Кованые ворота особняка на Миллионной закрылись за санями с глухим лязгом, отрезая морозный Петербург с его оперными страстями, перепуганными секундантами и обиженными маркграфами.
В прихожей пахло восковыми свечами, прогретым дубом и сухим теплом изразцовых печей. Швейцар сноровисто принял соболью шинель и цилиндр, а старый Карл Маврикиевич, словно и не ложившийся вовсе, уже стоял у подножия парадной лестницы в строгом черном фраке, держа наготове серебряный поднос с высоким граненым бокалом и пыльной бутылкой.
— Рейнвейн с южного склона Рейнгау, урожая пятьдесят четвертого года, ваше сиятельство, — негромко доложил дворецкий, склонив седую голову. — Декантировано полчаса назад, как раз успело надышаться. Купальня истоплена, травы заварены по вашему прошлому наказу, а в опочивальне свежее белье из голландского полотна.
— Ты читаешь мысли лучше столичных магов, Карл, — Захар взял прохладный бокал, сделал глоток и прикрыл глаза.
Вино легло на язык сухой, звенящей кислинкой с долгим привкусом кремня, белых персиков и солнца, согревавшего чужие виноградники задолго до того, как этот город осел в болотную жижу. Никакого хмеля князь, разумеется, не ощутил — адское естество перерабатывало земной алкоголь в чистую кинетику крови, но сам вкус смертных ягод радовал утонченное нэбо архивариуса.
— Ступай спать, старик, — бросил юноша, поднимаясь по мраморным ступеням. — И накажи прислуге до полудня меня не беспокоить, пусть хоть Сенат загорится синим пламенем.
Купальня встретила хозяина плотным, влажным маревом.
Огромная чаша из серпентинита до краев наполнилась крутым кипятком, над которым клубился пар с горьковатым смолистым духом можжевельника, сосновых почек и полевого донника. Захар сбросил шелковый халат и плавно опустился в зеленую каменную глубь.
Вода обожгла бы любого смертного дворянина до волдырей, но плоть Ингрийского лишь сладко отозвалась на жар. Мышцы, стянутые после театрального сквозняка и короткого фехтовального развлечения на заднем дворе, расслабились, отдавая воде накопившуюся тяжесть. Захар откинулся затылком на кожаный валик, положил локти на широкий борт и вытянул ноги.
Смертное тело все еще хранило в себе массу занятных сюрпризов.
В Инферно, среди вечного пламени, железных крепостей и серных долин, физическое бытие было монолитным и неизменным: духи высших рангов не знали мышечной усталости, не испытывали сладкой истомы в суставах и не нуждались в горячей воде, чтобы ощутить границу собственной формы. Здесь же плоть непрестанно дышала, требовала заботы, отзывалась на ласку, вино и морозный воздух сотнями мелких нервных импульсов. В этом крылась особая прелесть, ради которой многие бесы древности шли на глупые сделки, мечтая урвать хоть пару лет человеческой жизни.
Но Закария пришел сюда не за дешевым праздником плоти.
Потянувшись к низкому столику из карельской березы, Захар взял толстую папку из потемневшей телячьей кожи, скрепленную свинцовыми пломбами.
Внутри покоились разрозненные листы пергамента — древние списки, извлеченные Платоном из самых глухих тайников патриаршей ризницы в Москве и архивов Академии наук, куда даже ревизоры третьего отделения заглядывали раз в полвека. Текст был начертан четким унциалом на высокой латыни эпохи поздней империи, перемежавшейся греческими терминами и странными руническими вставками северных варваров.
Князь пригубил рейнвейн, перевернул хрупкую страницу и принялся вчитываться в пожелтевшие строки:
«…In partibus Hyperboreae, ubi terra riget aeterno gelu, fontes priscae potentiae latent sub stratis silicis et magnetis… Foedus primum non sanguine hominum, sed nexu metallorum signatum est…»
«В землях Гипербореи, где твердь скована вечным хладом, источники первозданной мощи сокрыты под пластами кремня и магнитного камня… Первый договор скреплен не кровью смертных, но связью металлов…»
Захар задумчиво усмехнулся, выпустив изо рта тонкую струйку пара.
