В третьем часу пополуночи мороз на Выборгской стороне сделался особенно колючим, пробираясь даже сквозь полуметровые кирпичные стены старого ангара.

Внутри же стояла душная, почти интимная тишина, нарушаемая лишь редким потрескиванием углей в железной печурке да тяжелым дыханием троих людей, замерших посреди расчищенной площадки. Запах машинного масла, свежего лака и нагретого чугуна здесь смешивался с горьким ароматом крепчайшего табака, который Карл Федорович смолил одну папиросу за другой, пачкая гильзы сажей с дрожащих пальцев.

Посреди цеха, накрытая тремя сшитыми брезентовыми полотнищами, дремала массивная низкая туша.

— Ну, чего мнемся, Карл Федорович? — хрипло нарушил молчание Прохор, отирая лоб засаленным рукавом холщовой рубахи. — Чай, не покойника отпеваем, а живую душу на белый свет являем. Давай, дергай шнуры, пока у меня руки от нетерпежа не отсохли.

Дризен нервно дернул щекой, бросил окурок в ящик с песком и ухватился за пеньковую завязку:

— Погоди ты, Прохор Ильич. Тут благоговение надобно иметь. Мы ведь сейчас либо в историю шагнем, либо в сумасшедший дом всем скопом отправимся.

Полотнища зашуршали, сползая на дощатый настил с тяжелым, влажным шелестом.

Свет четырех подвесных керосиновых ламп и двух зачарованных люминофоров упал на полированный металл, и в ангаре словно перехватило воздух.

Перед мастерами стояло нечто, напрочь лишенное привычной для девятнадцатого века тяжеловесной паровой неуклюжести. Никаких торчащих наружу дымогарных труб, клепаных водяных баков или ажурных спицевых колес от пролетки. «Барракуда» стелилась по полу длинным, хищным силуэтом, приземистым и широким, словно готовая к броску океанская бестия.

Броневые листы путиловской стали толщиной в добрую четверть дюйма были подогнаны с такой дьявольской, ювелирной чистотой, что стыки казались тонкими гравированными линиями. Воронение отливало глубоким синевато-черным зеркалом, в котором дробились языки пламени из горнов. Длинный граненый капот плавно перетекал в покатую крышу кузова-фастбэка, срезанную сзади под острым углом, а решетка радиатора скалилась вперед тяжелым частоколом полированных никелевых пластин, напоминавших сомкнутые зубы морского хищника.

По бокам этого железного чудовища блестели толстые медные патрубки выхлопа, выведенные прямо под пороги, а широкие колеса на литых стальных дисках были закованы в толстые бандажи из вулканизированной рижской резины с глубоким косым рисунком протектора.

— Господи Исусе… — прошептал Прохор, не решаясь дотронуться до крыла даже кончиком пальца. — Ведь сам каждую заклепку осаживал, сам поковки на молоте тянул, а гляжу — оторопь берет. Чистый зверь. Будто не из железа сварен, а из ночного мрака выструган.

— Не богохульствуй, Прохор, — глухо отозвался Дризен, однако в голосе штабс-капитана звенела неподдельная, фанатичная гордость. — Это чистая математика. Никакого лишнего сопротивления воздуху. Задний мост посажен на винтовые рессоры с гидравлическими демпферами, карданный вал из хромистой стали… А салон, ты погляди на салон!

Карл Федорович с благоговейным трепетом потянул за массивную никелевую ручку. Дверь открылась с мягким, плотным щелчком идеально подогнанного замка.

Внутри пахло дорогой сафьяновой кожей, выписанной из казанских слобод и выкрашенной в глубокий цвет бычьей крови. Глубокие анатомические сиденья с развитой боковой поддержкой были простеганы мелким ромбом. Перед водителем высился трехспицевый полированный руль из темного ореха, а за ним, на щитке из граненого карельского лабрадорита, тускло мерцали медные ободки манометров, счетчиков оборотов коленчатого вала и температурных уровней.

