В преисподней существовало непреложное правило, выбитое черным базальтом прямо над вратами Седьмого круга: никогда не бери залог тем, что не сможешь унести в ладонях, и трижды подумай, прежде чем соглашаться на чужую амнистию.

Закария ибн Омар Али Юсуф Ди'Нерно, верховный архивариус адского казначейства, владыка серных факторий и единственный демон, умудрившийся заложить трем разным архангелам одно и то же Чистилище, это правило знал наизусть. Что, впрочем, не спасло его от банальной подножки собственных кредиторов. Когда семеро лордов пламени явились требовать долги по векселям пятисотлетней давности, почва под ногами превратилась в воронку, разорвавшую привычный эфир на лоскуты.

Следующее ощущение оказалось настолько омерзительным, что Закария всерьез забеспокоился о собственном душевном равновесии.

В нос ударил густой, удушливый коктейль из лавандового спирта, застоявшейся мочи, дешевого нюхательного табака и влажной осенней плесени. Ни капли благородной серы, никакого сухого жара лавовых озер — только пронизывающая сырость, от которой немедленно заныла каждая косточка.

Хуже всего было то, что косточки действительно были. Хрупкие, тонкие, упакованные в нелепый мешок из бледной плоти, которая сейчас судорожно вздрагивала на жестком бархатном диване.

— Дышит еще, собачий сын, — раздался над ухом скрипучий бас, сочащийся неприкрытым раздражением. — А ведь доктор божился, что к утреннему колоколу господин Захар Натанович преставятся без лишнего шума. И что теперь с этой падалью прикажете делать, Платон Савельич? Родителю его светлости докладывать или еще капель капнуть?

Закария не стал спешить открывать глаза. Века судебных тяжб с бесами высшего ранга приучили его сначала оценивать баланс активов и пассивов, а уже потом демонстрировать зубы.

Итак, актив: сознание цело, память на месте, инфернальная хватка никуда не делась.

Пассив: сосуд представлял собой форменную насмешку над мирозданием. Мышцы атрофированы бесконечным сидением взаперти, легкие свистят от застарелого кашля, в животе плещется ядовитая дрянь с явственным привкусом белены и мышьяка, а магическое ядро — маленькое, тусклое зернышко в районе солнечного сплетения — забито шлаками так плотно, будто в него годами утрамбовывали сажу.

Память предыдущего владельца хлынула мутной, вязкой жижей.

Захар Натанович Ингрийский. Семнадцать лет от роду. Младший, абсолютно нелюбимый и глубоко презираемый сын князя Натана Всеволодовича Ингрийского, хозяина северных рудников и сенатора Российской Империи. Мальчишка родился слабым, магии рода не пробудил, позорил фамилию робким нравом, заикался при виде гвардейских офицеров и умудрился задолжать столичным ростовщикам баснословную сумму под обещание несуществующего наследства. Родня вздохнула с облегчением, сплавив убогого в пригородную усадьбу под присмотр управляющего, а управляющий, судя по всему, решил закрыть этот вопрос окончательно, подмешав в микстуру немного фамильной бережливости.

«Захар Натанович, значит… — мысленно усмехнулся бывший владыка Ди'Нерно, пробуя новое имя на вкус. — Звучит тяжеловесно, зато вполне респектабельно для долговой тюрьмы. Что ж, юноша, контракт закрыт по факту твоей кончины, но имущество переходит новому держателю контрольного пакета».

Закария шевельнул остатками инфернального пламени. Та крошечная искра первозданного огня, что зацепилась за его бессмертную душу при падении сквозь измерения, легко лизнула стенки желудка, выжигая растительный яд без остатка и превращая его в банальную серую золу. Дышать стало легче, а в онемевших пальцах закололо приятное тепло.

Второй голос — сухой, чиновничий, дребезжащий — отозвался с шелестом перебираемых бумаг:

— Капать ничего сверх меры не надобно, Ерофей. Излишнее усердие рождает подозрения в канцелярии уездного стряпчего. Ежели до полудня сам не затихнет, придушим подушкой да спишем на чахоточный припадок. Главное — вот эту бумагу подписать его рукой, пока пальцы не одеревенели. Князь ясно дал понять: долговые расписки должны исчезнуть вместе с недоумком, а доходные дома на Васильевском острове отходят старшему братцу, светлейшему княжичу Мстиславу.

Шуршание гербовой бумаги приблизилось к самому дивану. Кто-то ухватил Захара за безвольное запястье, пытаясь разжать скрюченные пальцы, чтобы всучить в них гусиное перо.

Закария медленно распахнул веки.

Над ним склонился плешивый субъект в поношенном вицмундире с полинялыми петлицами — очевидно, тот самый Платон Савельич, домашний крючкотвор и доверенное лицо княжеской экономии. Чуть поодаль, заложив мясистые руки за пояс засаленного сюртука, переминался с ноги на ногу дебелый слуга с перебитым носом и тупым взглядом прирожденного душегуба.

Взгляд инфернального князя, еще не привыкший к тусклому дневному свету, на мгновение блеснул багровым, нечеловеческим отблеском раскаленной меди.

Управляющий осекся на полуслове, судорожно дернув рукой, словно коснулся ледяной гадюки, но вырвать запястье не успел. Пальцы семнадцатилетнего недоумка, еще секунду назад казавшиеся мертвыми, сомкнулись на сухощавой кисти чиновника с силой гидравлического пресса. Раздался отчетливый, сухой хруст пястных костей.

— А-а-ай! — тонко взвизгнул Платон Савельич, оседая на колени перед диваном. — Ерофей, держи его! С ума спятил, щенок!

Здоровяк с перебитым носом шагнул вперед, вытягивая из-за пояса увесистый сапожный нож с широким лезвием, однако Закария даже не потрудился встать. Он лишь повернул голову, вглядываясь в широкую физиономию слуги, и задействовал простейшую технику эмоционального прессинга — ту самую, которой в преисподней усмиряли бунтующие легионы грешников.

Воздух в комнате мгновенно потяжелел, приобретая металлический привкус расплавленного свинца. Температура резко упала, оконные стекла покрылись тонкой коркой узорчатого инея, а тени по углам кабинета неестественно вытянулись, сплетаясь в очертания рогатых голов и когтистых лап.

Ерофей замер на полушаге. Колени мужика мелко задрожали, нож со стуком выпал на паркет, а по серому лицу градом покатился холодный пот. Слуга попытался вдохнуть, но горло сдавило невидимой удавкой первобытного ужаса. Перед ним больше не было сопливого барчука, которого можно безнаказанно толкать в спину в коридорах усадьбы; из темных провалов глазниц на него в упор смотрело нечто древнее, бесконечно голодное и привыкшее сдирать кожу с подобных глупцов ради развлечения после обеда.

— Ты уронил столовый прибор, любезный, — произнес Закария. Голос нового тела звучал хрипло и тихо, но в каждом слоге звенела такая холодная, бархатная снисходительность, от которой у управляющего перехватило дыхание. — Подними. И отойди к двери, если не хочешь выяснить, насколько быстро человеческие внутренности сворачиваются от соприкосновения с открытым пламенем.

Ерофей шумно всхлипнул, плюхнулся на четвереньки, торопливо подобрал оружие и попятился задом к выходу, неотрывно глядя в пол и бормоча несвязные молитвы святому Георгию и всем архангелам разом.

Закария наконец отпустил руку Платона Савельича. Чиновник прижал сломанные пальцы к груди, скуля и размазывая сопли по впалым щекам.

— Вы… вы не посмеете… — пролепетал стряпчий, стуча зубами. — Его светлость князь Натан… он вас в кандалы закует… на каторгу сошлет… в рудники сибирские!

Юноша неторопливо поднялся с дивана, расправил помятый шлафрок и подошел к круглому столику красного дерева. Там сиротливо лежала та самая бумага с гербовой печатью. Закария взял лист двумя пальцами, поднес к глазам и с профессиональным интересом инфернального оценщика пробежал по строчкам.