Автор манускрипта, некий центурион Корнелий, отправленный императором Пробом к полуночным варварам за янтарем и горным льном, на удивление точно описал то, о чем нынешние профессора Дерптского университета даже не догадывались.
Римляне считали северные земли ледяной пустыней, где живут люди с песьими головами, однако Корнелий наткнулся на нечто куда более фундаментальное — древние разломы геомагнитной коры в верховьях Уральского хребта и за Енисеем. Места, где ткань смертного мира истончалась, позволяя качать чистую природную силу кубическими милями, вовсе не прибегая к жертвенным алтарям или серным заклятиям.
Княжич перелистнул еще страницу.
На полях виднелись заметки на греческом, сделанные, судя по выцветшим чернилам, византийским беглецом времен падения Царьграда. Грек описывал подземные пустоты под Новгородскими топями и некие «железные жилы», по которым некогда текли реки расплавленного небесного огня.
— Занятно… — пробормотал Захар, водя влажным пальцем по латинским строкам. — Римляне пытались связать эту силу через бронзовые зеркала и потерпели крах, потому что бронза рассеивает продольные волны. Греки искали в ней философский камень и просто сошли с ума от лучевого распада. А ведь ларчик открывался куда проще — нужен был обыкновенный триодный контур из кованой платины и направленный водородный распад.
Он захлопнул папку, отложил ее на сухое полотенце и погрузился в воду по самый подбородок, глядя в лепной свод купальни.
Перед внутренним взором князя медленно разворачивалась огромная, холодная империя.
Что представляла собой эта держава для взгляда бессмертного наблюдателя? Колоссальный сундук, набитый сокровищами, которые хозяева не умели ни открыть, ни толком посчитать.
Дворянство прожигало отцовские выкупные платежи в Париже и Баден-Бадене, споря о французских романах да фасонах фраков. Купечество копило золотые империалы в кованых сундуках под лавками, боясь пустить копейку в крупное железнодорожное дело без благословения юродивых старцев. Армия держалась на непоколебимом мужестве простого солдата и тупости интендантских генералов, полагавших конный обоз вершиной военной мысли. А во главе этого хаоса стоял государь — искренне желавший блага подданным, но запутанный придворными интригами, нехваткой казны и вечным страхом перед бунтом.
Скука.
Вот главный враг, с которым Закария сталкивался всякий раз, когда принимал человеческое обличье.
Смертные игры в золото и чины были слишком предсказуемы. Обанкротить десяток ростовщиков? Дело двух недель и трех поддельных векселей. Раздавить глупого прусского маркграфа? Трость, три шага по снегу и захват за горло — никакой интриги, чистая физиология. Соблазнить прекрасную барышню вроде Лидочки Вяземской или губернаторской дочки Верочки? Женщины тянулись к его пламени сами, готовые падать в омут запретных страстей при первом же намеке на силу и тайну.
Если продолжать в том же духе, через год-два этот город станет для него тесен, как детская колыбель. Он скупит половину домов на Морской, получит Андреевскую ленту, заведет дюжину наложниц и будет с тоской наблюдать, как очередная светская сплетня будоражит умы сенаторов.
Нет. Архивариусу бездны требовался иной масштаб.
Нужно было не просто встроиться в имперский организм, а перестроить его кровеносную систему под свой собственный ритм.
Захар сел в ванне, зачерпнул пригоршню горячей воды и выпустил сквозь пальцы. Капли засияли в полумраке крошечными рубиновыми искрами.
«Флот Краббе — это лишь первый шаг», — рассуждал юноша, прислушиваясь к мерному шуму воды в трубах.
Флот даст выход в океаны и свяжет руки британцам. Но истинная мощь России спала на суше.
Транссибирская магистраль.
О ней в Комитете министров говорили с благоговейным ужасом, как о строительстве Вавилонской башни. Двенадцать тысяч верст сквозь непроходимую тайгу, скальные хребты, вечную мерзлоту и гиблые болота. Казна таких расходов не потянет и за полвека, а если строить по старинке, на паровозах с дровяным отоплением, дорога сожрет весь сибирский лес еще до того, как рельсы дойдут до Байкала.
А что, если предложить государю иной путь?
Тяжелые монорельсовые платформы на водородных турбинах, скользящие по стальным балкам со скоростью в сотню верст в час. Никаких насыпей в болотах — эстакады на монолитных железобетонных сваях, вбитых прямо в мерзлоту. Путь от Петербурга до Владивостока за пять суток вместо полугода тряски на перекладных.
