После морозного воздуха набережной и плотного табачного духа в кабинете адмирала вечерний Петербург затянул свои гранитные проспекты синим бархатом ранних сумерек.

Возвращаться на Миллионную улицу к конторским гроссбухам Захару не хотелось совершенно. Инфернальная кровь, взбудораженная утренней ковкой метеоритного железа и коньяком старого моряка, требовала не кабинетного корпения, а зрелищ и свежего ветра. Приказав Ерофею повернуть к Михайловской площади, княжич решил поглядеть, из-за чего столичная молодежь третьи сутки ломала стулья в кассах Французского театра.

В театральном разъезде творилось нечто невообразимое для чинного имперского расписания.

На подступах к парадному подъезду конная полиция с трудом сдерживала толпу восторженных студентов, офицеров в расстегнутых шинелях и эмансипированных курсисток. Причиной безумия служили гастроли скандальной труппы из Царства Польского, привезшей в столицу невиданное доселе действо — «Легенду о Белом Волке».

Варшавский композитор пан Радзишевский сотворил нечто среднее между старинной рыцарской мистерией и шальным кабацким бунтом: вместо привычных скрипок в оркестровой яме установили тяжелые гальванические лютни, медные духовые раструбы с эфирными резонаторами и зачарованные литавры, выдававшие низкий, сотрясающий внутренности бой. Афиши с опаской обещали «магическое действо с громогласным пением и алхимическими огнями».

Захар прошел мимо оцепеневших билетеров с той небрежной легкостью, какую давал мундир флигель-адъютанта и звонкий золотой полуимпериал, скользнувший в ладонь капельдинера. Ложи бенуара ломились от любопытных, воздух в зале был густым и горячим, а в воздухе явственно пахло озоном от настроенных магических зеркал рампы.

Княжич нашел свободное место на полутемном балконе бельэтажа, прислонился к бархатному парапету и с неподдельным интересом уставился на сцену.

Зрелище оказалось на диво забористым.

Никаких слащавых итальянских рулад и томных вздохов под клавесин здесь не водилось. По доскам сцены среди клубов серного дыма и сполохов зеленого колдовского огня метался хриплый седовласый актер с серебряным мечом за спиной. Пальцы музыкантов в оркестровой яме рвали толстые струны зачарованных лютен, извлекая из них тяжелый, перегруженный, почти звериный рык, напоминавший грохот паровых молотов на уральских заводах. Хор на заднем плане выводил яростную славянскую балладу о чудовищах, болотных кикиморах и цене человеческой подлости, а ритм литавр заставлял хрустальные подвески люстр мелко дрожать в такт бешеному ритму.

Захар усмехнулся, выпустив из ноздрей тонкую струйку дыма от зажженной пахитоски.

Смертные представления о нечисти всегда забавляли древнего демона своей наивной прямолинейностью. Бедные провинциальные бесы в этих легендах непременно клыкасты, покрыты чешуей и прячутся по оврагам, поджидая одиноких путников. Людям невдомек, что истинные чудовища не отращивают когти — они надевают безупречные фраки от столичных портных, подписывают векселя и пьют пятидесятилетний коньяк в компании царских министров.

Впрочем, напор музыки и первобытная дикая ярость гитарных риффов, поддержанных магическим резонансом, звучали на редкость свежо и слаженно, выбивая всю спесь из чопорного зала.

— Признайтесь, князь, вы ведь тоже надеялись увидеть здесь благочестивый водевиль про пастушек? — раздался вдруг сбоку тихий, насмешливый голос, заставивший Захара слегка повернуть голову.

В полумраке соседней закрытой ложи, отгороженной от общего балкона витой бронзовой решеткой и тяжелым алым штофом, стояла девушка.

Она стояла у самого края, опершись обнаженными локтями о бархатный поручень, и с неприкрытым восторгом наблюдала за фехтовальным боем на сцене. На незнакомке было бальное платье из темно-сапфирового шелка, крой которого выдавал руку лучших кутюрье Парижа, но на плечи была дерзко наброшена офицерская гусарская венгерка с серебряными шнурами. Светлые волосы были уложены в сложную вечернюю прическу, из которой намеренно выбивалось несколько непокорных прядей, а на тонкой шее мерцало колье с чистейшими уральскими изумрудами величиной с голубиное яйцо.

Но главным было ее лицо.

Тонкие, горделивые черты, прямой нос с едва заметной дерзкой горбинкой и огромные, васильковые глаза, смотревшие на мир с той абсолютной, врожденной властностью, какую невозможно приобрести ни за какие миллионы. Так глядели лишь те, в чьих жилах текла кровь правящей династии.