— Дарственная, — хмыкнул новоявленный княжич, покачав головой. — Безвозмездная уступка прав на доходные владения в пользу старшего брата взамен на покрытие неких мифических обязательств. Без указания процентной ставки, без обеспечения, даже без подписи нотариуса второй гильдии. Позорная стряпня, Платон Савельич. За такую юридическую безграмотность в приличных кругах отправляют вариться в кипящей сере на три сотни лет без права на апелляцию.

Он с легким щелчком пальцев поднес листок к лицу. Из кончика указательного пальца вырвался тонкий синий язычок пламени, мгновенно охвативший гербовую бумагу. Пепел ровным слоем осыпался прямо в хрустальную пепельницу.

Чиновник замер с открытым ртом. Магия огня. Чистая, контролируемая стихийная искра у бездарного недоноска, не сумевшего в шестнадцать лет сдать экзамен на самый захудалый чин в дворянском ведомстве.

— Как же вы все мелочны, создатели мои, — вздохнул Закария, сладко потягиваясь и слушая хруст собственных позвонков. Тело болело, но сила потихоньку возвращалась, распахивая забитые энергетические каналы. — Прийти убивать наследника древнего рода ради трех доходных домов и горсти медяков. Впрочем, это даже забавно. Всегда приятно начинать партию, когда фигуры противника уже расставлены самым идиотским образом.

Он повернулся к стоящему на коленях стряпчему и мягко, почти ласково улыбнулся:

— Встаньте, Савельич. Негоже доверенному лицу семьи пресмыкаться по коврам. У нас с вами впереди колоссальный объем работы. Нужно составить реестр долгов, пересмотреть условия содержания этого заведения и подготовить официальный визит к моему дражайшему батюшке. А пока… велите подать мне горячего кофе, крепкого жареного мяса и свежие газеты за последнюю неделю.

Управляющий, не веря собственным ушам, судорожно закивал, пятясь следом за слугой к выходу:

— С-сейчас… сию минуту, ваше сиятельство… Все исполним, благодетель…

— И еще одна деталь, — бросил им вслед княжич, подойдя к высокому зеркалу в золоченой раме и критически оглядывая бледного, вихрастого брюнета с аристократическим, хищным профилем и лихорадочно блестящими глазами. — Если в кофе окажется хоть крупица белены, я заставлю вас сожрать всю банку с этой дрянью прямо вместе со стеклом. Ступайте.

Дверь с грохотом захлопнулась, в коридоре послышался торопливый топот двух пар перепуганных ног.

Закария ибн Омар Али Юсуф Ди'Нерно подмигнул своему отражению, нащупывая в глубине груди слабую, но упрямую пульсацию новорожденного инфернального источника.

— Ну что, Захар Натанович, — негромко пробормотал он, поправляя воротник. — Добро пожаловать в Российскую Империю.

Три дня ушли на то, чтобы превратить мешок с костями, некогда звавшийся княжичем Захаром, во что-то хотя бы отдаленно напоминающее дееспособное человеческое существо.

Человеческая биология вызывала у бывшего архивариуса Инферно брезгливое недоумение. Тело постоянно требовало топлива, выделяло отвратительные жидкости и норовило развалиться от малейшего сквозняка. Чтобы прочистить зашлакованные магические каналы, Закарии пришлось запереться в бане и устроить себе форменную инквизиторскую парную. Он разогрел каменку до малинового свечения, плеснул на булыжники настойку полыни со скипидаром и добрых два часа выжигал из легких чахоточную слизь, гоняя по венам крошечную крупицу адского пламени.

Слуга Ерофей, карауливший под дверью с шайкой ледяной воды, дрожал как осиновый лист. Из щелей предбанника валил густой пар с явственным запахом раскаленного чугуна и серного цвета, а изнутри доносилось не надсадное кряхтение умирающего, а мерное, раскатистое рычание на незнакомом гортанном наречии.

К вечеру третьего дня Захар вышел на крыльцо усадьбы совершенно другим человеком. Бледность никуда не делась, но теперь это была хищная, мраморная бледность породистого коршуна. Впалые щеки заострились, под кожей обозначились сухожилия, а во взгляде темных глаз застыла такая тяжелая, расчетливая стужа, что дворовые собаки при его приближении молча забивались под крыльцо.

— Платон, баланс, — бросил княжич, перешагивая порог кабинета.

Управляющий, ходивший с лубками на переломанных пальцах правой руки, вытянулся во фрунт возле конторки. За последние сорок восемь часов старый стряпчий уяснил простую истину: прежний мягкотелый недоумок действительно умер, а вместо него в господский сюртук вселился бес исключительной свирепости и пугающей деловой хватки.

— По текущим счетам, ваше сиятельство, положение плачевное, — пискнул Платон Савельич, подсовывая здоровой рукой амбарную книгу. — Содержание мызы за прошлый месяц не оплачено, мясник в долг больше не отпускает, а главное — векселя. Господин фон Штольц, содержатель ссудной кассы на Литейном, прислал уведомление. Срок платежа по вашей долговой расписке истекает завтра в полночь. Ежели сорок тысяч рублей ассигнациями не будут внесены, он грозится подать прошение в Дворянское депутатское собрание об описи имущества и лишении дворянского достоинства за мошенничество.

— Сорок тысяч? — Захар с усмешкой перелистнул страницу. Память прежнего мальчишки услужливо подкинула воспоминание: проиграл в карты заезжим гвардейцам, испугался отцовского гнева и побежал к ростовщику, подписав кабальный договор под восемьдесят процентов годовых. — Мелочный мерзавец этот твой фон Штольц. Настоящие ростовщики за такую сумму даже чернильницу не распечатывают. А в наличных у нас что?

— Сорок два рубля серебром и золотой империал в заначке у покойной экономки, — стряпчий втянул голову в плечи. — Больше ни копейки, клянусь образами!

— Значит, сорок три рубля стартового капитала, — подытожил Захар, захлопывая книгу с сухим щелчком. — Прекрасно. В бездне я начинал с одной обожженной черепицы и половины грешной души, а через сто лет держал треть медных копей второго круга. Ерофей!

Дверь приоткрылась, в щель протиснулась помятая физиономия кучера.

— Вели закладывать шарабан, — распорядился княжич, стягивая со спинки стула длинный темно-зеленый редингот прежнего хозяина. Одежда сидела мешковато, но после пары булавок и уверенного расправления плеч вид получился вполне сносный для столичного повесы, промотавшегося до нитки. — Поедем в город. Будем исправлять финансовую отчетность дома Ингрийских.

Санкт-Петербург встретил их липкой ноябрьской моросью, тусклым светом газовых рожков и грохотом копыт по мокрой торцевой мостовой.

Мир, в который угодил Закария, оказался причудливой смесью парового железа, бюрократического крючкотворства и грубой стихийной магии. На перекрестках дымили угольные самоходные омнибусы, разгоняя тяжелые повозки купцов, а на фасадах гранитных особняков мерцали защитные руны родовых чар. В воздухе отчетливо пахло гарью, дешевым углем и едва уловимым озоновым привкусом эфира — местной магии, которую имперские аристократы ценили превыше золота.

Экипаж остановился в темном переулке неподалеку от Сенной площади. Здесь, в подвале доходного дома с неприметной медной вывеской «Табачная торговля купца Козьмина», располагался один из самых злачных и в то же время закрытых игорных домов столицы. Место называлось «Зеленый попугай», и знали о нем только те, кому законная игра в дворянском собрании уже не щекотала нервы.

— Сиди на козлах, — бросил Захар Ерофею, натягивая тонкие лайковые перчатки. — Если через два часа не выйду, найди булыжник поувесистее и разбей окно в первом этаже. Для шума.

— Понял, ваше сиятельство, — хрипло отозвался детина, испуганно косясь на темный вход. — А ежели жандармы нагрянут?

