В сборочном цеху на Выборгской стороне полночь пахла пережженным каменноугольным коксом, горячим льняным маслом и соленой мужской испариной.

Здесь не было утонченного фарфора губернаторской чайной и шелкового кружева. Под высокими стропилами гудел сквозняк, метались тени от десятка подвесных керосиновых ламп, а в дальнем конце ангара двое молотобойцев мерными ударами плющили на наковальне массивную рессорную полосу. Возле центрального верстака шло яростное побоище: барон фон Дризен, сорвавший форменный галстук, орал до хрипоты, тыча испачканным пальцем в раскатанный чертеж.

— Ты не понимаешь, Прохор! — гремел Карл Федорович, тряся соломенной шевелюрой. — Это ступичный редуктор, а не мельничное колесо! Шестерни должны входить в зацепление с допуском в полторы сотых вершка, иначе при первом же рывке на подъеме зубья срежет к чертовой матери!

Напротив стоял старший литейщик артели, кряжистый мужик с седой бородой-лопатой и обожженными до черноты предплечьями. Прохор угрюмо мял в пудовом кулаке деревянное лекало:

— Слышь, барон, ты мне на бумаге круги не верти. Бумага гладкая, а чугун в опоке дышит. Ежели я тебе посадочное место под сателлиты отолью по этой твоей цифири, металл при остывании поведет на четверть вершка в косину. Ты мне покажи руками, где телу толщину дать, а где пустоту оставить! Покуда деревянную модель три недели строгать будем — маневры пройдут!

— Господа механики, умерьте децибелы, — раздался от дверей знакомый голос.

Захар вошел неслышно, сбросив шинель на верстак. На князе был темный рабочий жилет поверх шерстяной рубахи с закатанными рукавами, а в глазах плясали острые янтарные искры. Дорожные впечатления от губернаторского дома сменились чистым азартом конструктора.

Спорящие замолкли. Рабочие у наковальни придержали клещи, а Дризен виновато вытер взмокший лоб рукавом:

— Ваше сиятельство… Спорим вот. Чтобы отлить корпус планетарной передачи и балансирную тележку заднего моста, модельщикам нужен месяц на деревянные болванки. Без наглядной формы мужики боятся испортить дорогую демидовскую поковку.

— Месяца у нас нет, Карл Федорович, — Захар подошел к верстаку, смахнул рукавом опилки и латунную стружку. — Зачем резать дерево, когда материя послушна мысли? Прохор, тащи сюда пустую формовочную опоку с формовочным песком. Готлиб, готовь штангельциркуль и кронциркули. Будем лепить железо наяву.

Литейщики переглянулись, но авторитет молодого хозяина был непререкаем. Двое подручных мигом приволокли тяжелый железный ящик, доверху набитый влажной кварцевой землей с патокой, и бухнули его на верстак.

Захар закрыл глаза и глубоко вздохнул.

В глубине его естества шевельнулась древняя сила. В отличие от иллюзий смертных магов, рассыпающихся от первого сквозняка, инфернальное созидание Закарии подчиняло саму физическую структуру пространства. Это была истинная, плотная лепка материи — конденсированный эфир, запертый в кристаллическую решетку непоколебимой волей архивариуса бездны.

Юноша вытянул ладонь над опокой.

Пальцы князя едва заметно дрогнули, испустив низкий, утробный гул, от которого у стоявших рядом мастеровых волоски на загривке встали дыбом. Воздух над верстаком сгустился, задрожал сизым маревом, и прямо из пустоты начали проступать очертания сложнейшей детали.

Сначала это был призрачный лазурный каркас, мерцавший идеальной геометрией линий. Но секунда за секундой свет наливался тяжестью, плотностью и цветом. Из ничего, по воле Захара, материализовался цельнолитой корпус поворотного кулака ведущего моста — с ребрами жесткости, гнездами под конические подшипники и каналом для смазки. Материал казался гладким темно-серым базальтом, холодным и твердым, словно вековой гранит.

— Матерь божья… — выдохнул Прохор, машинально осенив себя широким крестом.

— Трогай, мастер, — усмехнулся Захар, удерживая контур. — Это не морок. Металл плотный, пока держу фокус. Бери мерку.

Старый Готлиб, позабыв про робость, дрожащими пальцами приложил к фантому штангельциркуль. Раздвижные губки инструмента уперлись в твердую грань с отчетливым звоном.

— Абсолютно твердое тело… — прошептал немец, сверяясь с нониусом. — Точность — до сотых долей дюйма! Карл, взгляни на угол наклона шкворня! Здесь кастор в три градуса, колесо само будет возвращаться в прямое положение при ударе о кочку!

— А вот сюда смотрите, мужики, — Захар повел рукой в воздухе, и рядом с первой деталью закружилась объемная проекция всей балансирной тележки задней тележки в масштабе один к одному.

Фантом тягача висел прямо посреди цеха. Полупрозрачные броневые листы толщиной в палец сходились под острыми углами, рассекая воображаемый воздух. Внутри объемного призрака мерно вращались шестерни, сжимались наборные рессоры из легированной стали, а в центре, под капотом, покоился макет маговодородного блока с паутиной теплообменников.