По центру панели, под граненым колпаком из горного хрусталя, покоилось «Сердце Контракта» — октаэдр из метеоритного серебра, оплетенный тончайшей паутиной рун, внутри которого ровно и безмятежно тлел тусклый рубиновый светлячок пассивного манопритока.

Сзади скрипнула кованая дверь, впуская в цех клуб морозного уличного пара.

Захар вошел без стука, скинув соболью шинель прямо на руки вытянувшемуся в струнку караульному казаку. Княжич был одет в глухой черный сюртук без знаков различия, плотные кожаные перчатки с крагами и высокие сапоги мягкой замши. В полумраке ангара янтарные глаза гостя вспыхнули голодным, торжествующим блеском: демон узрел плод своих тайных чертежей, обрекший плоть и металл на смертоносное совершенство.

— Доложите готовность, господа творцы, — негромко произнес князь, подходя к борту машины и проводя ладонью по ледяной броне крыла. Металл под его прикосновением отозвался едва слышным, ультразвуковым звоном.

— Все узлы протянуты на горячую, ваше сиятельство, — Карл Федорович подскочил к капоту, нервно поправляя круглые очки. — В бак залито сорок ведер очищенной речной воды со спиртовой присадкой против замерзания. Реактор прогрет на холостом ходу, каталитические решетки чистые. Давление в гидроаккумуляторах поднято до шестидесяти атмосфер. Но, князь… помилуйте, может, сперва на стапелях круги нарежем? Машина тяжелая, две с половиной тысячи пудов живого веса, а дури в этом водородном блоке — как в добром маневровом паровозе! Ежели сцепление сорвет…

— На стапелях пусть барышни в серсо играют, Карл Федорович, — Захар коротко усмехнулся, распахнул водительскую дверь и легко скользнул в объятия алой кожи.

Сиденье приняло тело князя идеально, зафиксировав спину и плечи. Ноги сами нашли широкие медные педали с насечкой против скольжения, а ладонь в перчатке легла на полированный шарик кулисы коробки передач.

— Распахивайте ворота, Прохор. Выкатываем зверя на волю.

Кузнец ошалело моргнул, переглянулся с побледневшим Дризеном, но перечить не посмел. Бросившись к створкам ворот, богатырь сорвал тяжелый железный засов и навалился плечом, распахивая цех навстречу синей февральской ночи.

Захар повернул массивный латунный тумблер на щитке и вдавил утопленную в центр панели кнопку пуска.

В недрах капота щелкнуло реле. Рубиновый кристалл под хрустальным колпаком ослепительно полыхнул, передавая первородный импульс на катализатор, и пространство ангара взорвалось.

Это не было похоже на шипение или кряхтение обычного парового двигателя.

Четырехрядный водородный мотор отозвался низким, утробным, утробно-бархатным ревом, от которого задрожали кирпичные стены и тонко зазвенели стекла в фонарях под потолком. Звук походил на рык проснувшегося пещерного медведя, помноженный на гул артиллерийского наката. Из медных труб под порогами с сухим свистом вырвались две белесые струи перегретого пара, начисто сдув древесную стружку с пола. Стрелки манометров качнулись, застыв на рабочих делениях, а рулевое колесо в руках Захара налилось упругой, гидравлической силой.

— Матерь божья, Царица небесная… — выдохнул Прохор, вжимаясь спиной в распахнутую створку ворот.

Захар выжал тяжелое сцепление, с сухим щелчком вогнал рычаг в первую передачу и нажал на педаль акселератора.

Задние колеса провернулись по мерзлым доскам настила с яростным визгом шлифуемой резины. Машина сорвалась с места без малейшей раскачки, выметнув из-под кормы облако серого пара и снежной пыли, и черной стрелой вылетела из ворот в глухой лабиринт фабричных переулков Выборгской стороны.

Ночной воздух ударил в ветровое стекло, мгновенно сдувая остатки гаражного тепла.