— Жандармы берут взятки, а бесы забирают долги. Первых бояться нечего, вторых ты уже видел. Жди.

Внутри подвала царила душная, наэлектризованная атмосфера чужого азарта. Воздух можно было резать тесаком: смесь крепкого голландского табака, терпкого коньяка, женских духов и того самого едкого запаха человеческого пота, который выделяют люди, ставящие на кон последнее имение. Под низкими сводами из красного кирпича стояло с десяток ломберных столов, покрытых зеленым сукном. За ними сидели самые разные персонажи — от безусых корнетов с безумными глазами до седоусых статских советников и купчиков в шелковых поддевках.

Магической защиты от шулерства здесь почти не было, если не считать копеечного эфирного накопителя под потолком, настроенного на улавливание грубых кинетических чар. Никто не ждал, что сюда заявится стихийный мастер высшего круга.

Захар неспешно подошел к центральному столу, где шла игра в штосс — любимую забаву столичных самоубийц.

Банкометом выступал плотный господин с гладко зализанными височками и маслянистыми глазками, звавшийся в этих кругах Аркадием Петровичем. Руки господина порхали над колодой с точностью часового механизма. Каждую карту банкомет держал кончиками толстых, но удивительно гибких пальцев, искусно передергивая колоду так легко, что даже наметанный глаз полицейского надзирателя не уловил бы фальши.

Для смертных это было верхом ловкости. Для князя Инферно, игравшего на спор с верховными демонами на миллионы душ одновременно четырьмя колодами из человеческой кожи, подобная возня выглядела детской мазней в песочнице.

— Место найдется, господа? — негромко поинтересовался Захар, подходя ближе.

Игроки покосились на него. Корнет в расстегнутом мундире презрительно фыркнул, а вот банкомет мгновенно оценил и потертый бархатный воротник, и благородный разлет бровей, и лихорадочный блеск в глазах гостя. Идеальная жертва. Очередной разорившийся барчук, пришедший отыграть отцовские деревеньки.

— Для благородного дворянина всегда открыто, — ласково улыбнулся Аркадий Петрович, раскрывая новую колоду веером. — Позвольте узнать ваше имя, сударь?

— Захар, — коротко отозвался княжич, небрежно бросив на зеленое сукно свой единственный золотой империал и несколько серебряных монет. — Давайте без длинных предисловий. Играем втемную. Куш налево, карта направо.

— Как будет угодно вашей милости, — глаза банкомета алчно блеснули.

Первые три раздачи Захар безбожно проиграл. Он нарочито неумело морщился, заламывал руки и нервно стучал перстнем по столешнице, оставив на столе почти все серебро. Соседи потеряли к нему интерес, списав в разряд пустого места.

Аркадий Петрович окончательно расслабился. Пальцы банкомета работали на автомате, готовя классический «залом» — колода была подрезана так, чтобы нужная карта легла в банк, оставив понтера с носом на крупной ставке.

И вот тут Закария включился по-настоящему.

Никакой грубой магии, способной всколыхнуть защитный амулет на потолке. Лишь тончайший микроконтроль тепла. Из кончиков пальцев Захара, лежавших на краю стола, полились почти неощутимые тепловые волны. Под их воздействием типографская краска на рубашках карт слегка нагревалась. Разные красители поглощали температуру по-разному: красная киноварь червей оставалась прохладной, а вот сажа на пиках и трефах нагревалась за доли секунды.

Для Захара вся колода в руках шулера внезапно стала абсолютно прозрачной. Он читал карты насквозь по тепловому следу, словно открытую гроссбух-книгу.

— Ставлю последний империал, — хрипло произнес княжич, кладя золотой на семерку пик. — И требую повысить лимит стола.

— Помилуйте, сударь, — снисходительно усмехнулся банкомет. — Чтобы повысить лимит, нужно иметь чем ответить. Один империал — это пятнадцать рублей.

— Если я выиграю три раза подряд ва-банк, вы примете мое слово дворянина под обеспечение мызы в Ингрии? — Захар склонил голову набок, и в его зрачках на мгновение вспыхнул опасный, хищный огонек. — Или господин банкомет боится рискнуть против сопливого юнца?

За столом послышались смешки. Корнет хохотнул в усы, а сидевший рядом купец крякнул:

— Давай, Аркашка, уважь барчука! Чего тебе стоит?

— Извольте, — процедил Аркадий Петрович, внутренне потирая руки. Заломить колоду на пиковую масть для него было делом одной секунды.

Карты легли на сукно. Семерка легла направо, прямо под ставку Захара.

— Выигрыш понтера, — сквозь зубы бросил раздатчик, отсчитывая монеты.

— Ва-банк, — спокойно сказал Захар, не притрагиваясь к выигрышу. — На даму треф.

— Ваша милость горячится…

— Мечите, любезный. Не задерживайте публику.

Шулер едва заметно дернул мизинцем, пытаясь сдвинуть нижнюю карту колоды, но в этот момент тончайший воздушный вихрь, рожденный щелчком пальцев Закарии, сбил выверенное движение банкомета. Рука Аркадия Петровича дрогнула, пальцы соскользнули, и на сукно с тихим шелестом шлепнулась именно дама треф. Опять в пользу игрока.

Кучка золота на стороне княжича выросла в геометрической прогрессии. Вокруг стола начала собираться толпа. Игроки от других столов побросали свои кости и карты, почуяв редкое зрелище: публичную разделку обнаглевшего банкомета.

— Ва-банк, — в третий раз повторил Захар тем же невозмутимым, скучающим тоном. — Туз червей.

Лоб Аркадия Петровича покрылся крупными каплями пота. Он понял, что попал. Этот сопляк напротив него не просто угадывал — он каким-то дьявольским образом ломал механику раздачи. Шулер попытался скинуть колоду на колени, изобразив неловкость, но рука словно одеревенела: суставы свело мгновенным параличом от незаметного инфернального укола воли.

Пальцы банкомета сами собой раскрылись, сбрасывая верхнюю карту.

Червонный туз лег ровно перед Захаром.

— Кажется, мы говорили об обеспечении поместьем, — мягко произнес княжич, сгребая в кучу ворох золотых монет и хрустящих сторублевых ассигнаций. — Теперь, любезный друг, мой банк составляет около двух тысяч рублей. Продолжим? Или вы предпочитаете сразу позвать хозяина этого заведения, чтобы не тратить мое драгоценное время на эти грошовые бирюльки?

Из темного угла зала, тяжело ступая скрипучими сапогами, уже двигался широкоплечий субъект в дорогом суконном сюртуке. Его лицо украшал глубокий сабельный шрам от виска до подбородка, а из-под манжет виднелись тяжелые перстни из холодного железа — знаки отставного армейского мага-силовика.

— Что за шум, а драки нет? — низким рокочущим голосом поинтересовался шрамированный, уперев пудовые кулаки в край стола. — Молодой человек, вы, никак, правила приличия забыли? В «Зеленом попугае» так резво не выигрывают даже тайные советники.

— А я не советник, дражайший, — Захар неторопливо поднялся со стула, застегивая редингот одной рукой, пока вторая небрежно утрамбовывала пачки денег в глубокие внутренние карманы. — Я Захар Натанович Ингрийский. И если в вашем клоповнике не умеют достойно проигрывать, я могу пригласить сюда роту лейб-гвардии Преображенского полка. Уверяю вас, мой батюшка, сенатор, будет крайне заинтересован узнать, где именно его сыну пытаются отказать в законном выигрыше.

Имя подействовало как ушат ледяной воды. Шрамированный замер, сузив глаза. Князья Ингрийские гремели на всю империю не только богатством, но и тем, что врагов своего рода закатывали в гранит без суда и следствия. Тот факт, что перед ним стоял презираемый младший отпрыск, роли не играл: фамильная честь в этих кругах защищалась с одинаковой беспощадностью независимо от достоинств конкретного наследника.