За этим потянется Сибирь.
Те самые пласты из записок римского центуриона: неограниченные залежи редкоземельных металлов, платиновые россыпи, природные геотермальные ключи Камчатки, способные запитать электричеством половину Азии.
Если связать эти богатства сетью скоростных путей дома Ингрийских, империя превратится в чудовищного промышленного колосса, перед которым вся чопорная Европа будет лишь мелкой, склочной окраиной. И во главе этой монополии будет стоять он — единственный держатель патентов, поставщик катализаторов и распорядитель казенных подрядов.
А что до двора…
Захар вспомнил дерзкий, зовущий взгляд великой княжны Марии Александровны у бронзовой решетки бельэтажа.
Царевна была хороша. В ней чувствовалась та редкая, непокорная порода, которую бессмысленно ломать через колено. Ее отец-государь наверняка грезит выдать строптивую дочь за какого-нибудь сопливого принца из Гессен-Дармштадта ради укрепления германского союза. Но после вчерашней ладожской провокации немецкие принцы в Петербурге стали персонами нон грата.
Пожалуй, великую княжну стоило прибрать к рукам. Не ради банальной похоти в будуаре — для этого хватало сговорчивых столичных львиц, — а ради окончательного слияния капитала Ингрийских с троном империи. Женщина на троне с демоническим советником за правым плечом… История знала подобные прецеденты, и всякий раз это оборачивалось грандиозными эпохами, помпезными победами и золотым веком искусств.
Князь усмехнулся, выбрался из остывающей воды и ступил на мягкий пушистый ковер.
Слуги бесшумно подали тяжелое махровое полотно. Вытершись насухо, Захар накинул свежую льняную сорочку, подвязал шелковый пояс домашних панталон и прошел в малую библиотеку, примыкавшую к спальне.
Здесь, у широкого полукруглого окна, выходившего на глухой внутренний сад, уже тлели угли в камине. На столике стоял свежий кофейник и тарелка с тонко нарезанным холодным оленьим окороком.
Захар налил себе кофе, вышел на балкон и глубоко вдохнул морозный воздух предрассветного города.
Шпили крепости слабо проступали сквозь белесый туман над Невой. Город спал, убаюканный тишиной и неведением. Ни император в Зимнем, ни министры в департаментах, ни восхищенные дамы в своих шелковых перинах даже не догадывались, какие чертежи выстраивались сейчас в голове юного героя нации.
Впереди был долгий путь. Впереди была великая стройка, передел границ, дипломатические бури и звон чистого червонного золота.
Скучать князю явно не грозило.
Захар поднял чашку с кофе навстречу первому бледному лучу солнца, блеснувшему на куполе Исаакия, и тихо, одними губами произнес:
— Ну что, матушка-Русь… Поглядим, насколько быстро ты умеешь бегать, когда тебя запрягает само Инферно.
Парадная чайная в особняке генерал-губернатора графа Суходольского на Английской набережной утопала в ленивом предвечернем уюте.
В углу басовито урчал пузатый серебряный самовар тульской фабрики Баташева, бросая круглые блики на сервиз тонкого гарднеровского фарфора. Посередине залы высился круглый стол красного дерева, застеленный тяжелой камчатной скатертью, чьи широкие края с брюссельским кружевом спускались до самого ворса бухарского ковра, наглухо укрывая пространство под столешницей.
Хозяин дома, старый граф Валериен Платонович, восседал во главе стола в расстегнутом форменном сюртуке. Генерал пребывал в благодушном расположении духа: резные слоны из подарка Ингрийского заняли почетное место в его кабинете, а ладожские вести окончательно укрепили в нем уверенность, что перед ним сидит будущая опора трона.
— Ну, каков шельмец, а? — грохотал Суходольский, щедро намазывая янтарный мед на сдобный калач. — Спас великого князя, пруссакам нос утер, да еще и в Адмиралтействе умудрился старика Краббе разморозить! Николай Карлович мне нынче депешу прислал: поет соловьем, требует твои турбины в первую линию ставить! Леночка, ты только послушай, какие орлы на русской земле вырастают, пока мы тут в Сенате пасьянсы раскидываем!