Город спал тяжелым, предрассветным сном. Улицы были пустынны, лишь редкие керосиновые фонари тускло освещали истоптанный дневными санями наст.

Вырулив на набережную Большой Невки, Захар бросил коробку на вторую ступень и утопил педаль в пол.

Двигатель взвыл на высоких оборотах, превращая низкий рокот в яростный металлический вой. Перегрузка вдавила княжича в спинку кожаного кресла так, будто невидимая ладонь исполина толкнула машину в спину. Стрелка спидометра, размеченного в верстах, сорвалась с упора: сорок… шестьдесят… восемьдесят!

Фонарные столбы по обочинам слились в сплошные желтые пунктирные полосы. Подвеска глотала неровности булыжной мостовой с глухими, упругими шлепками, а тяжелый передок рассекал морозное марево, не давая корпусу даже намека на рыскание.

Захар перелетел Сампсониевский мост на такой скорости, что сторожевой будочник у въезда выронил алебарду в сугроб и осел на колени, судорожно осеняя себя крестным знамением вслед пронесшемуся чудовищу. Для темного духа, управлявшего телом Ингрийского, эта бешеная кинетическая скачка была слаще самого изысканного вина. Металл повиновался малейшему движению кисти, тончайшие рунические контуры отзывались на его инфернальную волю, стирая грань между человеческой плотью и стальной конструкцией.

Вылетев через Литейный мост на просторы Воскресенской набережной, машина заложила крутой вираж.

Заднюю ось сорвало в занос, но Захар коротким, выверенным движением руля парировал скольжение: широкие резиновые шины взрезали наст до мерзлой брусчатки, осыпав гранитный парапет веером ледяного крошева, и «Барракуда» выстрелила в сторону Невского проспекта.

Главная артерия империи в этот час не была совсем мертвой.

Возле Аничкова моста, вздымая клубы пара из конских ноздрей, неслась казенная курьерская тройка с колокольчиками. Три отборных вороных рысака шли в натяг, кучер в толстом тулупе стоял на облучке, отчаянно нахлестывая пристяжных и торопясь доставить срочные депеши из Варшавы в Главный штаб. Бубенцы заливались истошным, заливистым перезвоном, предупреждая редких ночных гуляк.

Захар нагнал почтовый экипаж в считаные мгновения.

Нажав на никелированное кольцо в ступице руля, князь пустил в ход пневматический горн. Из-под капота вырвался сокрушительный двухтональный рев корабельного тифона, эхом прокатившийся между фасадами доходных домов.

Ямщик оглянулся через плечо и онемел: сзади, не касаясь копытами земли, на него с ревом надвигалась черная граненая скала с двумя слепящими электрическими фарами, разрезавшими темноту на сотню саженей вперед. Лошади ошалело всхрапнули, коренник сбился с шага, и вся тройка в панике шарахнулась к деревянному тротуару, едва не вывернув сани в витрину булочной Филиппова.

«Барракуда» пронеслась мимо в каком-то полуаршине от саней, обдав курьера горячим запахом жженой резины и раскаленного пара. Кучер лишь успел заметить за толстым стеклом спокойное, бледное лицо юного князя в надвинутом на лоб картузе и его насмешливый, хищный оскал.

На перекрестке с Большой Морской улицей путь перегородил ночной жандармский пикет.

Двое конных урядников в длинных серых шинелях и папахах стояли поперек дороги, а у деревянной будки дежурный офицер размахивал керосиновым фонарем с красным стеклом, требуя немедленной остановки непонятного самодвижущегося снаряда.

— Стой! Именем закона, осади назад! — завопил пристав, выхватывая казенный револьвер.

Захар даже не подумал коснуться педали тормоза.

Напротив, княжич перещелкнул передачу и выжал акселератор до упора, посылая в цилиндры максимальную дозу водородной смеси. Двигатель отозвался пушечным раскатом выхлопа. Две струи пара под днищем ударили в мерзлый булыжник, подняв за машиной белую непроглядную метель.

