают эту отраву целыми томами, принимая кабацкую тоску за высшую поэзию.

Суходольский сердито крякнул, стукнув массивной ладонью по подлокотнику:

— Вот и я толкую! В гимназиях распустили, гувернантки из Парижа сами через одну смутьянки! Запретить бы к чертям все эти журналы, да ведь цензура за каждым углом не уследит.

— Запретами вы лишь подогреете любопытство, — юноша плавно покачал хрустальную чашу, любуясь игрой пузырьков. — Девчонка ведь существо упрямое: чем строже папенька хмурит брови, тем слаще кажется запретная книжка под подушкой. Здесь действовать надо не жандармским штыком, а бархатной перчаткой. Перехватить инициативу, пока наши враги не перековали дочерей первых фамилий в бунтовщиц.

Генерал с любопытством прищурился сквозь дым гаванской сигары:

— И что ты предлагаешь? Выпороть издателей на Конной площади?

— Куда изящнее, граф. Создать собственную крепость для девичьих умов. Закрытое литературное общество под вашим личным, губернаторским патронажем. Назовем его, скажем, «Кружком святой Екатерины» или «Собранием изящной словесности для благородных девиц».

Суходольский замер с сигарой у рта, ошарашенно моргая:

— Литературный клуб?.. Для барышень? Да меня в Английском собрании сенаторы на смех подымут! Скажут, Суходольский на старости лет в модистки записался, кисейным барышням рифмы подбирает!

— На смех подымут тех, кто упустит своих дочерей в лапы революционеров, — отрезал Захар, и в голосе князя прорезалась такая веская убедительность, что старый служака невольно подобрался. — Поглядите шире, Валериен Платонович. Кто составит этот круг? Дочь Вяземского, племянницы шефа жандармов, княжны Долгоруковы, ваша Верочка. Цвет столичного дворянства. Приглашать только по именным билетам, подписанным лично вашей рукой. Никаких чужаков, никакой грязи с улицы. Покровительство обществу окажет сама великая княгиня, если вы преподнесете это государю как оплот благочестия и верности престолу.

Генерал медленно выпустил струю дыма, вчитываясь в лицо юноши:

— Хм… Звучит вроде чинно. Но бабы ведь соберутся — сплетни начнутся, зависть, шляпки новые обсуждать станут. Какая там словесность?

— А для того, чтобы клуб не превратился в базар, у него должен быть твердый пригляд, — Захар тонко, почти неуловимо улыбнулся, наклоняясь чуть ближе к собеседнику. — Я готов взять на себя обязанности непременного секретаря и попечителя. В свободные от чертежей и армейских заказов часы стану наведываться на их собрания. Буду самолично отбирать рукописи, разбирать античных классиков, толковать о долге перед короной и прививать барышням вкус к истинно державной поэзии. Уж поверьте, моему слову они поверят охотнее, чем унылым нотациям классных дам.

Суходольский опешил, смерив молодого Ингрийского изумленным взором:

— Ты?.. Князь, у тебя же на носу завод, адмиралтейские турбины, великий князь со своими тягачами! Тебе-то какая корысть возиться с этим цветником?

— Семья и государство стоят на одном фундаменте, дорогой граф, — Захар не моргнул и глазом, выдавая дьявольскую ложь за чистейшее государственное радение. — Завтра эти девочки выйдут замуж за гвардейских полковников, губернаторов и министров. Кем они станут? Капризными куклами, пилящими мужей за нехватку денег на парижские платья, или верными союзницами престола, способными направить супруга на верный путь? Если мы воспитаем их в правильном духе сегодня, завтра мы получим железный тыл во всех гостиных Петербурга. Да и Верочка ваша будет под моим надежным присмотром. Никаких дурных мыслей, только чистая польза и благородное общество.

Перед глазами старого генерала медленно разворачивалась картина столь благопристойная и величественная, что сомнения растаяли без остатка.

Верочка при деле, под крылом безупречного героя нации. Сам он, Суходольский — просветитель, мудрый охранитель устоев, заслуживший милостивый кивок государыни императрицы. А главное — никаких бунтовщических стишков и крамолы в собственном доме.

— А ведь чертовски ловко придумано, — граф довольно крякнул, потирая руки. — Ай да Захар! Ну голова! Настоящий государственный муж во всем видит порядок! Быть по сему! Завтра же велю канцелярии составить устав общества. Отдадим под это дело белую залу в бельэтаже Дворянского собрания, чай с вареньем выпишем из лучших кондитерских. А ты уж, голубчик, держи этих сорок в ежовых рукавицах. Ежели кто из них начнет вольности строчить — сразу пресекай на корню!