Захар сделал шаг вперед, вплотную приблизившись к вышибале. Тот был на голову выше и втрое шире в плечах, но когда княжич поднял глаза, бывший армейский чародей ощутил, как волоски на его затылке встают дыбом.

Из глубины темных зрачков юноши пахнуло таким ледяным, запредельным бешенством древней сущности, перед которой вся земная табель о рангах была не более чем прахом под копытами, что силовик невольно отступил на полшага назад, освобождая проход.

— Прекрасный вечер, господа, — вежливо наклонил голову Захар, поправляя перчатку. — Аркадий Петрович, сдачу оставьте себе на мазь для суставов. Она вам скоро понадобится, если не перестанете так топорно передергивать колоду со дна.

Под мертвую тишину зала новоявленный повелитель Инферно неспешно двинулся к выходу, взвешивая в кармане приятную тяжесть добычи.

Две с половиной тысячи рублей чистой прибыли за сорок минут работы. До завтрашней выплаты сорока тысяч этого, конечно, не хватит, но теперь у него были средства на приличного портного, аренду хорошего выезда и подкуп нужных канцеляристов.

А что касалось господина фон Штольца и его векселей… Захар вышел на мокрую мостовую, вдохнул стылый невский воздух и широко, хищно осклабился.

Завтра старый немецкий паук узнает, что бывает, когда пытаешься содрать проценты с того, кто сам веками составлял контракты для владык тьмы.

Золото имеет удивительное свойство расправлять осанку быстрее любых корсетов, а уж когда к хрустящим пачкам казначейских билетов прилагается пятисотлетний опыт искушения праведников, столица распахивает объятия без малейшего сопротивления.

Первым делом Захар сменил обшивку. Французский портной на Большой Морской, поначалу скрививший тонкие губы при виде помятого визитера, преобразился ровно через секунду после того, как на полированный прилавок легла тяжелая стопка сотенных бумажек. К вечеру следующего дня юноша обзавелся гардеробом, достойным первого денди империи: приталенные темно-синие сюртуки тончайшего сукна с серебряным кантом, белоснежные батистовые сорочки с высокими воротничками, подчеркивавшими хищный разлет челюсти, и шелковые шейные платки, повязанные с той легкой, небрежной щеголеватостью, которой нельзя научиться по модным парижским гравюрам.

Парикмахер на Невском проспекте лишил его взлохмаченных кудрей недоумка, придав черной смоляной шевелюре четкую, дерзкую форму. Из зеркала теперь смотрел не жалкий чахоточный замухрышка, а опасный, породистый хищник с глазами цвета старого коньяка и улыбкой, обещающей либо невероятное наслаждение, либо разорение до последней нитки.

Впрочем, сам бывший архивариус преисподней прекрасно понимал: внешность — лишь наживка. Главным блюдом оставалась энергия.

Человеческие души вырабатывали колоссальное количество чистейшего эмоционального эфира, но смертные растрачивали его попусту на ругань с извозчиками да сплетни за чаем. Закария же знал истинную цену женскому восторгу, обиде, сладкому трепету и внезапному разочарованию. Адское пламя внутри требовало дров, и лучшим топливом для него служили именно эмоциональные качели — вечная игра на струнах чужого самолюбия.

Начал он с кондитерской «Вольф и Беранже», куда к полудню стекался весь цвет скучающей петербургской знати.

За круглым мраморным столиком у окна сидела юная княжна Лидия Вяземская — признанная столичная недотрога, отвергшая за сезон добрый десяток гвардейских поручиков. Лидия лениво ковыряла ложечкой земляничное парфе, когда рядом раздался мягкий, низкий голос, от которого по ее спине почему-то побежали мурашки:

— Сударыня, ваша ложка держится за десерт с таким отчаянием, будто опасается, что вы потребуете от нее стихов.

Лидия вскинула точеный подбородок, готовая испепелить наглеца ледяным аристократическим взором, но наткнулась на насмешливый, абсолютно бездонный взгляд незнакомца. Захар стоял рядом, слегка склонив голову, и в его позе не было ни капли той угодливой робости, к которой привыкли салонные львицы.

— Вы чересчур дерзки, сударь, — надменно процедила барышня, хотя румянец уже предательски тронул ее бледные щеки. — Мы не представлены.

— Какое счастье, — невозмутимо парировал княжич, присаживаясь напротив без малейшего приглашения. — Церемониальные знакомства на балах смертельно скучны, княжна. На них люди врут о родословных и приданом, а я предпочитаю смотреть, как вздрагивают ресницы, когда вам говорят правду.

Следующие двадцать минут превратились для Лидии в сущую пытку сладким ядом. Захар то осыпал ее тонкими, изысканными комплиментами, обнажая саму суть ее скрытых желаний, то вдруг становился холоден, рассеянно разглядывая улицу за стеклом и отпуская колкие замечания о банальности ее любимых французских романов. Девушка металась между вспышками горделивой ярости и паническим желанием вернуть его безраздельное внимание.

Каждый раз, когда ее сердечко сбивалось с ритма от смеси восторга и уязвленного самолюбия, Захар жадно втягивал ноздрями невидимые эманации тонкой маны. В его груди слабо заворочался дремлющий уголек, с удовольствием пожирая девичий трепет.

— Вы невыносимы! — наконец выдохнула княжна, прижимая кружевной платок к губам и глядя на него расширенными, горящими глазами. — Кто вы такой?

— Завтра в ложе Мариинского театра, третье отделение, — прошептал он ей на самое ухо, наклонившись так близко, что его горячее дыхание обожгло нежную мочку. — Если наберетесь храбрости, Лидия.

И он исчез, оставив на скатерти одну свежую белую розу и растерянную красавицу, которая теперь не сможет спать всю ночь, перебирая в памяти каждую его интонацию.

К вечеру аппетиты Закарии возросли. Невинные девицы давали тонкий, кружевной эфир, но для настоящего прорыва требовалось нечто покрепче. За этим он отправился в салон мадам Лаваль, где собирались сливки столичной богемы и скучающие вдовы с тугими кошельками.

Его главной целью стала Софья Карловна фон Берг — тридцатилетняя вдова генерала свиты, унаследовавшая медные заводы на Урале и славу женщины с железным сердцем. Софья Карловна держала мужчин на коротком поводке, меняя воздыхателей каждые пару месяцев и не позволяя никому подобраться ближе положенного этикетом расстояния.

Захар подошел к ней во время карточной партии в вист. Он не стал рассыпаться в дежурных любезностях, как кружившие вокруг адъютанты. Вместо этого он молча перехватил ее руку с веером, заглянул прямо в зрачки и с ленивой усмешкой произнес:

— Ваши глаза кричат о скуке громче, чем оркестр играет мазурку, Софья. Зачем тратить жизнь на этих мальчиков в золоченых эполетах, если ни один из них не способен даже разжечь огонь в камине без лакея?

Вдова вспыхнула, оскорбленная такой фамильярностью, но стоило пальцам Захара скользнуть по ее обнаженному запястью, посылая едва заметный микроскопический импульс жара по нервным окончаниям, как вся ее надменность рассыпалась прахом.

Они провели вместе полночи, переезжая из одного ночного ресторана на островах в другой. Захар виртуозно крутил генеральшей, словно цыган дрессированной медведицей. В отдельном кабинете «Яра» он обнимал ее за тонкую талию, шепча безумные, обжигающие страсти, от которых у благопристойной дворянки кружилась голова, а через пять минут, на холодном ветру у Елагина моста, равнодушно отстранялся, закуривая папиросу и рассуждая о падении курса государственных облигаций.

Софья сходила с ума. Ее бросало то в жар, то в холод; она плакала от ревности, когда он невзначай улыбался хорошенькой цыганке из хора, и готова была упасть к его ногам, когда он снова прижимал ее к себе в полумраке закрытой кареты.