Лошади под жандармами взвились на дыбы от дикого рева и запаха озона, сбросив одного из всадников прямо в сугроб. Второй урядник судорожно вцепился в гриву своего битюга, пока конь несся прочь по тротуару, разнося в щепы газетный киоск. Сам пристав с воплем ласточкой сиганул в канаву, зажав уши ладонями, пока «Барракуда» перелетала перекресток, словно выпущенное из мортиры ядро.

У Дворцовой площади Захар наконец осадил педаль.

Гидравлические колодки впились в стальные барабаны с глухим стоном трения, резина взвизгнула, и спорткар замер посреди колоссального гранитного полукруга, развернувшись носом к громаде Зимнего дворца.

Пар из выхлопных патрубков медленно таял в морозной тишине. Остывающий металл тихо пощелкивал под капотом, а рубиновый огонек «Сердца Контракта» на приборной панели мерно пульсировал, словно сытое сердце только что пообедавшего чудовища.

Захар заглушил мотор, толкнул тяжелую дверь и вышел наружу, ступив подошвами на скрипучий наст.

Вокруг стояла мертвая, ошеломленная тишина. Лишь золотой ангел на вершине Александровской колонны равнодушно взирал с высоты на черную машину, замершую у подножия монаршей цитадели.

Юноша достал из кармана портсигар, чиркнул спичкой о шершавый борт радиатора и глубоко затянулся пахитоской. Густой дым поплыл к морозным звездам, смешиваясь с паром от его дыхания.

На губах князя играла тонкая, победоносная улыбка существа, знающего будущее наперед.

Этот сонный город еще не понимал, что произошло. Завтра столичные газеты станут кричать о призраках, сатанинских каретах и нарушении приличий на Невском проспекте. Генералы в штабах начнут строчить жалобы графу Суходольскому, а чиновники министерств потребуют запретить безлошадные экипажи как угрозу общественному спокойствию.

Но колесо истории уже провернулось.

Лошадиный век с его навозом, овсом, медлительностью и слабостью кончился этой ночью на Дворцовой площади. На смену ему пришла эпоха безупречной стали, сжатого маговодорода и безжалостной воли, готовой стереть в пыль любые преграды на пути к трону.

Захар бросил окурок в снег, легко скользнул обратно в теплое кожаное чрево «Барракуды» и повернул ключ зажигания. Впереди был рассвет, а до рассвета черному зверю еще предстояло вернуться в логово на Выборгской стороне, где его ждали новые чертежи и новое оружие для грядущей бури.

Малая ротонда Дворянского собрания, отданная губернаторским распоряжением под заседания «Кружка святой Екатерины», утопала в обманчивом, почти монастырском уюте.

Здесь не было парадного грохота оркестров и сквозняков бальной залы. Стены, затянутые жемчужно-серым лионским штофом, мягко глушили звуки, в высоком мраморном камине ровно потрескивали березовые поленья, а из трех фарфоровых чаш курильниц струился едва уловимый, пряный дух мирры, сухой лаванды и белого сандала. Круглый стол светлого ореха ломился от тончайшего чайного фарфора, вазочек с прозрачным вареньем из лепестков роз и стопок тонких рукописных тетрадей в сафьяновых переплетах с золотыми замочками.

Вокруг стола собрался цвет столичного девичьего полусвета — полтора десятка барышень из семейств, чьи фамилии открывали любые двери от Сената до царской опочивальни.

Здесь сидела Верочка Суходольская в строгом платье цвета утренней лазури, судорожно сжимавшая в пальцах кружевной платочек и не смевшая поднять глаз от чашки. Рядом, вызывающе откинувшись на спинку кресла, поправляла жемчужную нить Лидия Вяземская: на губах княжны играла лукавая, знающая улыбка хищницы, делившей с хозяином вечера самые темные ночные тайны. Чуть поодаль устроились новички: пухленькая, близорукая графиня Софья Петровна Валуева, дочь всесильного министра внутренних дел, и тонкая, нервная баронесса Ольга Дмитриевна Милютина — племянница военного министра, чьи тонкие пальцы непрестанно теребили траурный шелковый шнурок на запястье.