— Будьте покойны, Валериен Платонович, — княжич поднял свой бокал, приветствуя решение хозяина. — Мой пригляд будет бдительным и строгим. Ни единое девичье сердце не останется без должного внимания.

Они выпили до дна.

Генерал откинулся на подушки, блаженно щурясь от сознания собственной мудрости, а Захар повернулся к окну, за которым мерцали фонари Английской набережной.

Мысли древнего владыки бездны кружили вокруг открывшейся бездны возможностей.

Генерал наивно полагал, будто учреждает благочестивый пансион для чтения псалмов. На деле же под крышей Дворянского собрания рождался идеальный инструмент тотального контроля.

Собрать в одной зале самых знатных, богатых и впечатлительных девиц столицы, отрезать их от внешнего мира ореолом исключительности, а затем медленно, с наслаждением лепить из них послушное войско. Через девичьи откровения на «литературных вечерах» князь будет знать каждую тайну их отцов: какие взятки берут сенаторы, какие полки готовят к смотрам генералы, куда вкладывают миллионы богатейшие помещики. А взамен прелестницы получат обожаемого кумира, тонкого наставника и тайного повелителя, перед которым в полумраке библиотек откроются не только литературные тетради, но и самые темные, неосознанные желания благородной плоти.

Захар негромко попрощался с разомлевшим от вина графом, надел соболью шинель и спустился к саням.

Морозный невский ветер приятно остудил разгоряченное лицо. Ерофей тронул вожжи, и вороные рысаки резво понесли сани по искрящемуся снегу в сторону Миллионной улицы. Впереди князя ждали великие труды: утром предстояло плавить броню для имперских тягачей, а к вечеру — писать устав для ловли самых прекрасных душ северной столицы. Жизнь в человеческом мире определенно стоила потраченных сил.

Метель над Фонтанкой разыгралась не на шутку, превращая столичные набережные в белое кипящее месиво.

Ветер дул с залива, наотмашь хлеща ледяной крупой по фонарным стеклам, в которых сиротливо чадили газовые фитили. Уличные сторожа и редкие городовые попрятались в деревянные будки, кутаясь в овчинные тулупы, так что между Семеновским и Обуховским мостами не встретилось ни одной живой души.

Орловские рысаки шли крупной рысью, фыркая и роняя пену на сугробы, пока сани резали свежий наст. Захар дремал на кожаном сиденье, заложив ладони в карманы шинели и позволяя дремоте мягко убаюкивать смертное тело, когда морозное безмолвие внезапно треснуло.

Под полозьями не просто заскрипело — раздался резкий, сухой хлопок лопнувшего чугуна.

Снег под ногами коней вспыхнул ядовитым травяным сиянием. Из брусчатки с шипением вырвались длинные полупрозрачные плети колдовского плюща, сплетенные из сгущенной болотной слизи и могильного праха. Они мгновенно обвили стальные подковы рысаков, намертво приморозив копыта к камням. Кони испуганно заржали, сани дернулись и замерли на месте, едва не вывернув облучок в канаву.

— Тпр-ру! Стой, окаянные! Батюшки святы, лешаки крутят! — заорал Ерофей, сжимая вожжи и пытаясь дотянуться до спрятанной под тулупом кремневой пистоли.

— Спокойно, Ерофей, — негромко бросил Захар.

Княжич коснулся затылка верного кучера кончиком трости. Тонкий импульс сонного тумана прошел сквозь толстое сукно, и бородач мгновенно обмяк, тихо захрапев и уронив голову на свернутую медвежью полость. Оставлять простого смертного свидетелем грядущего действа было лишней тратой нервов.

Из глухой подворотни доходного дома, где в темноте чернели забитые досками окна каретного сарая, бесшумно вынырнули пятеро.

Все в темных суконных чумарках польского кроя, из-под которых тускло поблескивали чешуйчатые панцири тайных боевых лож. На головах красовались суконные конфедератки без кокард, а лица скрывали шелковые полумаски. В руках нападавших мерцало зачарованное железо: у троих — широкие легкие карабелы с глубокими руническими долами, у двоих за спиной — короткие самострелы с толстыми кварцевыми болтами, напитанными взрывной алхимической дрянью.