Мастеровые обступили парящее чудо плотным кольцом.

Страх перед колдовством испарился, уступив место жадному профессиональному интересу. Кузнецы присаживались на корточки, заглядывая снизу на сочленение реактивных тяг; слесари пальцами щупали толщину виртуальных стенок картера, оценивая припуски на обработку; Дризен лихорадочно строчил карандашом на манжете, делая выноски размеров.

— Гляди, Прошка! — возбужденно тыкал кузнец в ступицу. — Корпус-то разъемный! На четырех шпильках держится! Ежели полуось свернет — колесо скинул, крышку отвернул и потроха наружу! В полевых условиях починить можно за полчаса!

— А рама какова! — восхищался Прохор, водя огрубелой ладонью по контуру лонжерона. — Не прямая балка, а с изгибом над мостами! Центр тяжести внизу будет, эта дура на косогоре не кувыркнется, хоть две мортиры сзади прицепи!

Захар плавно опустил руку, припечатывая форму поворотного кулака прямо во влажный песок опоки.

Каменный слепок с глухим шипением вдавился в смесь, оставив после себя идеальный, зеркальный отпечаток будущей отливки. Сам артефакт с легким хлопком распался на миллион крошечных искр, но след в формовочной земле остался четким, готовым принять расплавленный металл.

— Теперь понятно, что от вас требуется? — князь окинул взглядом притихших, потрясенных людей.

Прохор сдернул с головы засаленный картуз, поклонился в пояс и с размаху ударил себя кулаком в широкую грудь:

— Понятно, ваше сиятельство! Теперь слепой разберет! Всю ночь печи гасить не станем! С первой плавки зальем картеры, а к утру кузнецы на молотах откуют все шесть балок для подвески! Через два дня рама на колеса встанет, даром что немцы месяц просили!

— Вот это разговор по-русски, — Захар хлопнул кузнеца по плечу, передавая мастеру толику бодрящей силы. — За каждую готовую деталь сверх нормы — двойной оклад серебром. За брак — спрошу лично. Дризен, бери Готлиба, размечайте плиты под броню кабины. Завтра на рассвете сюда прибудет армейская комиссия, и я хочу, чтобы они услышали грохот настоящего дела, а не пустые речи.

В ангаре словно взорвалась пороховая бочка.

Оцепенение спало, сменившись яростной, созидательной горячкой. Загремели чугунные опоки, в плавильной печи взрело пламя под напором мехов, полетели снопы ослепительных искр из-под зубил. Люди больше не блуждали в потемках чертежей: они воочию видели могучего стального зверя, которого им предстояло выковать для своей державы.

Захар отошел к чертежному столу, налил себе из чайника остывшего взвара и сделал глоток. В глазах древнего духа мерцало холодное торжество.

К четырем часам утра чад в ангаре поредел. Прохор с подручными уволокли застывать первую песчаную опоку, а в углу цеха гудел самовар, поставленный прямо на железный верстак.

Барон фон Дризен, оттерев ладони ветошью с керосином, придвинул к Захару жестяную кружку с кипятком, куда бросил щепоть сушеной мяты. Рядом опустился на табурет старый Готлиб. Немец устало потирал покрасневшие веки, но за линзами его круглых очков уже горел въедливый огонек старого цехового мастера.

— Форма вышла ладная, слов нет, — Готлиб отхлебнул кипятка и шумно втянул воздух сквозь зубы. — Только вот что я вам скажу, ваше сиятельство. Слепить деталь в песке — полдела. Война — это вам не смотр на Марсовом поле. Это грязь, пьяные обозники и сопливый мороз. Вы мне скажите, как эта машина жить будет в руках у простого армейского неуча?

Дризен поморщился было на прямоту старого слесаря, но Захар лишь усмехнулся, подперев подбородок ладонью:

— Говори, Готлиб. Для того и сидим, чтобы детские болезни железа выжечь до первого похода. Что тебя тревожит?

— Да все тревожит! — немец стукнул кружкой по верстаку. — Наш солдатик ведь как устроен? Если деталь блестит — он ее сапожным ваксом натрет, а если туго идет — жахнет пудовой кувалдой. Во-первых, вода. В чертеже сказано: заливать воду в бак. Летом ладно, из любой лужи зачерпнут. А зимой? Под Смоленском в январе тридцать градусов стужи завернет. Вода в медных трубках встанет колом за полчаса стоянки. Порвет баки, и останется дивизион посреди сугробов без тяги.

— Не встанет, — спокойно ответил Захар, крутя в пальцах карандаш. — Сердечник внутри реактора никогда не остывает полностью. Даже на стоянке контур тлеет на малом фоновом токе. Мы пустим обратную трубку теплообменника прямо сквозь водяной резервуар. Вода в баке будет теплой, как парное молоко, даже если вокруг волки от стужи воют. А чтобы запустить машину в мороз, достаточно бросить в горловину два ведра мерзлого снега. Тепловой сифон растопит лед за две минуты.