Каждая капля этой бури — страсть, ревность, уязвленная гордость, бешеное телесное вожделение — втягивалась в грудь Захара плотным, бурлящим потоком.

К четырем часам утра энергетическое ядро в груди княжича гудело, как раскаленный паровой котел на броненосце. Магические каналы, долгие годы остававшиеся узкими и забитыми грязью, трещали под напором чудовищного давления. Сила не просто копилась — она кипела, плавя саму физическую оболочку и требуя выхода.

Высадив рыдающую от переизбытка чувств и обещаний вдову у ее особняка на Мойке, Захар приказал кучеру гнать на стрелку Васильевского острова.

— Ваше сиятельство, метель поднимается, замерзнете! — крикнул с козел испуганный Ерофей.

— Пошел вон, — коротко бросил княжич, спрыгивая на гранитные плиты набережной.

Ночной Петербург тонул в ледяном сумраке. Черная, скованная первыми льдинами Нева тяжело ворочалась в гранитном русле. Захар стоял на самом краю парапета, распахнув полы редингота навстречу колючему балтийскому ветру.

Внутри него разверзся ад.

Магическое зерно, раскочегаренное до предела десятками чужих страстей и подпитанное древней памятью владыки Ди'Нерно, внезапно лопнуло, словно стеклянная колба под паровым прессом. Жгучая волна боли прошила тело от макушки до пяток. Кости обожгло нестерпимым жаром, кровь в жилах закипела, а глаза Захара вспыхнули чистым, ослепительным пламенем цвета полуденного солнца.

Он запрокинул голову и глухо, гортанно зарычал, выпуская накопившуюся бурю на волю.

Удар.

Беззвучная, но колоссальная по мощи эфирная волна сорвалась с его пальцев и сферой покатилась по спящей столице.

На верхушках Ростральных колонн самопроизвольно взметнулись снопы синего огня. По всему руслу Невы ледяной припай треснул с оглушительным пушечным грохотом. Волна маны накрыла Дворцовую набережную, ударила в стены Зимнего дворца, заставив взвыть охранные колокола Тайной канцелярии, прокатилась по казармам гвардейских полков, сбивая с толку боевые амулеты офицеров, и эхом унеслась в сторону Ладоги.

Все магические датчики в радиусе пятидесяти верст синхронно зашкалили, заливая лаборатории Департамента магии тревожным багровым светом.

А на стрелке острова, прямо в эпицентре этого катаклизма, Захар тяжело опустился на одно колено, глядя на свои ладони.

Оболочка смертного мальчишки треснула, выпуская на свободу истинное наследие. Память крови дома Ингрийских, спавшая семь поколений и считавшаяся утерянной навсегда, под напором инфернальной силы пробудилась с чудовищной яростью, сплетаясь с демонической сутью Закарии в единый, неразрывный узел.

Захар медленно поднял правую руку. Мысль шевельнулась в сознании — четкая, объемная, осязаемая.

Воздух перед ним сгустился, задрожал, преломляя свет газовых фонарей, и прямо из ночной пустоты соткался массивный дубовый стол, покрытый тяжелой бархатной скатертью. Княжич протянул руку и с силой ударил кулаком по столешнице. Глухой, отчетливый звук дерева отозвался в тишине набережной. Пальцы ощутили шероховатость волокон, холод лака, вес и плотность настоящего, материального предмета.

Это была не просто зрительная иллюзия, которой баловались ярмарочные фокусники. Это было истинное иллюзорное созидание — способность силой чистой воображаемой мысли творить плотную материю, неотличимую от реальности, пока маг удерживает ее в сознании. Величайший дар древних князей Ингрии, некогда ставивший на колени целые армии.

А затем Захар усмехнулся и поднял левую руку.

Из-под ногтей вырвалось иное пламя. Не золотистый огонь имперских боевых чародеев, а смоляной, густой, багрово-черный огонь бездны. Он не грел морозный воздух вокруг, но гранитная плита под ногами княжича с шипением начала плавиться, превращаясь в стекловидную черную жижу. Демоническое адское пламя Инферно признало своего хозяина в новом обличье.

Стол, сотворенный иллюзией, мгновенно вспыхнул черным огнем и сгорел за долю секунды, не оставив после себя даже горстки серого пепла — первозданный огонь сожрал саму ткань созданной материи.

Захар поднялся во весь рост, расправляя плечи. Тело больше не казалось чужим или слабым. Мышцы налились упругой силой, дыхание стало глубоким и ровным, а в глазах застыла абсолютная уверенность существа, вернувшего себе законные клыки.

— Ну вот теперь можно и делами заняться, — негромко проговорил он, смахивая с рукава невидимую пылинку. — Платон наверняка уже поседел от страха, а господин фон Штольц, небось, пересчитывает проценты по моим векселям. Пора нанести визит вежливости нашему немецкому другу.

Он повернулся и легкой, пружинистой походкой направился к ожидавшему в переулке экипажу, за спиной которого медленно остывал оплавленный невский гранит.

Контора господина фон Штольца на Литейном проспекте выглядела именно так, как и положено выглядеть паучьему гнезду средней руки: дубовые панели цвета залежалого табака, массивный несгораемый шкаф берлинской работы и густой, кислый запах чернил, дешевого сургуча и человеческого отчаяния.

Сам Генрих Адамович, человечек с круглым масляным брюшком и поросячьими глазками за золотым пенсне, пребывал в благодушнейшем расположении духа. На полированном столе перед ним сиротливо белел вексель на сорок тысяч рублей с корявой подписью Захара Ингрийского, а рядом лежал заранее заготовленный проект мирового соглашения. По этому документу княжич, не имеющий ни гроша за душой, безропотно уступал права на доходные участки близ Охты и старинную лесную дачу — втрое дороже самого долга, зато без скандала и долговой ямы. Старший брат должника, светлейший княжич Мстислав, уже пообещал ростовщику щедрые отступные за правильное оформление бумаг.

Когда резная дверь распахнулась без стука и предупреждения, ростовщик даже не поднял головы, процедив сквозь зубы:

— Любезный, я же велел Клейсту никого не пускать без доклада. Если это опять присяжный поверенный от купца первой гильдии, передай, что отсрочки не будет.

— Проветривать надо чаще, Генрих Адамович, — раздался от порога мягкий, насмешливый голос, заставивший занавески на окнах едва заметно колыхнуться. — В комнате стоит такой дух, будто здесь неделю варили клей из старых полковых сапог.

Фон Штольц вскинул голову и выронил гусиное перо прямо на гербовую бумагу.

Вместо ожидаемого замухрышки с дрожащими губами и мокрыми от слез ресницами перед конторкой стоял безупречно одетый молодой дворянин. Темно-синий суртук сидел на Захаре как влитой, в складках шелкового шейного платка тускло поблескивала жемчужная булавка, а в руке покачивалась изящная трость черного дерева с серебряным набалдашником. Следом за княжичем в кабинет протиснулся бледный как полотно Платон Савельич, судорожно прижимавший к груди пузатый сафьяновый портфель.

— Княжич? — ростовщик поправил пенсне, лихорадочно пытаясь сопоставить образ столичного франта с тем жалким чахоточным недоумком, которого выставили за дверь три недели назад. — Вы… весьма переменились с нашей прошлой встречи. Впрочем, внешний лоск не отменяет финансовых обязательств. Сегодня полдень, сударь. Сорок тысяч рублей ассигнациями или ваша подпись вот под этим документом. В противном случае через четверть часа судебный пристав наложит арест на все ваше движимое имущество, а вас препроводят на съезжую часть.

Захар небрежно отстранил тростью стул с потертой бархатной обивкой, уселся напротив хозяина кабинета и закинул ногу на ногу.

— Вы поразительно предсказуемы, Штольц. Ни полета фантазии, ни элементарного уважения к драматургии момента. Сразу козыри на стол, сразу угрозы казенным домом. А ведь я пришел предложить вам сделку, от которой у любого приличного финансиста волосы встали бы дыбом от предвкушения прибыли.