Графиня Елена Сергеевна сидела прямо напротив Захара, и тонкая фарфоровая чашка в ее пальцах едва заметно подрагивала.
На молодой генеральше красовалось строгое домашнее платье из темно-изумрудного шелка с глухим воротом, однако сквозь эту благопристойную ткань пробивалось такое пламя, что воздух между ней и княжичем казался наэлектризованным. Она не слушала мужа. Ее расширенные, почти черные зрачки скользили по рукам юноши, по спокойному изгибу его губ и смоляным кудрям с тем голодным, животным вожделением, какое оставляет на смертных женщинах печать инфернальной связи. Стоило Захару взглянуть на нее сквозь пар чая и слегка приподнять бровь, как графиня судорожно сглотнула, нервно прикусив алую нижнюю губу.
Неожиданно в дальней нише залы с резким, зудящим звоном ожил медный колокол дальнофона магической связи.
Тотчас из коридора вынырнул дежурный поручик-адъютант, вытянувшись в струнку у притолоки:
— Ваше сиятельство! Экстренный селектор из Главного штаба! Господин военный министр на прямой линии по аппарату, требуют личного доклада по кронштадтским фортам!
Суходольский шумно крякнул, сердито скомкав полотняную салфетку:
— Вот ведь язва… Ни днем покоя, ни в сумерках чаю не дадут допить! Захар, голубчик, ты уж прости старика! Обер-квартирмейстеры в штабе народ въедливый, пока все протоколы по новой артиллерии согласуем — верный час на проводе проторчу! Леночка, поухаживай за дорогим гостем! Подай ему морошкового варенья, да вели лакеям самовар подновить!
— Не беспокойтесь, Валериен Платонович, — с мягкой, безупречной улыбкой отозвался княжич, пригубив крепкий настой. — Государственная служба превыше всего. Мы с графиней найдем, чем занять эту паузу.
Едва тяжелая дубовая дверь кабинета с глухим стуком захлопнулась за широкой спиной генерала, атмосфера в комнате переменилась в одно мгновение.
Елена резко поднялась с кресла, даже не взглянув на адъютанта, закрывшего наружные створки чайной.
Шелест ее длинных юбок прозвучал в наступившей тишине сухо и жадно. Графиня не стала бросаться на шею князю или тащить его на диван у камина, где их в любую секунду мог застать вернувшийся слуга. Порочный морок, посеянный демоном в ее душе, требовал опасности, унижения и скрытого торжества прямо здесь, в пяти шагах от генеральского кабинета.
Обойдя стол, молодая женщина бесшумно скользнула на колени прямо к сапогам Захара.
Ее холеные пальцы с изумрудными перстнями торопливо приподняли тяжелый край камчатной скатерти, и графиня юркнула в темную, пахнущую кедровым лаком пустоту под столом, задернув за собой кружевное полотно.
Князь даже не шелохнулся. Он лишь откинулся на спинку резного стула, положив одну руку на скатерть рядом с чашкой чая, а вторую небрежно опустив на колено.
Под столом, в полумраке, зажатом между массивными ножками красного дерева, закипела совсем иная жизнь.
Горячие ладони Елены торопливо легли на бедра юноши, расстегивая серебряные крючки и пуговицы на плотном сукне его панталон. Она дышала тяжело, прерывисто, точно загнанная лань, обдавая обнажающуюся плоть жарким дыханием. Шелковый лиф ее платья натянулся до предела, когда графиня подалась вперед, впиваясь влажными губами в мужское естество.
Захар едва заметно прикрыл веки.
Ощущение было острым и дразнящим. Графиня брала его жадно, глубоко, с тем отчаянным женским исступлением, когда стыд начисто сгорает в огне чужой воли. Ее горячий рот двигался с выверенной, ритмичной страстью: тонкий язычок очерчивал каждый венчик, лаская натянутую, пылающую кожу, а пальцы судорожно сжимали его бедра, вдавливая ногти сквозь сукно. Она упивалась собственной капитуляцией, захлебываясь сладким грехом в темноте под бархатом, пока над ее головой звенели чайные ложечки.
В этот момент боковая дверь скрипнула, впуская молодого полового в белом фартуке с медным чайником для долива.