Дризен быстро набросал в блокноте схему рубашки бака:

— Разумно. Гравитационный термосифон без насоса. Чем холоднее на дворе, тем быстрее идет самотек теплой воды по контуру.

— Ладно, мороз победили, — прищурился Готлиб. — А грязь? Солдатик зачерпнет воды из дорожной канавы вместе с илом, конским навозом и песком. Этот песок ваши форсунки сожрет за пятьдесят верст.

— Для этого Прохор откует центробежный фильтр на впуске, — Захар постучал грифелем по столешнице. — Улитка из бронзы. Вода закручивается вихрем, тяжелая взвесь и мусор отлетают к стенкам и сбрасываются через нижний вентиль в грязевик, а в каталитическую камеру идет чистый поток. Раз в неделю механик откручивает барашек снизу и вытряхивает накопившийся песок. Все. Никаких тонких шелковых сеток, которые забиваются на первой версте.

— А управление? — подал голос Дризен. — В казенном ведомстве требуют простоты. Если посадить за баранку рядового из Тамбовской губернии, он в трех педалях запутается.

— Управление сведем к топору, — отрезал князь. — Два рычага и одна педаль. Правый рычаг — вперед, нейтраль, назад. Левый — пониженная передача для болот. Педаль в полу — подача водородной смеси в цилиндры. Нажал — летишь, отпустил — машина сама встает на тормоз за счет компрессии. Руль снабдим гидроусилителем от малого поршня, чтобы крутить тяжелые колеса мог даже безусый новобранец одним пальцем.

Старый немец помолчал, прикидывая кинематику узлов, и одобрительно крякнул:

— Хитро. Справится и дурак. Но вот главная беда, ваше сиятельство. Где мы все это брать будем, когда заказ пойдет не на две штуки, а на две сотни?

В цеху повисла тишина.

Дризен виновато потупился, а Захар обвел взглядом закопченные кирпичные стены мастерской. Готлиб наступил на самую больную мозоль всей затеи.

Сейчас они ютились в арендованном ангаре. Листовую броню везли с Путиловского, сортовой прокат ждали с Урала от Демидовых, медные трубки покупали у частников на Васильевском, а резину для бандажей доставляли через три купеческих склада из Риги. Заводской двор был проходным: через забор на Выборгской стороне мог заглянуть любой писарь из немецкого посольства или сыщик третьего отделения. Достаточно было одному поставщику взвинтить цену или задержать поставку поковок — и вся хваленая сборка вставала намертво.

— На чужом горбу в историю не въезжают, господа, — Захар медленно поднялся, подошел к мутному окну и посмотрел на черный силуэт Невы. — Закупать металл на стороне — значит ходить с протянутой рукой и кланяться каждому заводчику. А главное — секреты. Англичане за чертеж нашего водородного блока отдадут крейсер. Пруссаки за формулу катализатора подожгут весь этот квартал.

Юноша развернулся к инженерам. Взгляд его янтарных глаз стал жестким:

— Нам нужен свой завод. Полный замкнутый цикл. От руды до готового самохода с заправленным баком. Чтобы на территорию не могла залететь даже чужая ворона без высочайшего соизволения.

Дризен нервно дернул щекой, схватившись за логарифмическую линейку:

— Ваше сиятельство… Завод закрытого типа? С собственным литьем, прокатными станами, инструментальным цехом и лабораторией? Да ведь это… это чудовищные деньги! Путилов строил свои мастерские десять лет! Земля, корпуса, плотина или паровые котлы, подъездные пути…

— Считай, Карл Федорович, — Захар бросил перед ним чистый лист. — Не жмись, бери с запасом.

Штабс-капитан застрочил карандашом, бормоча под нос и прикидывая казенные расценки:

— Земля… Нужен глухой берег с глубокой водой для барж и веткой железной дороги. Скажем, за Лисьим Носом или в устье Ижоры. Десятин пятьдесят, не меньше — это тысяч сто рублей с выкупом у частных владельцев. Земляные работы, гавань, причалы — еще двести тысяч. Две мартеновские печи для собственного броневого листа и фасонного чугуна — полмиллиона. Английские карусельные и продольно-строгальные станки… хотя англичане нам их сейчас не продадут, придется заказывать копии на уральских заводах или перекупать через бельгийцев с тройной наценкой — тысяч четыреста.

Дризен поднял глаза, и в них плеснул испуг перед получившейся цифрой:

— Дальше — кузнечный цех. Два паровых молота в пятьдесят пудов, прессы для штамповки лонжеронов, цех точной механики с обеспыливанием… Плюс казармы для рабочих, больница, склады, караульные помещения, кирпичная стена в три сажени высотой с колючей лентой. Итого, ваше сиятельство… три с половиной миллиона рублей чистым золотом на первую очередь! И это без учета оборотного капитала на сырье!

— Добавь еще полтора миллиона на вторую очередь с сухими эллингами для малых полярных клиперов, — не моргнув глазом, добавил князь. — Округляем до пяти миллионов.

Готлиб поперхнулся остывшим кипятком, закашлявшись в кулак:

— Пять… миллионов? За такие деньги можно купить карликовое немецкое герцогство со всеми свиньями и баронами! Где их взять, князь? Казна выдаст субсидию только после победы на маневрах!