Немец скривил губы в снисходительной, брезгливой усмешке.

— Сказки оставьте институткам, ваше сиятельство. Я считаю только звонкую монету и государственные билеты. Денег у вас нет, батюшка от вас отказался, а старший брат весьма прозрачно намекнул на бесперспективность вашего дальнейшего существования в Санкт-Петербурге. Подписывайте уступку, Захар Натанович. Сохраните дворянское достоинство и пару сотен рублей на дорогу до родового поместья в глуши.

— Денег нет? — княжич тихо, бархатно рассмеялся, и в этом звуке прорезалось нечто такое, от чего у ростовщика по спине пробежал неприятный холодок. — Платон, открой портфель.

Управляющий на негнущихся ногах подошел к столу и с глухим стуком вывалил на зеленое сукно четыре пухлые пачки казначейских билетов высшего достоинства, перевязанные шелковыми лентами с сургучными печатями Императорского банка. Сверху легли три тяжелых бруска червонного золота с четкими клеймами Санкт-Петербургского монетного двора.

Глаза ростовщика округлились до размера чайных блюдец. Пальцы немца сами собой потянулись к металлу. Он схватил верхний слиток, торопливо взвесил на ладони, чиркнул пробирным камнем, лежавшим под рукой, и капнул кислотой. Золото отозвалось густым, неподдельным маслянистым блеском наивысшей пробы.

Штольц не мог знать, что еще сорок минут назад эти бруски и хрустящие государственные облигации были обычной пустотой каретного салона. Истинное иллюзорное созидание дома Ингрийских не просто морочило зрение — оно лепило плотность, вес, химическую структуру и атомную решетку предмета с безукоризненной точностью, пока создатель удерживал мысленный контур.

— Откуда… — пробормотал ростовщик, судорожно сглатывая слюну. — Неужто его светлость Натан Всеволодович смилостивился?

— Мой дражайший родитель до сих пор пребывает в блаженном неведении, — небрежно бросил Захар, разглядывая собственные ногти. — А это, Генрих, скромная доля от синдиката по переуступке военных поставок для Балтийского флота. Слышали про броненосные фрегаты адмирала Попова? Так вот, уголь и заклепки для них пойдут через мои руки. Я мог бы швырнуть эти жалкие сорок тысяч вам в физиономию, забрать вексель и выставить вас на посмешище перед всем Литейным. Но зачем разбрасываться оборотным капиталом, когда можно заработать втрое больше?

Ростовщик медленно опустил слиток на стол. Профессиональный инстинкт стяжателя вступил в яростную схватку с осторожностью старого сутяжника. Запах больших, шальных государственных денег пьянил сильнее винных паров.

— Что вы предлагаете? — хрипло спросил Штольц, подаваясь вперед.

— Ваша ссудная касса — убогая дыра, Генрих, — Захар наклонился к нему через стол, и его глаза вспыхнули насмешливым, гипнотическим блеском. — Но у вас есть то, что мне нужно прямо сейчас: реестр долгов столичного офицерства и чиновников министерства финансов. Мне нужны их расписки для голосования в департаменте путей сообщения. Я предлагаю вам войти в дело. Мы не гасим мой долг. Мы оформляем его как ваш взнос в совместное товарищество на вере. Под обеспечение этих золотых слитков и ценных бумаг вы выдаете мне генеральный индоссамент на весь ваш долговой портфель, а взамен получаете двадцать процентов от флотского подряда.

— Весь портфель? — немец побледнел. — Помилуйте, там расписок на двести пятьдесят тысяч! Это все мои активы за пятнадцать лет беспорочной службы!

— Либо двести пятьдесят тысяч чужих просроченных долгов, половину из которых вам никогда не вернут, либо гарантированная треть от казенного заказа на миллион рублей серебром, — вкрадчиво зашептал гость, и каждое его слово ввинчивалось в сознание ростовщика подобно раскаленному штопору. — Неужели вы собираетесь всю жизнь перебирать медные пятаки и выбивать гроши из промотавшихся поручиков? Где ваш размах, Штольц? Где ваша хваленая немецкая хватка?

Захар щелкнул пальцами. Воздух вокруг ростовщика внезапно стал горячим, сухим, пропитанным тончайшим ароматом ладана и корицы — классический морок искушения, притупляющий рациональный страх и раздувающий жадность до масштабов лесного пожара.

Перед мысленным взором ростовщика закружились особняки на Каменном острове, собственный выезд цугом, чин действительного статского советника и раболепные поклоны вчерашних аристократов, вынужденных целовать ему ручки ради продления кредитов.

— Но… гарантии… — забормотал ростовщик, чувствуя, как воля тает под этим тяжелым, нечеловеческим взглядом. — Нужен нотариальный акт… обеспечение…

— Разумеется, — княжич достал из кармана лист гербовой бумаги, испещренный аккуратными строчками сложнейших юридических формулировок. — Все уже составлено лучшими поверенными столицы. Читайте сами: в случае срыва поставок все золото и бумаги переходят в вашу единоличную собственность без права судебного обжалования. Вы ничем не рискуете, Генрих Адамович. Вы просто ставите подпись под передачей права требования по старым долгам и получаете билет в высшую лигу империи.

Штольц дрожащими руками нацепил пенсне и пробежал глазами текст. Формулировки были выстроены столь виртуозно, что казались безупречными. Однако бывший верховный архивариус Инферно знал толк в канцелярских капканах.

В пункте седьмом, написанном мельчайшим убористым шрифтом, между придаточными предложениями о форс-мажорных обстоятельствах и флотской приемке, пряталась крошечная оговорка: ростовщик брал на себя личную солидарную ответственность по всем обязательствам дома Ингрийских, возникшим до момента подписания, признавая себя младшим компаньоном с правом субсидиарного покрытия любых недостач из собственных средств.

Пока немец читал, Захар слегка шевельнул пальцем под столом. Тончайшая тепловая волна нагрела нижний край бумаги, заставив выцвести предупреждающую фразу о залоге недвижимости, сделав текст абсолютно гладким и юридически смертоносным для подписанта.

— А старый вексель на сорок тысяч? — ростовщик поднял воспаленные глаза.

— Погашен в счет вашего первого паевого взноса, — Захар небрежно пододвинул к себе старую расписку, коснулся ее кончиком перчатки, и бумага с тихим хрустом обратилась в горстку серого пепла. — Вот так. Концы в воду. Теперь мы партнеры, Генрих. Или вы струсили?

Жадность, подогретая тонким ментальным внушением и жаром инфернальной магии, одержала сокрушительную победу над остатками немецкого благоразумия.

— Где расписаться? — сдавленно пискнул Штольц.

— Вот здесь, любезный друг. И здесь. И печать ссудной кассы, будьте так добры.

Скрип пера по бумаге прозвучал в тишине кабинета как щелчок взводимого курка. Когда последняя сургучная лепешка с гербом конторы застыла на договоре, Захар медленно поднялся с кресла, аккуратно свернул документ и спрятал его во внутренний карман сюртука.

Атмосфера в кабинете мгновенно изменилась. Наваждение рассеялось, удушливый жар исчез, оставив после себя ледяной, промозглый сквозняк.

Штольц моргнул, словно очнувшись от тяжелого дурмана, и посмотрел на стол. Золотые слитки и пачки казначейских билетов все еще лежали на сукне, но когда ростовщик снова коснулся металла, пальцы обожгло могильным холодом. Контуры слитков слегка дрогнули, теряя четкость, и немец с ужасом осознал, что держит в руках не чистое золото, а искусно уплотненный сгусток чужой магической воли, который растает без следа ровно через три дня, оставив лишь пыль.

— Вы… что вы наделали? — прошептал Штольц, хватаясь за сердце.