Во главе стола в глубоком вольтеровском кресле темного бархата восседал сам попечитель.

Захар Натанович облачился для первого собрания с подчеркнутой, безукоризненной строгостью. Глухой черный сюртук чистейшего английского сукна сидел на юноше как влитой, белоснежный накрахмаленный воротничок подпирал гладко выбритый подбородок, а смоляные кудри были уложены с той педантичной аккуратностью, какая подобает истинному наставнику юношества. На пальце князя тускло поблескивал фамильный перстень с черным агатом, а на коленях покоилась раскрытая тетрадь с серебряным карандашом.

Взгляд князя, скользивший по лицам замерших барышень, казался спокойным и бесстрастным, однако воздух вокруг кресла вибрировал от незримого, густого тепла. Демон даже не прибегал к грубому насилию: он просто чуть приоткрыл клапан своего инфернального очарования, наполнив ротонду той сладкой, давящей тяжестью, от которой у смертных женщин слабеют колени, кровь приливает к щекам, а корсеты внезапно кажутся нестерпимо тесными.

— Мы собрались здесь не ради пустой светской болтовни, сударыни, — бархатный, глубокий голос Захара разрезал тишину залы, заставив трех девиц разом вздрогнуть и выпрямить спины. — Вашим почтенным родителям угодно видеть в этом кружке тихую гавань благочестия. Пусть думают так. Но поэзия — не молитвенник. Поэзия — это зеркало, в котором обнажается душа, сбросившая оковы показного стыда. Кто осмелится сделать первый шаг?

Ольга Дмитриевна Милютина робко подняла тонкую руку. Девушка смущенно кашлянула, развернула исписанный ровным бисерным почерком листок и заговорила ломким, взволнованным голоском:

— Я… я перевела отрывок из Альфреда де Мюссе, князь. О долге воина и оставленной возлюбленной…

Она принялась читать французские вирши о кавалергарде, скачущем на бой сквозь ночную бурю, пока дева льет слезы у темного окна. Рифмы были гладкими, сентиментальными и совершенно беззубыми.

Захар слушал, не перебивая, постукивая карандашом по полированному подлокотнику. Взгляд янтарных глаз юноши медленно впивался в зрачки баронессы, пробивая тонкую скорлупу девичьей робости. Под этим взглядом Милютина начала сбиваться, дыхание ее участилось, а на бледной шее проступила лихорадочная испарина.

Когда последняя строка затихла, Захар медленно покачал головой:

— Ложь, Ольга Дмитриевна.

Баронесса растерянно моргнула, готовая расплакаться:

— Но… почему, князь? Слог ведь безупречен, маменька хвалила…

— Слог мертв, потому что в нем нет вашей правды, — Захар подался вперед, положив локти на стол и заглядывая девушке в самую глубину зрачков. Воздух между ними словно сгустился, превратившись в теплый мед. — Вы читаете о мифическом рыцаре, а думаете о родном доме на Фонтанке. О том, как ваш дядюшка, Дмитрий Алексеевич, третью ночь не выходит из кабинета, швыряя на ковер штабные сводки. О чем плачет ваш стих, Оленька? О брошенной невесте или о том диком страхе, который поселился в вашей гостиной?

Милютина судорожно глотнула воздух. Ее глаза расширились от накатившего наваждения: баронессе почудилось, будто князь держит ее обнаженное сердце в ладонях и ласково сжимает пальцы. Воля девушки растаяла без следа.