— Казна выдаст ровно то, что мы у нее попросим, — Захар тонко усмехнулся. — У нас в сейфах Волжско-Камского банка уже лежит двенадцать миллионов от ладожской ликвидации. Голландцы на днях докинут еще миллион золотом за право первыми поставить турбину на свой полярный флагман. Деньги есть, Готлиб. Вопрос в людях и порядке.

Княжич наклонился над столом, очертив пальцем границы воображаемой крепости:

— Режим будет военный. Никаких вольнонаемных разночинцев с революционными газетками в карманах. Набираем тульских оружейников, уральских литейщиков и флотских мастеровых в отставке. Каждому — двойной оклад серебром, казенная изба на пять комнат в заводском поселке, бесплатная лавка и пансион для детей. Но условия жесткие: бессрочный контракт на семь лет без права выезда за пределы заводской черты.

— Крепость? — тихо спросил Дризен.

— Закрытый наукоград, Карл, — поправил его Захар. — Внутри — рай для мастера, где уважают труд и платят звонкой монетой. Снаружи — ров, вода и две сотни верных казаков с карабинами и собаками по периметру. Все производство разобьем на четыре изолированных сектора.

Юноша постучал ногтем по верстаку:

— Первый цех льет броню и варит рамы. Они знают, как гнуть металл, но понятия не имеют, что будет стоять внутри. Второй цех точит шестерни и мосты. Третий собирает ходовую часть. А четвертый — святая святых, малый сборочный бокс в центре завода, куда вход будет только по именным пропускам за моей личной подписью. Там будут работать всего двенадцать человек, включая вас двоих. Только там в корпуса машин будут опускаться запечатанные маговодородные блоки с Сердцем Контракта.

— Рабочие не будут знать машину целиком, — кивнул Готлиб, оценив замысел. — Разумно. Если слесарь сбежит к немцам, он сможет нарисовать им только форму ступицы или кронштейн рессоры. А от железяки без сердца проку ноль.

— Вот именно, — Захар выпрямился, застегивая жилет. — Завтра Платон Савельевич начнет скупать земли под Сестрорецком. Там и лес, и вода, и глушь, куда столичным зевакам хода нет. Через три месяца там должны дымить первые трубы нашего литейного корпуса. Назовем предприятие просто: «Ингрийские арсеналы».

За окном цеха забрезжил холодный серый рассвет. Первые гудки соседних заводов загудели над Выборгской стороной, созывая смену на казенные фабрики.

Но здесь, в полумраке кирпичного ангара, уже родилась совсем иная сила. Сила, которая не станет просить милости у чужих королей и зависеть от заморских поставок. Русская инженерная мысль получала свой собственный, несокрушимый бастион, скованный волей и золотом древнего князя преисподней.

— Допивайте чай, господа, — Захар накинул шинель на плечи и взял трость. — Через час прибудут интенданты из штаба. Покажите им деревянную раму и напугайте цифрами прочности. Пусть генералы думают, что покупают обычный тяжелый трактор. О том, что они покупают билет в новый мир, мы сообщим им позже. По коням.

Февральский туман над Невой еще не успел рассеяться, когда к скрипучим дощатым воротам мастерских на Выборгской стороне подкатила тяжелая казенная карета с желтыми гербами Военного министерства.

Из экипажа с натужным кряхтением выбрался действительный статский советник Аполлон Аристархович Черевин — главный контролер Интендантского управления. Это был грузный, обрюзгший сановник с холеными бакенбардами, в собольей шубе поверх генеральского вицмундина и в высоких ботах, которые он брезгливо отряхивал от налипшей выборгской грязи. Следом за ним, семеня и прижимая к груди пухлую сафьяновую папку, выскочил сухопарый капитан Щегольков, чьи круглые очки в серебряной оправе моментально запотели от сырого пара.

— Господи помилуй, какая трущоба, — просипел Черевин, прижимая надушенный батистовый платок к носу, чтобы отсечь запах кислой капусты из соседнего трактира и гари от кузнечных горнов. — Щегольков, ты гляди в оба. Пятьдесят тысяч казенных ассигнаций в эту дыру ухнуло, а теперь этот молодой князь еще двести тысяч аванса требует под высочайшим соизволением. Ежели тут опять одна пьяная мазута да ржавые колеса — я лично наложу арест на все счета консорциума. Барон Дризен у меня в Петропавловке баланду хлебать будет, невзирая на ладожские подвиги его компаньона!

Едва капитан потянул на себя кованое кольцо калитки, как внутри ангара с оглушительным, пушечным треском что-то ухнуло.

Земля под ногами ревизоров явственно вздрогнула. Из узких окон под самой крышей вырвался столб сизого пара, пахнущего грозовым озоном и жженым железом. В глубине цеха завыла чудовищная сирена, а следом раздался истошный крик на ломаном русском:

— Давление в контуре за критической чертой! Готлиб, глуши продувку, иначе котлы сорвет на Невский проспект!

Черевин побелел как мел и вжался спиной в забор, а Щегольков выронил из рук пачку казенных бланков прямо в грязный снег.