Захар подошел к выходу, обернулся и одарил новоиспеченного компаньона улыбкой такой ледяной и безжалостной свирепости, что у ростовщика отнялись ноги.

— Я сделал вас моим должником, Генрих Адамович. По этому договору вы теперь должны мне триста тысяч за срыв сроков передачи кредитного реестра, а через час мой поверенный опечатает вашу ссудную кассу за незаконные валютные операции и сокрытие доходов. К вечеру книги долгов должны лежать у меня на мызе. Если хоть одна страница пропадет — Тайная канцелярия узнает, у кого именно вы скупали краденые векселя гвардейского корпуса.

— Вы чудовище… — прохрипел побелевший ростовщик, сползая по спинке кресла.

— Хуже, мой дорогой, — весело подмигнул Захар, поправляя перчатку. — Я законный наследник княжеского рода, вспомнивший правила хорошего тона. Платон, пошли. У нас еще встреча с портным, а этот господин пусть пока осваивает искусство безукоризненного послушания.

Дверь кабинета с сухим щелчком захлопнулась, оставив сломленного ростовщика наедине с тающими на глазах иллюзорными миллионами и железным ошейником вечной долговой кабалы.

Особняк графа Воронцова на Английской набережной гудел, точно встревоженный пчелиный улей, залитый янтарем и золотом. Три сотни свечей в хрустальных люстрах отражались в натертом до зеркального блеска наборном паркете, военный оркестр гремел вальсом с хоров, а в воздухе стояло то особое марево из дорогой французской пудры, крепких духов, сигарного дыма и приглушенной вежливой ненависти, без которой не обходится ни одно приличное столичное сборище.

Появление младшего отпрыска дома Ингрийских вызвало в зале эффект упавшей в шампанское жабы.

Светское общество Санкт-Петербурга уже неделю смаковало слухи о том, что бесполезный княжич окончательно загнулся в своей пригородной мызе от чахотки и карточных долгов. Но когда лакей у двустворчатых белых дверей зычно, на весь зал провозгласил: «Княжич Захар Натанович Ингрийский!», разговоры у мраморных колонн оборвались сами собой.

В зал вошел щеголь. Никаких следов смертельной бледности или заикающейся робости: темный бархатный фрак сидел на княжиче так безупречно, будто его кроили лучшие закройщики Парижа прямо по живому телу, белоснежный платок стягивал воротник с небрежной дерзостью, а в петлице лениво покачивалась живая алая камелия.

Но главное крылось во взгляде. Захар окинул разряженную толпу с таким нескрываемым, ленивым аппетитом, словно явился на роскошный банкет, где каждое блюдо имело титул, колье и открытые плечи.

— Господи помилуй, да он же краше покойника в гробу выглядит, — шепнула толстая генеральша своей товарке, торопливо прикрываясь веером из страусовых перьев. — А говорили, едва дышит…

Захар услышал шепот через половину зала, улыбнулся одними уголками губ и, ловко перехватив у проходившего мимо официанта бокал ледяного шампанского, направился прямиком в эпицентр светского цветника.

Первой его целью стала графиня Аглая Трубецкая — признанная звезда нынешнего сезона. Девица обладала осиной талией, холодным фарфоровым личиком и статусом официальной невесты поручика кавалергардов барона фон дер Палена. Поручик стоял тут же: двухметровый белобрысый верзила в сверкающей кирасе, надутый от собственной важности, как индюк перед Рождеством.

Захар подошел сбоку, совершенно игнорируя грозную фигуру жениха, и без малейшей тени смущения заглянул графине прямо в декольте, после чего перевел взгляд на ее огромные серые глаза.

— Графиня, вы совершаете тягчайшее государственное преступление, — негромко произнес он. Голос звучал низко, с легкой бархатной хрипотцой, заставлявшей струны в груди юной красавицы натянуться до предела.

Аглая моргнула, прижимая к груди веер:

— Сударь? Мы разве знакомы? И в чем же моя вина?

— Вы крадете кислород у половины присутствующих кавалеров, — княжич чуть наклонился к ней, и его дыхание коснулось ее обнаженного плеча, вызвав табун горячих мурашек. — А главное, носите этот изумительный изумрудный атлас с таким видом, будто мечтаете оказаться в монастыре. Скажите честно, милое создание, вам действительно хочется до конца жизни слушать полковые анекдоты про овес и шагистику, или вы просто еще не встречали мужчину, способного показать вам, как горит настоящее пламя?

Щеки девушки мгновенно залила густая, пунцовая краска. Она возмущенно ахнула, но взгляд от его насмешливых темных глаз отвести не смогла — внутри нее сладко и тревожно екнуло.

— Милостивый государь! — взревел кавалергард Пален, чье лицо приобрело оттенок вареной свеклы. Рука гиганта легла на эфес палаша. — Вы пьяны или просто забыли, с кем разговариваете? Я требую объяснений сию же минуту!

Захар медленно повернул голову, окинул поручика снисходительным взглядом оценщика, прикидывающего стоимость туши на бойне, и отпил шампанского:

— Барон, не гремите железом в приличном доме, вы пугаете дам. К тому же, если бы я хотел поговорить с вашей кирасой, я бы постучал по ней кочергой. Отойдите, вы заслоняете мне свет и порттите графине цвет лица своей кислой миной.

В кругу шептавшихся дворян повисла мертвая тишина. Оскорбление было нанесено с такой филигранной наглостью, что поручик на секунду даже онемел, судорожно хватая ртом воздух.

— Вы… вы подлец, Ингрийский! — наконец выдохнул Пален, срывая с руки тяжелую белую перчатку и швыряя ее под ноги княжичу. — Завтра на рассвете, на Черной речке!

— Зачем откладывать столь невинное развлечение на сырое утро? — легко отмахнулся Захар, даже не посмотрев на упавшую перчатку. — Парковый дворик за оранжереей графа Воронцова прекрасно освещен фонарями, а снег там достаточно мягок, чтобы ваша голова не слишком пострадала при падении. Через двадцать минут, барон. Только дайте мне допить вино.

Не успел побагровевший кавалергард развернуться на каблуках, как демон уже скользнул взглядом дальше.

У буфета с устрицами стояла мадам Жюли Репнина — молодая, невероятно пышная и аппетитная вдовушка, похоронившая престарелого сенатора полгода назад и теперь откровенно скучавшая в своем полутрауре. Рядом с ней вился штабс-капитан лейб-гренадеров князь Долгорукий, известный в столице бретер и завзятый дуэлянт, считавший вдову своей законной добычей.

Захар подошел к столику с грацией сытого барса, подхватил со льда свежую устрицу и, ловко сбрызнув ее лимонным соком, протянул раковину прямо к алым губам женщины:

— Скучаете, Жюли? Траур вам, безусловно, к лицу, но этот шелк так безнадежно скрывает то, чем стоило бы хвастаться перед всем миром.

Вдовушка кокетливо приоткрыла рот, приняла угощение прямо из его пальцев и звонко, грудно рассмеялась, обдав юношу волной сладких мускусных духов:

— Ах, Захар Натанович, а вы, я погляжу, времени даром не теряли в деревне! С каких это пор робкие мальчики говорят со взрослыми женщинами с такой… непозволительной откровенностью?

— С тех самых пор, дорогая, как мальчики научились отличать настоящее вино от скисшего уксуса, — ответил княжич, нагло накрывая ее пухлую, унизанную кольцами ладонь своей рукой и слегка поглаживая нежную кожу запястья. От этого прикосновения Жюли томно прикрыла веки, шумно выдохнув через ноздри.

Штабс-капитан Долгорукий, стоявший с другой стороны, побелел от ярости. У него на глазах сопливый мальчишка уводил добычу, на которую офицер потратил два месяца осады и три корзины орхидей.

— Ингрийский, вы переходите все границы, — процедил гренадер, делая шаг вперед и нависая над Захаром. — Отойдите от госпожи Репниной, пока я не спустил вас с этой мраморной лестницы собственными руками.