Воздух на набережной стал вязким и глухим. Захар сразу ощутил, как вокруг саней захлопнулся акустический купол: опытный ритуальный морок отсекал грохот схватки от спящих доходных домов, скрадывая любой крик до еле слышного шороха.

Вперед выступил рослый шляхтич с седыми усами, торчавшими из-под маски. В левой руке он держал витой янтарный жезл с мерцающим навершием, в котором пульсировала сжатая кинетическая сила.

— Не дергайся, пан князь, — заговорил главарь на певучем шляхетском диалекте, в котором клокотала застарелая шляхетская спесь, помноженная на фанатичный восторг. — Славная прогулка по кабакам и генеральским спальням подошла к концу. Варшава шлет пламенный привет герою Ладоги. Твоя смерть покажет этому проклятому москальскому царю и всей его своре, что железная хватка короны ломается от одного удара истинных сынов Речи Посполитой!

Остальные четверо рассыпались полукругом, перекрывая выходы к чугунной решетке канала.

Один из молодых боевиков с карабелой нервно оскалился, цедя сквозь зубы:

— Пан Тадеуш, кончайте его! Снимите голову этой царской подстилке, да бросим падаль подо льды, пускай в Кронштадт своим ходом плывет!

Захар медленно поднялся с сиденья саней, одернул полы собольей шинели и легко перешагнул через борт, мягко ступив на мерзлый наст. На губах юноши играла та безмятежная, сытая полуулыбка, с какой породистый кот наблюдает за пятью полевыми мышами, вообразившими себя волчьей стаей.

— Варшава, стало быть, — протянул княжич, опершись обеими ладонями на трость и даже не сделав попытки достать клинок. — Какая провинциальная нелепость. На дворе век паровых турбин, стальных рельсов и великих альянсов, а польское дворянство по-прежнему прячется по сырым подворотням, размахивая дедовскими саблями и питаясь тухлыми воспоминаниями о Люблинской унии. Вы бы хоть сапоги почистили, господа заговорщики. От вашей магии несет виленской можжевеловкой и дегтем на три версты вокруг.

— Молчать, пес! — взревел Тадеуш, вскидывая янтарный жезл. — Бей его! Во славу Белого Орла!

Двое стрелков позади вскинули самострелы, спустив рычаги. Кварцевые наконечники, воя в рассекаемом воздухе, сорвались с направляющих, окутанные ядовитым изумрудным пламенем алхимического разрыва. Следом за ними сорвались трое с саблями: шляхтичи скользнули вперед синхронным выпадом, рубя воздух крест-накрест и создавая вакуумные лезвия, способные рассечь чугунную пушку пополам.

Они ждали, что молодой щегол растеряется, станет молить о пощаде или попытается укрыться за хрупким дворянским щитом.

Захар не стал закрываться. Древний дух лишь лениво повел подбородком, выпуская на волю истинное твердое созидание.

Вместо призрачной иллюзии морозный воздух перед князем мгновенно сгустился, превратившись в шесть монолитных черных граней из чистейшего конденсированного базальта и алмазной пыли.

Они возникли без вспышки, словно стояли здесь со времен сотворения мира.

Тяжелые кварцевые болты врезались в эти невидимые плиты с оглушительным звоном колокольной бронзы. Алхимический огонь бессильно растекся по гладкой поверхности, не оставив даже копоти, а затем созидательные грани провернулись по воле хозяина.

Срикошетившие снаряды с утроенной кинетической скоростью полетели обратно: первому стрелку разнесло плечо вместе с ключицей, а второго смело в чугунную решетку набережной, превратив кости грудины в хрустящее крошево.

— Co za diabeł?! — взвизгнул один из мечников, затормозив сапогами по льду.

— Диавол здесь ни при чем, пане, — раздался шепот Захара прямо за его спиной.

Прежде чем поляк успел крутануться на пятках, тяжелая рука князя сомкнулась на его затылке.

Никакого человеческого фехтования. Ладонь Захара полыхнула темным, нестерпимым жаром Инферно: пальцы юноши вошли в плоть и кости черепа с мягким хрустом, будто в спелое яблоко. Мгновенная детонация плазменного заряда внутри черепной коробки не оставила шляхтичу даже доли секунды на крик. Тело боевика вспыхнуло изнутри фиолетовым светом и осыпалось к ногам князя горстью серого невесомого пепла, который тут же подхватил налетевший порыв пурги.

Второй мечник отшатнулся, ошалело глядя на пустое место, где только что стоял его товарищ:

— Матка Боска Ченстоховска… Это не человек! Это демон!