Когда контролеры, стуча зубами от пережитого испуга, все же переступили порог мастерской, их взору предстала картина, достойная кисти Данте.

В полумраке кирпичного свода бесновалось пламя пяти горнов. Огромный кузнец Прохор, голый по пояс, с черным от копоти торсом, мерно опускал тяжелый молот на светящуюся белым жаром рессорную полосу, вздымая снопы слепящих искр. Возле центрального стапеля клубился пар: барон фон Дризен в кожаном фартуке и с окровавленной от недавней царапины щекой яростно крутил медный маховик аварийного стравливателя, перекрикивая свист вырывающегося газа:

— Держи третью секцию! Еще пять атмосфер — и фланец лопнет!

Посреди этого рукотворного пекла, на перевернутом ящике из-под снарядных гильз, абсолютно невозмутимо сидел Захар.

На княжиче был безупречный темный редингот, чистейшие манжеты без единого пятнышка сажи и тонкая пахитоска в холеных пальцах. Юноша не спеша стряхнул пепел в гильзу и поднял на перепуганных гостей холодный, ясный взор:

— Ба, какие гости пожаловали на передовую русской мысли! Аполлон Аристархович, капитан, проходите ближе к огню. Вы как раз вовремя: мы снимали пиковые нагрузки с экспериментального гидрорасщепителя. Металл дрожит, но русская сталь держит напор стихии.

Черевин судорожно сглотнул, прижимая шубу к бокам и опасливо поглядывая на шипящие медные трубы:

— Захар Натанович… помилуйте! Это что за светопреставление?! У вас тут бомбы начиняют или повозки строят?! Государь изволил одобрить опыты для облегчения армейской тяги, а вы устроили адскую кухню посреди жилого квартала! Я приехал ревизовать смету, а меня едва не разнесло на куски вместе с казенными предписаниями!

— Армейская тяга, дорогой Аполлон Аристархович, не делается из папье-маше и французской помады, — Захар легко поднялся на ноги, опираясь на трость, и жестом велел мастеровым убавить дутье в горнах. Грохот стих, сменившись тяжелым, утробным шипением остывающего металла. — Перед вами — рождение нового оружия империи. И если бы вы опоздали на пять минут, вы бы не увидели, как сила трехсот лошадей умещается в железном ящике размером с походный сундук.

Князь подошел к контролеру, пахнув тонким лавандовым одеколоном, и властно взял старого чиновника под локоть, увлекая его в глубину цеха к главному помосту.

Там, под тяжелым брезентовым чехлом, угадывались исполинские очертания армейского тягача «Ермак».

— Вы изволили помянуть смету, — мягко, почти ласково заговорил Захар, и в его бархатном голосе зазвучали те гипнотические нотки, от которых у любого смертного бюрократа начинали путаться мысли. — Понимаю ваше радение о казенной копейке. Сам скорблю, глядя на государственные траты. Но давайте снимем шоры, Аполлон Аристархович. О чем болит голова у Главного интендантского управления каждую весеннюю распутицу?

Черевин насупился, пытаясь вернуть сановную важность:

— О фураже голова болит, князь! О подвозе сухарей и сохранности конского состава! В прошлую кампанию треть обоза пала от сапа и бескормицы под Яссами!

— Вот! — Захар с силой ударил тростью о доски помоста, заставив ревизора вздрогнуть. — Золотые слова истинного радетеля Отечества! Лошади! Пятьсот тысяч голов армейского конского состава, Аполлон Аристархович! Каждая кляча ежедневно пожирает полпуда отборного овса и пуд сена. Перемножьте на триста дней похода. Это миллионы пудов мертвого груза! Армия половину своих повозок гонит лишь затем, чтобы везти жратву для самих же обозных кляч! А если дожди? Если тракт развезло?

Княжич резко сдернул брезент.

Перед ошеломленным сановником предстала массивная, граненая громада трехосного тягача.

Толстая броня капота отливала глубоким вороненым блеском, хищно скошенные листы защищали радиаторную решетку, а сдвоенные цельнолитые катки на толстых резиновых бандажах с тяжелыми грунтозацепами казались лапами фантастического железного чудовища, способного перешагнуть через любой ров.

— Поглядите на него, — Захар обвел рукой силуэт машины. — «Ермак». Ему не нужен овес. Ему не нужны ветеринары, лазареты для павших коней и сотни конюхов. Он не болеет сапом и не пугается разрыва шрапнели. Его топливо — обычная вода из ближайшей придорожной канавы! Одно ведро мутной жижи — и пятьдесят верст хода с двенадцатидюймовой осадной мортирой на прицепе!

Щегольков, забыв про упавшую папку, робко протянул палец в перчатке к броневому борту:

— Вода?.. Из канавы? Помилуйте, ваше сиятельство, но физические общества утверждают…

— Физические общества заседают в теплых аудиториях за казенный кошт, капитан, — холодно отрезал Захар, смерив офицера тяжелым взглядом, от которого тот испуганно отдернул руку. — А это железо куется для победы государя. Вы знаете, что готовит Пруссия? Мои осведомители в Силезии доносят: германский генеральный штаб уже переводит артиллерийские парки на железнодорожную платформу. Если завтра начнется война на западных рубежах, наши конные батареи увязнут в польских болотах на второй неделе марша! И кого государь призовет к ответу за сорванные поставки снарядов к Варшаве? Кто пойдет под трибунал за то, что русские пушки отстали от пехоты на сто верст?!