— Еще один претендент на свежий воздух, — сокрушенно вздохнул Захар, поворачиваясь к бретеру с притворной печалью во взгляде. — Господа, вы что, сговорились? У вас здесь общество благородных дворян или клуб обиженных женихов? Если вы так жаждете внимания, князь, вставайте в очередь за кавалергардом Паленом. Тот хотя бы кирасу начистил ради такого случая, а от вас разит дешевой мадерой.

— К барьеру! — взвизгнул Долгорукий, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. — Шпаги! Сейчас же, во дворе! Я лично выпущу из вас эту дурную кровь!

— Договорились, — весело осклабился княжич. — Только поторопитесь, господа, на улице мороз, а остывшее жаркое подавать не принято.

Задний двор воронцовской усадьбы встретил дуэлянтов глухой ночной тишиной, колючим морозцем и ровным светом четырех масляных фонарей, развешанных по чугунной ограде. Снег здесь был нетронутым и пушистым, но толпа любопытных офицеров и молодых франтов, высыпавших вслед за скандалистами через стеклянные двери оранжереи, быстро утоптала приличную площадку.

Дамы прильнули к панорамным окнам зимнего сада, дрожа от восторга и страха. Графиня Аглая кусала кружевной платочек, а вдовушка Репнина жадно прижимала ладони к пышной груди, наблюдая, как двое лучших рубак гвардии готовятся наказать наглого юнца.

Секунданты суетились, распечатывая ящики с дуэльными клинками.

— Первый я, — прорычал барон Пален, срывая с себя парадный мундир и оставаясь в одной тонкой шелковой рубахе. Его широченные плечи бугрились мышцами, а тяжелый эспадрон в правой руке рассекал морозный воздух с гулким, зловещим свистом. Кавалергард слыл признанным мастером рубящего удара и в прошлом году разрубил плечо польскому мятежнику прямо сквозь шинель.

Захар неспешно стянул темно-синий фрак, аккуратно повесил его на ветку заснеженного клена и закатал рукава сорочки. Оружие он выбрал самое легкое — узкую дуэльную шпагу с граненой чашкой гарды.

— Правила прежние? — скучающим тоном уточнил княжич, крутя клинок двумя пальцами, словно дирижерскую палочку. — До первой крови или пока кто-то не осознает всю глубину своей глупости?

— До смерти, щенок! — рявкнул барон и без команды, нарушая все благородные паузы, ринулся вперед.

Тяжелое лезвие эспадрона с воем обрушилось сверху вниз, целясь раскроить Захару череп вместе с ключицей. Офицеры в толпе охнули, дамы у окон взвизгнули.

Но княжич даже не сдвинулся с места.

В глазах демона мир замедлился до смешного. Движения кавалергарда казались ему ползком сонной черепахи. За долю секунды до удара Захар слегка шевельнул кистью. Тончайший морок — мгновенная оптическая иллюзия — сместил силуэт княжича на пол-аршина вправо.

Пален с диким ревом врубил клинок в пустоту, расплескав сугроб. Потеряв равновесие от чудовищной инерции собственного замаха, верзила повалился вперед.

Захар плавно ушел с линии атаки, крутанулся на каблуке и со всего размаха огрел барона плоской стороной шпаги пониже спины. Звонкий, смачный шлепок эхом прокатился по заснеженному двору.

— Стойка никуда не годится, Пален! — весело прокомментировал княжич, уворачиваясь от неуклюжего ответного взмаха. — Жопу выпячиваете, баланс теряете, дышите как загнанная кобыла!

Кавалергард взвыл от неслыханного позора, развернулся и попытался нанести колющий выпад в грудь.

Захар даже не стал фехтовать. Из кончика его шпаги сорвалась крошечная, невидимая глазу искра первозданного адского пламени. Металл вражеского клинка в точке соприкосновения мгновенно раскалился добела, потерял упругость и превратился в мягкую патоку. Сталь согнулась под прямым углом, словно оловянная ложка, а рукоять обожгла ладонь барона адским жаром.

Пален с воплем выронил испорченное оружие, схватившись за обожженные пальцы.

— Урок окончен, тяжелая кавалерия свободна, — усмехнулся Захар и коротким, точным тычком эфеса в челюсть отправил двухметрового детину отдыхать в самый глубокий сугроб у забора. Верзила глухо хрюкнул и затих, задрав сапоги к звездному небу.

Толпа зрителей замерла в шоке. Секунданты застыли с открытыми ртами.

— Следующий! — бодро гаркнул княжич, стряхивая невидимую снежинку с рукава. — Князь Долгорукий, кажется, ваша очередь выпускать из меня дурную кровь? Прошу к столу, пока не остыло!

Штабс-капитан Долгорукий, в отличие от простоватого барона, дураком не был. Он видел, что произошло со сталью противника, и мгновенно понял: мальчишка использует магию. Но отступать перед всем высшим светом значило подписать себе смертный приговор как офицеру.

— Ах ты тварь бесовская… — прошипел гренадер, выхватывая длинную пехотную шпагу.

Вокруг его лезвия закружился синеватый вихрь — родовая магия дома Долгоруких, воздушные серпы, способные резать каменную кладку. Офицер был опытным боевым магом и шутить не собирался. Он сделал выпад с пяти шагов, выпуская вперед три полупрозрачных лезвия сжатого воздуха, нацеленных прямо в горло Захара.

Это было подло, вне рамок дуэльного кодекса, но вполне смертельно.

Однако бывший владыка Ди'Нерно лишь оскалился в хищной ухмылке.

Воздух перед ним дрогнул. Дар иллюзорного созидания дома Ингрийских материализовал прямо из морозной пустоты массивный щит из плотнейшего черного льда. Воздушные серпы гренадера с сухим треском врезались в ледяную преграду, разлетевшись на миллионы безвредных искр.

Не давая офицеру опомниться, Захар шагнул сквозь тающий щит. Его шпага описала в воздухе стремительную дугу. Кончик клинка с ювелирной точностью срезал пуговицы на мундире штабс-капитана — сверху донизу, одну за другой, с пулеметной скоростью: чик-чик-чик-чик!

Ткань распахнулась. Последним движением Захар поддел кончиком стали подтяжки Долгорукого и перерезал их одним легким щелчком.

Штаны штабс-капитана, лишенные поддержки, с шелестом опали прямо на заснеженные ботфорты, обнажив полосатые панталоны и худые волосатые колени прославленного столичного бретера.

Повисла секундная тишина, которую взорвал дикий, гомерический хохот зрителей. Хохотали офицеры, зажимали рты лакеи, а в окнах оранжереи мадам Репнина буквально покатывалась со смеху, тыча в неудачливого дуэлянта пальчиком.

Долгорукий, покраснев до корней волос, попытался подтянуть штаны левой рукой, одновременно тыча шпагой вперед, но Захар просто наступил сапогом на сползшую штанину. Офицер дернулся, потерял равновесие и с комичным всплеском плюхнулся на четвереньки прямо в сугроб рядом с поверженным Паленом.

— Какая неловкость, князь, — Захар склонил шпагу, отвесив безукоризненный поклон в сторону заснеженной задницы дуэлянта. — Кажется, ваша боевая готовность дала течь в самом уязвимом месте. Рекомендую сменить портного.

Он небрежно отбросил клинок секунданту, подхватил с ветки свой темно-синий фрак и легко набросил его на плечи.

Магическое ядро в груди сыто и жадно урчало, впитывая волны бешеного восторга, женского трепета, всеобщего изумления и жгучего стыда поверженных соперников. Энергия переливалась через край, заставляя кровь бурлить горячим, молодым задором.

Захар поправил шейный платок, оправил манжеты и под аплодисменты ошарашенной публики зашагал обратно к теплым дверям оранжереи, где его уже ждали две пары сияющих женских глаз и целое море недопитого шампанского.

Вечер, определенно, только начинался.