Захар не дрогнул ни единым мускулом. Лицо юноши оставалось безмятежным, как у мраморного сенатора в Летнем саду.
— Долей кипятку в самовар, братец, — спокойным, ленивым голосом распорядился княжич, пока под скатертью губы Елены сомкнулись у самого основания его плоти, заставляя инфернальную кровь гулко толкнуться в виски. — Да варенья земляничного захвати из буфета, что-то морошка чересчур кислит.
Половой почтительно поклонился, аккуратно снял конфорку с самовара и принялся споро переливать кипящую воду. Парень даже не догадывался, что в полуаршине от начищенных носков его сапог законная супруга первого лица губернии, задыхаясь от нехватки воздуха и стоная в сдавленное горло, исступленно ласкала чресла столичного барина.
— Сию минуту исполню, ваше сиятельство, — пробормотал слуга и, собрав пустые розетки, бесшумно выкатился за дверь.
Стоило замку щелкнуть, как ладонь Захара нырнула под скатерть.
Пальцы князя властно запутались в густых каштановых волосах женщины, срывая шпильки и прижимая ее лицо вплотную к паху. Он задал ей тяжелый, безжалостный темп, доводя генеральшу до беззвучных слез восторга: Елена судорожно глотала воздух носом, ее тело под изумрудным шелком сотрясала мелкая дрожь, пока финальная волна горячего семени не хлынула ей в рот, смывая последние крохи смертной гордыни.
Она жадно приняла всё, до единой капли, вылизав его кожу с покорностью преданной рабыни.
Спустя пару минут тяжелая скатерть шевельнулась.
Елена медленно выбралась из-под стола, поправила сбившийся подол и поднялась на ноги. Ее щеки пылали густым маковым румянцем, припухшие губы влажно блестели в полумраке, а в изумрудных глазах плескалась бездонная, рабская благодарность за подаренное безумие. Дрожащими руками она торопливо пригладила растрепавшуюся прическу у настенного зеркала и опустилась обратно в свое кресло как раз в тот миг, когда в коридоре послышались тяжелые шаги вернувшегося мужа.
Дверь распахнулась, и в чайную ввалился запыхавшийся Суходольский, утирая лысину шелковым платком:
— Уф, насилу отвязался! Извели крючкотворы штабные, все нервы вымотали! Ну что, Захар, не слишком ты тут соскучился в обществе моей скромницы? Чай-то, небось, совсем простыл?
Захар застегнул последнюю пуговицу под столом, неторопливо поднял чашку и сделал глоток, окинув зардевшуюся графиню долгим, насмешливым взглядом:
— Что вы, Валериен Платонович. Чай у графини на редкость горячий. Исключительно душевный прием, до самого донышка прогревает.
Самовар на столе продолжал дремать, мерно посвистывая носиком, пока слуга споро расставлял свежие вазочки с прозрачным вишневым вареньем и тонко нарезанным лимоном.
Графиня Елена Сергеевна сидела прямо, как натянутая струна. Ее пальцы, еще хранившие жар запретного прикосновения, нервно сжимали край батистовой салфетки, а на шее над кружевом стоячего воротничка то и дело проступали предательские алые пятна. Однако генерал-губернатор, увлеченный собственной персоной и недавним разговором с военным министерством, подобных мелочей отродясь не замечал.
Валериен Платонович с кряхтением откинулся на спинку массивного кресла, раскурил толстую гаванскую сигару и выпустил в потолок сизый клуб едкого дыма. Его одутловатое, холеное лицо с седеющими бакенбардами выражало ту непоколебимую, гранитную праведность, какая бывает лишь у сановников, ни разу в жизни не усомнившихся в собственной непогрешимости.
— Вот скажи мне, Захар Натанович, — начал граф, небрежно стряхивая пепел в серебряную пепельницу в виде медвежьей лапы, — куда катится наш благословенный свет? Ведь я нынче перед дежурством заглянул в журнал, что племянница оставила в приемной. «Современник»! Прости господи, мерзость какая! Стишки каких-то разночинцев, сопли, слезы, крестьянские лапти… А пуще всего меня с души воротит, когда бабы за перо берутся! Поэтессы! Тьфу, слово-то какое срамное выдумали, язык сломать можно!