Черевин заметно побледнел. Генерал представил себе высочайший гнев в Зимнем дворце, и казенная спесь окончательно слетела с его лица, сменившись липким бюрократическим ужасом:

— Но… князь… Государственный совет требует экономии… Разрыв с пруссаками пробил брешь в бюджете…

— Именно поэтому я здесь, Аполлон Аристархович, — Захар доверительно положил руку на плечо генерала, чуть сжав пальцы так, что старик ощутил стальную силу под дорогим сукном княжеского сюртука. — Я не прошу у вас милостыни. Я предлагаю вам триумф. Завтра на высочайшем докладе у военного министра вы лично положите на стол проект перевооружения армейского тыла. Не Дризен и не я — а вы, как главный интендант, радеющий о благе армии!

Княжич наклонился к самому уху сановника, понизив голос до мягкого, вкрадчивого шепота:

— Вы только представьте: через месяц в Красном Селе, на глазах у государя и иностранных атташе, эта машина на глазах у всех выдернет из грязи трехпудовую мортиру и промчит ее мимо царской палатки со скоростью курьерского поезда. Государь спросит: «Чья заслуга? Кто поверил в русскую силу, когда малодушные прятали рубли по сундукам?» И великий князь Михаил Николаевич, который лично курирует наш завод, назовет ваше имя, Аполлон Аристархович. Белая лента ордена Святого Владимира и чин тайного советника к осенним маневрам. Разве это не стоит двухсот тысяч казенного аванса, который окупится на одном только отказе от овса за полгода?

Черевин тяжело дышал. Перед его мысленным взором уже сияли золотые шитые звезды на мундире, благосклонная улыбка монарха и завистливые физиономии коллег по Сенату. Страх перед взрывами уступил место безудержному, сладкому тщеславию.

— Вы… вы полагаете, испытания пройдут гладко? — сипло спросил генерал, отирая лоб платком. — Сбоя не случится?

— За этот агрегат я отвечаю честью дома Ингрийских и собственной головой, — твердо произнес Захар, и в его янтарных зрачках на миг полыхнуло бездонное пламя, заставившее старого чиновника окончательно капитулировать. — Дризен, подай протокол предварительных испытаний!

Барон тут же подскочил к верстаку, расстелив готовый типографский акт с гербовой печатью.

Щегольков с готовностью распахнул свою чернильницу, протягивая начальнику золотое перо. Черевин, даже не читая подробных таблиц расхода металла, размашисто, с гусарским нажимом вывел свою подпись в графе «К высочайшему утверждению и немедленной выплате авансовых сумм».

— Быть по сему, — крякнул старый сановник, возвращая перо. — Деньги в казначействе зарезервируют к полудню. Но помни, Захар Натанович: в Красном Селе мы должны поразить государя в самое сердце. Иначе нам обоим не сносить головы.

— Не извольте сомневаться, Аполлон Аристархович, — Захар склонил голову в изысканном поклоне, пряча насмешливую улыбку. — Государь увидит такое зрелище, какого не видывал ни один монарх в Европе. Готлиб, проводи господ до кареты и вели кучеру выдать штоф анисовой для сугреву.

Когда скрип колес казенного экипажа затих в морозном тумане Выборгской стороны, Дризен шумно выдохнул и без сил опустился на ящик:

— Ваше сиятельство… Святые угодники, вы из этого старого волка веревки вили! Я думал, он нас в кандалы закует за сорванный клапан!

— Волки, Карл Федорович, живут в лесу, — спокойно ответил Захар, надевая лайковые перчатки и беря трость. — А в министерствах сидят сытые домашние псы. Им нужно лишь вовремя показать кусок жирного мяса и слегка щелкнуть хлыстом по носу. Аванс наш. Зови Прохора, пусть закладывает вторую плавку для броневых плит. У нас осталось ровно три недели, чтобы превратить эту железную мечту в живой кошмар для наших врагов.

Карета генерал-губернатора уже стояла у парадного крыльца на Английской набережной, нервно перебирая копытами по мерзлому камню, когда Захар поднялся по широкой мраморной лестнице.

В просторном вестибюле царила полная неразбериха. Двое адъютантов на лету застегивали на графе Суходольском парадную андреевскую ленту, денщик полировал бархоткой серебряные шпоры, а сам Валериен Платонович, красный от волнения и собственной важности, судорожно проверял запечатанную сургучом папку с докладом.

— Захарушка! Голубчик! — генерал бросился навстречу гостю, едва не сбив с ног дежурного поручика. — Ты уж прости старика, бога ради прости! Только собрался с тобой посидеть, кофейку испить, а тут фельдъегерь из Зимнего! Государь вызывает сию минуту, лично, с глазу на глаз в малый кабинет! Дело первостепенное, по нашим кавказским делам и пограничным округам!