Перед ним стояла великая княжна Мария Александровна — любимая дочь государя императора, столичная бунтарка, о чьих эскападах и нежелании выходить замуж за немецких принцев шепотом сплетничали во всех курительных комнатах Дворянского собрания.

— Пастушки, ваше высочество, хороши на фарфоровых тарелках, — негромко отозвался Захар, не сделав и попытки склониться в подобострастном поклоне, лишь чуть тронув поля цилиндра. — А когда на сцене мужик с серебряным тесаком под тяжелый бой литавр объясняет упырям законы мироздания, в этом куда больше правды жизни. Хотя сам клинок бутафорский, баланс завален к острию вершка на два.

Царевна быстро повернулась к нему. Ее васильковые глаза окинули породистую фигуру юноши, темный редингот и холодное спокойствие янтарных глаз, в которых не отразилось ни тени священного трепета перед царской фамилией.

— Вы чересчур глазасты для праздного зрителя, сударь, — тонкие губы великой княжны тронула легкая, опасная улыбка. Она сделала шаг ближе к разделяющей их бронзовой решетке, обдав княжича ароматом свежих фиалок и морозного воздуха. — Большинство наших гвардейцев в партере сейчас хлопают глазами, пытаясь сообразить, прилично ли дамам слушать музыку, под которую хочется вскочить на коня и разграбить соседний трактир. А вы рассуждаете о балансе оружия. Вы ведь Захар Ингрийский, не так ли? Герой Ладоги и спаситель дядюшки Миши?

— Слава опережает мои скромные шаги, сударыня, — Захар шагнул к решетке, сокращая дистанцию между ними до расстояния вытянутой ладони. В полутьме ложи его глаза мягко блеснули медовым огнем. — Хотя дядюшка ваш вчера за картами в «Приюте Двенадцати» держался куда воинственнее, нежели этот варшавский витязь с накладной бородой.

Мария тихо, сдавленно ойкнула, прижав тонкие пальчики к губам, и звонко рассмеялась:

— Господи, вы невыносимы! Упоминать матушкины тайные клубы в присутствии великой княжны — верх дерзости! Вас за такие речи следовало бы сослать в Вятку переписывать казенные циркуляры.

— Ссылка в Вятку была бы ужасающей потерей для столичных театров, — княжич наклонился чуть вперед, поймав ее взгляд и удерживая его с гипнотической, вкрадчивой мягкостью. — Да и кто тогда станет объяснять вам тонкости полярной навигации и защищать от скуки на официальных раутах? Признайтесь, Мария Николаевна, вы ведь сбежали в этот угол бельэтажа вовсе не ради музыки. Вам просто душно среди накрахмаленных фрейлин, считающих вздохи по французскому соннику.

Великая княжна вздрогнула. В голосе молодого дворянина звучала такая откровенная, порочная проницательность, что у нее на мгновение перехватило дыхание. Ни один мужчина в империи не смел разговаривать с ней подобным тоном: ее либо заваливали фальшивыми комплиментами, либо благоговейно пятились, заикаясь от страха. А этот наглец смотрел на нее так, будто видел сквозь шелк платья каждую мысль, каждое тайное девичье желание вырваться из золотой клетки зимнедворцового этикета.

— Вы слишком много себе позволяете, князь, — прошептала она, но в голосе не было гнева — лишь шальное, обжигающее любопытство избалованной хищницы, нашедшей достойного соперника. Она оплела пальцами холодные бронзовые прутья решетки, подаваясь навстречу его дыханию. — Говорят, вы колдун. Говорят, женщины рядом с вами теряют рассудок за один вечер, а мужчины отдают заводы и карточные долги.

— Светские сплетники преувеличивают мои скромные таланты, ваше высочество, — Захар медленно протянул руку и накрыл своей горячей ладонью ее пальцы на бронзе.

Кожа царевны обожгла его сухим электрическим разрядом, но княжич не отстранился. Напротив, он пустил по ее тонким пальцам крошечный, едва уловимый импульс эфирного тепла, заставивший Марию судорожно вздохнуть. Зрачки девушки расширились, а по шее разлился нежный, пунцовый румянец.

— Рассудок теряют лишь те, кто отчаянно мечтает его потерять, — тихо, на самой грани слышимости произнес юноша, глядя прямо в глубину ее зрачков. — А истинная свобода, Мария, начинается там, где кончаются границы дозволенного чужими уставами. Если вам когда-нибудь станет совсем невмоготу дышать во дворце… дайте знать. Я покажу вам, как звучит настоящая музыка ночного города.