— Догадался, сокол, — усмехнулся князь.

Захар небрежно щелкнул пальцами свободной руки. Из темноты ночи, прямо из завихрений падающего снега, соткались четыре копья из черного твердого пламени — абсолютного концентрата адской плазмы, удерживаемой в стабильной форме волей демиурга.

Копья сорвались с места без звука. Они прошили второго мечника и выжившего стрелка насквозь, пригвоздив их к гранитным плитам парапета.

Раны не кровоточили: чудовищная температура в десять тысяч градусов мгновенно испарила влагу из человеческих тел. Металл панцирей, сабли, кости и шерстяные чумарки за доли секунды обратились в сухую пыль, не оставив на камнях даже жирного пятна.

Остался один Тадеуш.

Старый шляхтич стоял на коленях в снегу, судорожно сжимая янтарный жезл обеими руками. Его маска сползла, обнажая перекошенное от дикого, парализующего ужаса лицо с белыми от инея усами. Вся его спесь, вековая ненависть к империи и фанатичная гордость обратились в прах перед существом, чей истинный масштаб внезапно приоткрылся за человеческой оболочкой.

Глаза Захара горели расплавленным, текучим золотом. Вокруг плеч князя больше не было видно ткани шинели — морозное пространство вокруг юноши сворачивалось в тугие кольца пространственного давления, от которого брусчатка под сапогами трескалась и оседала вниз. За спиной Ингрийского поднимались незримые для смертного глаза исполинские крылья из пепла и звездного праха.

— Кто… кто ты? — сипло, выдавливая из горла кровавую пену, прохрипел шляхтич. — Какой бог послал тебя карать нас?

— Боги спят в своих пыльных пантеонах, пане Тадеуш, — Захар подошел вплотную, возвышаясь над поверженным врагом. — А этот мир принадлежит тем, кто строит заводы, правит королями и держит огонь в узде. Вы хотели пошуметь в газетах? Вы хотели пролить кровь ради призрака старой короны? Какая бессмысленная, мелкая трата человеческого мяса.

Князь медленно протянул руку и коснулся пальцем лба старого мага.

— Вы даже пепла на этой земле не стоите.

Белая, ослепительная вспышка инфернальной плазмы вырвалась из кончика пальца Захара тонкой иглой.

Она не породила взрыва и не опалила сугробы вокруг. Пламя текло направленно, жадно выжигая саму суть материи, стирая атомы, мысли, память и плоть старого шляхтича до абсолютного нуля. Через мгновение на месте главаря осталась лишь горсть тончайшей пыли, смешанной с хлопьями падающего снега.

Янтарный жезл выпал из небытия, но Захар наступил на него каблуком сапога, обратив артефакт в мелкую крошку.

Затем княжич глубоко вдохнул морозный воздух, возвращая человеческий морок на место. Золото в глазах погасло, уступив место привычной спокойной синеве балтийского льда, плечи расправились, а на лице вновь заиграла светская холодная невозмутимость.

Кругом бушевала метель.

Бешеный порыв балтийского ветра налетел со стороны залива, подхватил горсти серого праха с брусчатки и развеял их над ледяным панцирем Фонтанки. Ни капли крови, ни клочка одежды, ни единого обломка сабли не осталось на месте бойни. Лишь чистый, девственный снег ровным полотном укрывал набережную, надежно хороня тайну несостоявшегося покушения.

Захар подошел к саням, смахнул рукавом перчатки снежинки с плеча спящего Ерофея и слегка щелкнул кучера по носу.

Бородач вздрогнул, захлопал глазами, судорожно втянул носом воздух и схватился за вожжи:

— Господи помилуй! Ваше сиятельство… бесы попутали, право слово, закемарил на минутку от такой проклятой стужи! Кони-то стоят, снегу намело…

— Ничего, Ерофей, — князь легко скользнул под медвежью полость, достал серебряный портсигар и чиркнул спичкой, прикуривая пахитоску. — Метель нынче злая, любого сморит. Трогай потихоньку. Полночь близко, а Карл Маврикиевич наверняка уже остудил бокалы.

— Слушаюсь, барин! Но-о, милые, пошли родимые! — гаркнул кучер, взмахнув кнутом.

Рысаки дружно налегли на постромки, полозья мягко взрезали сугроб, и сани покатили сквозь круговерть метели в сторону Миллионной улицы, оставляя позади лишь пустую, безмолвную набережную, где только что бесследно сгинула очередная горстка смертных глупцов.