— Царская воля — закон для подданных, Валериен Платонович, — с мягким поклоном ответил княжич, передавая шинель подоспевшему швейцару. — Ступайте спокойно, долг службы превыше светских бесед.

— Вот за что тебя люблю, за рассудительность! — граф с чувством потряс руку юноши. — Еленушка моя с визитом у тетушки в Царском Селе до полуночи, так что дом весь твой. А в малой гостиной тебя Верочка ждет! Я ей строго-настрого наказал: напоить, обогреть, занять музыкой и пылинки с героя сдувать! Верочка у меня умница, институтка примерная, скучать не даст. А я как управлюсь у государя — пулей назад!

Суходольский нахлобучил генеральскую треуголку с плюмажем и, звеня саблей, вихрем выкатился на морозный воздух.

В малой диванной гостиной было тепло и тихо. Сквозь полузадернутые кремовые шторы лился мягкий закатный свет, отражаясь в полированном боку черного концертного рояля фабрики «Беккер».

Вера Суходольская поднялась навстречу гостю, сложив тонкие пальцы на пышном подоле платья из нежно-персикового батиста. В шестнадцать лет генеральская дочка была свежа, как бутон чайной розы: высокая, тоненькая, с густой русой косой, перехваченной бархатной лентой, и огромными серыми глазами, в которых плескался неподдельный восторг. Девушка явно провела у зеркала не один час, готовясь к этому приему.

— Князь… Захар Натанович, — Верочка присела в безукоризненном институцком реверансе, но тут же вскинула взгляд, и на щеках ее вспыхнул легкий маковый румянец. — Папенька так спешил, право, даже неловко. Прошу вас, присаживайтесь к столику. Я сама распорядилась подать кофе, как вы любите, по-восточному.

— В обществе столь прелестной хозяйки любые извинения излишни, Вера Валериевна, — Захар легко коснулся губами ее прохладных пальчиков, уловив тонкий запах цветущей сирени и молодой, горячей крови.

Юноша опустился в глубокое кресло, наблюдая за тем, как девушка хлопочет над серебряным подносом. Верочка двигалась плавно, но с трогательной торопливостью, боясь упустить малейшее желание гостя.

Она лично разлила по крошечным фарфоровым чашкам темный, дымящийся мокко, пахнущий кардамоном и жженым сахаром, а затем щедро плеснула из пузатого сливочника густых, почти желтых сливок.

— Папенька только о вас и говорит последние дни, — заговорила она, подавая чашку и присаживаясь напротив на низкую банкетку. Ее глаза сияли, а взгляд то и дело задерживался на широких плечах князя. — Все газеты исписаны вашим подвигом на Ладоге. Расскажите, Захар Натанович… вам правда не было страшно, когда кругом рушились скалы и летел этот ужасный чужой свинец?

— На войне, Верочка, бояться некогда, там голова занята расчетом, — улыбнулся Захар, пригубив крепкий настой. Сливки смягчали горечь зерен, оставляя на языке бархатное тепло. — Страх приходит потом, в тишине. А вот встретить в суровом Петербурге столь нежное участие — куда большее испытание для мужского сердца.

Девушка смутилась, потупив взор в чашку, но в уголках ее алых губ дрогнула счастливая улыбка:

— Вы шутите надо мной… Я ведь обычная барышня. Даже французские романы читаю тайком от маменьки. Зато папенька заставляет меня каждый день упражняться за инструментом. Говорит, благородная девица обязана владеть пальцами лучше полкового барабанщика.

— Так явите же милость, разочаруйте столичную скуку, — Захар отставил чашку и выразительно взглянул на открытую крышку рояля. — Служба и чертежи утомили слух. Подарите мне немного музыки.

Верочка просияла. Она легко вспорхнула с банкетки, подошла к инструменту и опустилась на круглый вертящийся табурет.

Пальцы девушки легко побежали по клавишам из слоновой кости, извлекая прозрачный, капельный перебор старинной французской мелодии Сен-Санса. Мелодия была щемящей, плавной, похожей на весенний ручей. Вера чуть запрокинула голову, прикрыла глаза и запела — чистым, чистым грудным сопрано, выговаривая французские гласные с той певучей истомой, которая выдавала скрытую чувственность:

«Mon cœur s'ouvre à ta voix,

Comme s'ouvrent les fleurs…»

«Мое сердце открывается твоему голосу, как раскрываются цветы навстречу заре…»

Захар неслышно поднялся с кресла и подошел к роялю сзади.

Его тяжелый, немигающий взгляд скользнул по обнаженным плечам девушки, по тонкой белой шее, где билась быстрая, испуганная жилка, и по шелковым локонам, выбившимся из ленты. Древнее пламя в груди князя отозвалось на эту невинную песнь жадным, хищным рыком. Верочка была хороша той чистой весенней прелестью, какую особенно сладко ломать, подчиняя собственной темной воле.

Княжич положил ладонь на лакированное дерево инструмента прямо над ее пальцами, наклоняясь так близко, что его дыхание коснулось ее виска.

Пение оборвалось на высокой ноте.