— Дядюшка… дядюшка очень бледен последнее время, — зашептала она, забыв о приличиях и подругах, глядя только на Захара полуоткрытыми, влажными губами. — К нему фельдъегери скачут из Вильно каждые четыре часа. Он кричал вчера за ужином на генерала Карцова… кричал, что в приграничных арсеналах не хватает двадцати тысяч нарезных штуцеров, а старые кремневые ружья сгнили на складах в Ковно. Дядюшка боится, что если ляхи ударят до вскрытия рек, пехота останется без патронов, потому что тульский завод задержал поставку пороха…

В ротонде стояла мертвая тишина.

Барышни слушали, затаив дыхание, очарованные странной исповедью подруги, а Захар Натанович мысленно сделал аккуратную пометку на скрижалях своей памяти: Западный округ обезоружен. Арсеналы в Ковно пусты. Отличный повод предложить Военному министерству срочную поставку десяти тысяч скорострельных карабинов из Сестрорецка под личное поручительство государя.

— Вот теперь я слышу биение живого сердца, — мягко, почти интимно улыбнулся княжич, и баронесса Милютина едва слышно застонала от нахлынувшего облегчения, опускаясь на спинку кресла с пылающими щеками. — Страх за близких — великая сила, Оленька. Вы прекрасны в своей тревоге. Мы вернемся к вашему Мюссе, когда граница будет на замке.

Юноша перевел тяжелый, гипнотический взор на пухленькую Софью Валуеву. Дочь министра внутренних дел сидела ни жива ни мертва, комкая шелковый платок на коленях, ее полное лицо разрумянилось, а пуговки на тугом лифе платья мелко подрагивали в такт частому дыханию.

— А что прячет в своей тетради графиня Софья? — вкрадчиво осведомился Захар. — Неужто бунтарские элегии господина Некрасова?

Сонечка пискнула, прижав тетрадь к пышной груди:

— Что вы, князь! Папенька строго-настрого запретил держать эти стихи в доме! Он говорит, что господин Некрасов — опаснейший вольнодумец, подлежащий негласной высылке!

— И вы, разумеется, во всем покорны отцовской воле? — князь приподнял бровь, и в глубине его глаз на мгновение плеснуло расплавленное золото. — Покорность — удобная маска, Софья Петровна. Но разве вам не хочется сорвать ее хоть на мгновение? Разве вы не слышали шепота за закрытыми дверями отцовской библиотеки, когда туда тайком, через черный ход, проводили английского консула мистера Блэквуда?

Валуева побледнела, а затем вспыхнула еще ярче, попав в капкан чужой подавляющей воли. Рассудок девушки помутился от сладкого, пьянящего жара, исходившего от попечителя:

— Вы… вы знаете про мистера Блэквуда? — выдохнула министерская дочка, подаваясь всем телом навстречу юноше. — Папенька заперся с ним во вторник… Они пили портвейн до рассвета. Англичанин предлагал папеньке пай в лондонском синдикате, если министерство придержит выдачу концессии на строительство железной дороги от Нижнего до Казани… Папенька кричал, что это измена, но чек на сто тысяч фунтов в карман сюртука все-таки положил… Я сама видела через замочную скважину, когда носила им кофе… Князь, ради бога, не смотрите на меня так… мне душно… мне нечем дышать…

Софья судорожно расстегнула верхний крючок воротника, обнажая белую влажную полоску кожи на ключице, и замерла, глядя на Захара умоляющими, совершенно безумными глазами, в которых плескалось животное, слепое подчинение.

Превосходно, отметил про себя демон. Петр Александрович Валуев на крючке у британской короны. Папка с этим компроматом ляжет на стол царю ровно в тот день, когда министерство попытается оспорить монополию Ингрийских на уральские рельсы.

— Истина требует смелости, Сонечка, — Захар послал министерской дочке теплый ментальный импульс, от которого та сладко вздрогнула всем телом, уронив голову на скрещенные руки. — Вы разгрузили свою совесть. Здесь ваши тайны в безопасности.

Атмосфера в ротонде накалилась до предела.