Суходольский сердито стукнул пухлым кулаком по столу, отчего фарфоровые чашки жалобно звякнули.
— Бабе господь что заповедал? Рожать, дом блюсти, мужу в рот глядеть да молитвенник перед сном разбирать! А нынче? Каждая вторая генеральская дочка мнит себя Сафо! Сидят по будуарам в полупрозрачных пеньюарах, рифмуют «кровь» и «любовь», а потом в обмороки падают от нервических припадков! Домострой забыли, стыд растеряли! В поэзии должен быть гимн, ода державе, звон клинка, как у Державина! А эти вертихвостки своими виршами подтачивают самые основы семьи и трона! Ты со мной согласен, князь? Или ты, как вся нынешняя молодежь, тоже преклоняешься перед французскими бреднями об эмансипации?
Елена Сергеевна едва заметно вздрогнула, опустив глаза в чашку. Муж разглагольствовал о домострое и бабьем стыде с таким истовым пафосом, словно не его собственная супруга пять минут назад стояла на коленях под этой самой скатертью. Впрочем, генералу о таком неподобающем повидении супруги пока лучше не знать.
Захар неспешно отпил горячего чая, любуясь тем, как золотистый пар кружится в лучах заходящего солнца. В янтарных глазах юноши вспыхнула искра истинного, гурманского азарта: перед ним сидел идеальный образец имперского ретрограда, жаждущий подтверждения своей замшелой правоты.
Разубеждать такого дурака прямолинейными спорами было бы верхом безвкусицы. Куда слаще было взять его убогие догмы, вывернуть наизнанку и превратить в изощренное кружево чистейшей демагогии, заставив старика глядеть на себя снизу вверх, точно на античного оракула.
— Ваша проницательность, Валериен Платонович, бьет в самый корень болезни, — заговорил княжич негромко, но с тем бархатным, гипнотическим тембром, который заставлял любого слушателя затаить дыхание. — Однако смею заметить, вы судите о явлении с позиций прямодушного солдата, тогда как здесь разворачивается тончайшая баталия за умы, где рифма опаснее картечного залпа.
Генерал насупил брови, с любопытством прищурившись сквозь сигарный дым:
— Вот как? И в чем же баталия?
— В природе самого управляющего слова, граф, — Захар плавно оперся локтями о стол, сплетя пальцы в замок. — Возьмем древний Рим. Чем цезари усмиряли плебс, когда иссякал бесплатный хлеб? Трагедиями и цирком. Поэзия никогда не была безобидной забавой для скучающих девиц. Стих — это ритмический код, способный перестраивать кровообращение целой нации. Когда господин Некрасов пишет о народных страданиях, он вовсе не плачет о мужике — он внедряет в неокрепшие дворянские головы вирус вины. А виноватый дворянин, Валериен Платонович, не способен обнажить саблю при звуках бунта. Он начинает рефлексировать, каяться, искать правду в канавах и в итоге сдает полковые знамена первому попавшемуся смутьяну с типографским станком.
Суходольский даже сигару изо рта вынул, пораженный столь неожиданным поворотом мысли:
— Слышишь, Леночка? Вирус вины! Каково загнул, а?! Я ведь всегда нутром чуял: от этих стишков бунтом пахнет, а сформулировать по-ученому не мог!
— А что до дамского стихосложения, — Захар бросил мимолетный, обжигающий взгляд на графиню, отчего та судорожно сжала пальцы под столом, — то здесь кроется механизм еще более коварный. Женщина по природе своей чужда абстрактным государственным химерам. Ей нет дела до границ губерний или таможенных тарифов; ее мир — это плоть, влечение, ревность и тайная власть над мужчиной. Когда женщина берет в руки перо и начинает изливать на бумагу свои скрытые томления, она совершает акт психологической диверсии. Она легализует грех.
Князь наклонился чуть ближе к генералу, понизив голос до доверительного полушепота, в котором звенела стальная, пугающая убедительность:
— Вдумайтесь, граф. Прежде дворянская супруга знала свое строгое, благочестивое место: киот, детская, ключи от кладовых. Если в ее душе и вспыхивала запретная страсть — она давила ее молитвой или несла на исповедь в монастырь, сгорая от постыдного страха перед богом и мужем. А ныне? Прочитав модную рифмованную исповедь какой-нибудь графини Ростопчиной или мадам Павловой, она видит, что ее тайный порок — не падение, а «роковая поэзия сердца»! Ей внушают, будто уступить внезапному, дикому порыву плоти — это не предательство брачного венца, а служение высшей красоте! Поэтессы не просто рифмуют строчки, Валериен Платонович. Они дают благородным дамам индульгенцию на тайный разврат прямо под носом у благоверных супругов, облачая низменную похоть в шелковые одежды романтизма.