Пальцы Веры соскользнули с клавиш, издав глухой, сдавленный аккорд. Девушка замерла, боясь шелохнуться, чувствуя за спиной присутствие горячего, опасного зверя.

— У вас дивный голос, Верочка, — прошептал Захар на чистейшем парижском наречии, спускаясь губами к ее мочке уха. — Но в вашей песне слишком много робости. Цветы раскрываются не от скромности. Они раскрываются от нестерпимой жажды солнца.

— Захар… Натанович… — выдохнула она, слабо пытаясь повернуться, но его сильная рука уже легла ей на талию, властно поднимая с табурета.

Ее глаза расширились от накатившего ужаса и безумного восторга.

Князь не стал тратить время на пустые уговоры: он развернул девушку к себе, прижал спиной к черному лаку рояля и накрыл ее рот тяжелым, глубоким поцелуем. Верочка судорожно ахнула, попыталась упереться ладошками в его грудь, но стоило губам Захара сомкнуться на ее губах, как вся ее девичья воля обратилась в пепел.

Инфернальный ток, скользнувший в ее кровь, вышиб из головы институцкие правила, страх перед вернувшимся отцом и набожные маменькины поучения. Ее рот раскрылся навстречу его напору, пальцы судорожно вцепились в лацканы княжеского сюртука, а тело задрожало мелкой, горячей дрожью.

Подхватив девушку на руки, Захар шагнул к широкому бархатному дивану в глубине алькова, скрытому за тяжелыми драпировками.

Опустив обмякшую генеральскую дочку на мягкие подушки, князь склонился над ней.

Верочка плакала от стыда и желания, ее грудь под тонким батистом ходила ходуном, а щеки пылали огнем. Она ждала боли, ждала грехопадения, о котором шептались старшие подруги, но у Закарии были совсем иные замыслы. Лишать эту благородную пташку невинности прямо сейчас было бы грубой ошибкой: цельная честь генеральской дочери оставалась ценнейшим козырем для будущих семейных интриг и брачных комбинаций.

Куда слаще было растерзать ее разум запретным огнем, оставив плоть формально нетронутой.

Его пальцы ловко распустили шелковый пояс платья, взметнув легкие батистовые юбки к самой талии. Тончайшие кружевные панталоны обнажили гладкие, точеные девичьи бедра, чистые и белые, как первый снег.

Вера испуганно свела колени, сжав пальцы на обивке дивана:

— Князь… пощадите… умоляю… что вы делаете…

— Тише, глупая, — низкий, рокочущий голос Захара парализовал ее сопротивление сильнее железных оков. — Я не трону твоей чести. Но ты узнаешь, каково это — сгорать дотла.

Его широкая ладонь властно развела ее бедра в стороны, не позволяя закрыться.

Захар опустился на колени у края дивана, и его горячие губы обожгли нежную кожу на внутренней стороне ее бедра. Верочка вскрикнула, запрокинув голову и впиваясь ногтями в бархат. Он поднимался выше, покрывая поцелуями ее дрожащую плоть, лаская языком натянутые связки, обдавая жаром самый сокровенный рубеж, но не пересекая священной границы.

Его пальцы, смазанные каплей эфирного масла, двигались с дьявольской, виртуозной точностью, нащупывая трепетный бутон ее зреющей чувственности.

Вера металась по подушкам, кусая губы до крови, чтобы не закричать на весь пустой особняк. Ее тело выгибалось дугой, навстречу каждому новому прикосновению, каждый мускул звенел от чудовищного напряжения. Похоть, незнакомая и дикая, разрывала ее юное существо на куски: она хотела, чтобы он прекратил эту пытку, и одновременно умоляла его продолжать, не смея даже свести ноги.

Когда Захар накрыл ее чресла своим телом, прижимаясь тяжелой твердостью сквозь сукно панталон прямо между ее бедер и задавая ритмичный, давящий темп, разум девочки окончательно помутился.

Она забилась под ним в исступленном припадке оргазма, захлебываясь беззвучными слезами, содрогаясь всем телом от первой в жизни, сокрушительной вспышки женской разрядки. Волна наслаждения накрыла ее с головой, выжигая остатки рассудка и оставляя лишь звенящую, влажную пустоту в истощенных членах.

Захар не спеша поднялся, оправил сюртук и провел ладонью по мокрому от слез и пота лицу девушки, стирая морок боли.

Верочка лежала на диване, не в силах пошевелить даже пальцем, прижимая край платья к груди и глядя на своего мучителя расширенными, темными глазами, в которых больше не было наивности — лишь бездонная, рабская покорность перед хозяином ее плоти. Честь осталась нетронутой, но душа ее отныне принадлежала преисподней до последнего вздоха.

В прихожей внизу гулко хлопнула входная дверь и раздался знакомый бас генерала, отряхивающего снег с шинели:

— Верочка! Захар! Вы где там застряли? Государь дал добро на наши кавказские планы! Подавайте шампанского к столу!

Захар подошел к роялю, взял с подноса остывшую чашку кофе и с безмятежной улыбкой повернулся к дверям гостиной, готовый слушать августейшие новости.