Благородные девицы, забыв о приличиях и благонравии, сидели с раскрасневшимися лицами, полураскрытыми губами и затуманенными взглядами. Запах девичьего пота, дорогих духов и возбужденной плоти стал густым, как в восточном гареме. Они больше не думали о литературе: каждая из них жаждала лишь одного — чтобы этот прекрасный, всевидящий юноша обратил свой взор на нее, вывернул душу наизнанку, подчинил и подарил то дикое, сладкое освобождение от стыда, которое только что испытали Милютина и Валуева.

Лидия Вяземская наблюдала за этим триумфом порока с тихим, хищным восторгом. Ее рука под столом медленно оглаживала собственное бедро, а глаза блестели от предвкушения: княжна знала, какую бездну скрывает этот холеный аристократ, и гордилась тем, что первой шагнула в его пламя.

И тут взгляд Захара упал на Верочку.

Дочь губернатора сидела ни жива ни мертва. Ее фарфоровое личико горело стыдом, а серые глаза были полны немого ужаса и пожирающей страсти. Девушка помнила все: и поцелуи у рояля, и пальцы князя на своей обнаженной плоти, и то, как мачеха ласкала его под столом.

— Ну а что скажет дочь нашего досточтимого графа? — голос Захара зазвучал ниже, отдаваясь рокочущей вибрацией в деревянных панелях ротонды. — Какую тайну хранит непорочная Вера Валериевна?

Верочка задрожала мелкой дрожью, вцепившись пальчиками в край стола. Ее дыхание перехватило:

— Я… князь… у меня нет стихов…

— Стихи вам не нужны, Верочка, — Захар не спеша поднялся со своего кресла.

Его шаги по мягкому ковру были неслышны. Он обошел стол и остановился прямо за спиной губернаторской дочки. Сильные мужские руки опустились на ее хрупкие плечи, едва ощутимо сжав ткань лазурного платья.

По залу пронесся тихий вздох полутора десятков девичьих глоток.

Вера замерла, боясь шелохнуться, чувствуя, как через ладони юноши в ее тело вливается знакомый, раскаленный ток. Ее разум затуманился окончательно:

— Папенька… — прерывающимся шепотом вымолвила она, едва ворочая пересохшим языком, — папенька третьего дня получил секретный пакет из Варшавы… от наместника… Граф Берг пишет, что восстание начнется в ночь на католическую Пасху… Оружие уже завезено в монастыри августинцев… Папенька спрятал карту схронов в третьем ящике бюро под бюстом Суворова…

— Умница, — прошептал Захар ей на самое ухо, коснувшись губами мочки, отчего Верочка сдавленно вскрикнула и судорожно сжала бедра под пышными юбками, содрогаясь от накатившей тайной судороги наслаждения. — Прилежная ученица. Достойная дочь своего Отечества.

Князь выпрямился, окинув затуманенную, тяжело дышащую аудиторию царственным взглядом истинного владыки.

Сети были сплетены безукоризненно.

За два часа невинного литературного чтения он получил полные расклады по трем ключевым министерствам империи, узнал точную дату польского мятежа и координаты оружейных складов, а заодно превратил полтора десятка дочерей высшей знати в своих слепых, преданных рабынь, готовых по первому знаку выдать любые тайны отцовских кабинетов.

Захар неторопливо захлопнул тетрадь и убрал серебряный карандаш в карман жилета:

— На сегодня урок окончен, сударыни. Ваши мысли чисты, а слог обретает должную глубину. В следующую пятницу мы разберем трагедию Софокла о слепой судьбе и возмездии.

Он отвесил барышням легкий, безупречный поклон и не спеша направился к выходу.

За его спиной девушки еще долго сидели в оцепенении, боясь нарушить тишину, жадно ловя воздух раскрытыми ртами и глядя вслед своему палачу и повелителю глазами, полными слепого, немого обожания. Инфернальный паук расставил паутину в самом сердце столицы, и ни одна нить в этой паутине больше не могла дрогнуть без его соизволения.