Елена Сергеевна побледнела так, что казалась фарфоровой статуэткой. Каждое слово Захара било по ее обнаженным нервам с чудовищной, виртуозной жестокостью. Он описывал ее собственное падение, ее пылающую покорность, выставляя все это перед ее мужем как государственную проблему, а простодушный генерал слушал эту дьявольскую проповедь и захлебывался от восторга!
— Браво! Ей-богу, браво, Захар! — взревел Суходольский, грохнув ладонью по креслу. — Золотые уста! Леночка, ты внимаешь?! Вот как мыслит истинный государственный муж! Индульгенция на разврат! Ведь именно так оно и есть! Все эти салоны с чтением стихов — форменные вертепы, где под видом элегий бабы глазами стреляют да любовников ищут!
— Но запрещать их в лоб — ошибка незрелых умов, — тут же парировал Захар, мягко перехватив инициативу и уводя мысль в совершенно иную степь. — Запретный плод лишь слаще. Если вы просто закроете журнал цензурным циркуляром, вы сделаете этих рифмоплетов мучениками. Тиражи начнут переписывать от руки в тайных кружках, а гимназистки станут прятать тетрадки под матрасами. Мудрый тактик поступает иначе.
— И как же? — генерал подался вперед всем корпусом, совершенно забыв про остывающий чай.
— Силу нужно возглавить и перенаправить в безопасное русло, — княжич лениво улыбнулся, крутя в пальцах чайную ложечку. — Не можете запретить женщинам писать — заставьте их писать о должном. Создайте высочайшую премию за лучшее поэтическое восхваление материнского долга, скромности и верности престолу. Оплачивайте оды тихим семейным радостям щедрее, чем министерские чиновники оплачивают ревизские сказки. Наводните книжные лавки благочестивыми сборниками в тисненых сафьяновых переплетах по три копейки за штуку. Когда скромность станет модной и доходной, весь этот бунтарский романтический дурман выветрится сам собой за пару сезонов. Человек мелок, Валериен Платонович. Дайте ему тщеславие, упакованное в казенный золотой ободок, и он добровольно откажется от любых иллюзий о свободе.
Суходольский смотрел на семнадцатилетнего юношу с выражением священного благоговения, смешанного с легким суеверным ужасом. Перед ним сидел не просто безусый гвардейский щегол, спасший великого князя на болоте. В речах младшего Ингрийского сквозила холодная, макиавеллиевская бездна государственного цинизма, равной которой граф не встречал даже у старых канцлеров николаевской эпохи. Этот мальчик играл понятиями морали, долга и литературы с легкостью карточного шулера, перетасовывающего крапленую колоду, и делал это так изящно, что с ним невозможно было не согласиться.
— Черт меня побери, Захар… — глухо выдохнул старый генерал, качая головой. — Тебе бы не самоходы на Выборгской стороне крутить, а в Государственном совете сидеть по правую руку от государя. Ты бы там этих либеральных пустобрехов за полчаса в бараний рог скрутил и на казенное довольствие поставил.
— Всему свое время, Валериен Платонович, — скромно потупился Захар, пряча насмешливые искры в глубине зрачков. — Пока железо куется в мастерских, слова куются в гостиных. Главное — помнить: в империи ни один вздох, ни одна строчка и ни одно женское желание не должны оставаться без должного надзора со стороны сильной руки.
Графиня Елена Сергеевна медленно подняла глаза на Захара.
В ее взгляде больше не было стыда — в нем пылал абсолютный, рабский восторг перед хищником, способным подчинять себе не только женские тела под столом, но и сам разум могущественных сановников империи. Князь преисподней держал этот дом, эту семью и этого генерала на невидимом, шелковом поводке, сплетенном из похоти, лести и безупречной демагогии.
И поводок этот с каждой минутой затягивался все крепче.