Мария Александровна замерла, не в силах оторвать взгляда от его лица. Ее сердце колотилось о ребра, как птица в силках, а пальцы под его ладонью дрожали от непонятного, пугающего восторга.

Идиллия длилась ровно до тех пор, пока тяжелая портьера за спиной великой княжны не шевельнулась.

Из бархатного мрака коридора неслышно выросли две исполинские фигуры. Офицеры кавалергардского полка личного конвоя государя — рослые красавцы в белоснежных колетах, сверкающих стальных кирасах и с тяжелыми палашами при бедре.

Старший из них, полковник граф Остен-Сакен, обладатель безупречно подкрученных рыжих усов и ледяного взгляда ищейки, сделал шаг вперед, властно заслоняя великую княжну широким плечом. Рука кавалергарда в белой замшевой перчатке тяжелым, красноречивым движением опустилась на массивный серебряный эфес палаша.

— Ваше императорское высочество, карета подана к западному подъезду, — отчеканил полковник скрипучим голосом служаки, не сводя тяжелого, наливающегося свинцом взгляда с Захара. — Государь император изволил ожидать к вечернему чаю. Позвольте проводить вас.

Второй офицер, молодой корнет с хищным шрамом через бровь, демонстративно шагнул к бронзовой решетке, отсекая княжича от царственной особы и всем видом показывая готовность спустить курок или выхватить клинок прямо здесь, невзирая на публику.

В воздухе повисло густое, ледяное напряжение. Малейшее неверное слово, один дерзкий жест — и дуэли на рассвете у Черной речки было бы не избежать.

Убить обоих гвардейцев прямо на месте для Закарии стоило не большего труда, чем раздавить двух навозных жуков. Но резать личную охрану государя посреди столичного театра из-за мимолетного флирта с царской дочкой было верхом тактической глупости. Игра на имперской доске требовала холодной выдержки: ссора с Зимним дворцом сейчас сломала бы грандиозную комбинацию с флотом Краббе и поставками маговодородных машин.

Захар не стал обострять.

Княжич плавно, без тени суеты или испуга убрал ладонь с решетки, сделал шаг назад и отвесил безупречный, исполненный холодного аристократического достоинства поклон:

— Спектакль и впрямь подходит к финалу, господа офицеры. А заставлять государя ждать остывающего чая — грех непростительный для верноподданных.

Мария Александровна, оправившись от минутного наваждения, гордо вскинула подбородок, бросив на полковника Остен-Сакена испепеляющий взор разгневанной самодержицы:

— Я сама знаю расписание государя, граф. Руку с палаша уберите, вы не на турецком редуте.

Она повернулась к Захару, накинула поглубже соболью опушку капюшона и едва заметно, одними кончиками губ улыбнулась ему на прощание:

— До встречи на весеннем балу в Аничковом, князь Ингрийский. Надеюсь, там музыка будет не столь оглушительной, и вы закончите свою мысль о законах свободы.

— К вашим услугам, ваше высочество, — Захар коснулся края цилиндра.

Кавалергарды, продолжая буравить юношу ненавидящими взглядами, взяли великую княжну в плотную коробочку и увели в полумрак коридора.

На сцене в этот момент грохнул финальный аккорд: зачарованные лютни взвыли на пределе мощности, барабаны выдали сокрушительную дробь, и занавес рухнул вниз под оглушительный рев рукоплещущей публики.

Захар поправил перчатки, развернулся на каблуках и не спеша зашагал к выходу через служебную лестницу. На губах князя играла тонкая, торжествующая усмешка.

Сети были раскинуты безупречно. Теперь в его руках находились не только генералы, корабли и миллионы рублей, но и внимание царской дочери, жаждущей запретного огня. Ночь обещала быть долгой, а великая шахматная партия становилась с каждой минутой все увлекательнее.

Шум оваций в зрительном зале приглушила плотная портьера. В служебном коридоре, ведущем мимо актерских уборных к каретному разъезду, воздух внезапно остыл. Белая изморозь матовой коркой затянула позолоту на карнизах. Пламя в газовых рожках сжалось, посинело и сухо затрещало под натиском внезапной стужи.

Захар даже не сбавил шага. Под лайковой перчаткой едва заметно потеплели пальцы, отзываясь на брошенный вызов.

Дорогу к кованой двери перерезала сутулая фигура.

Маркграф Готтхард фон Вальдек — отпрыск обедневшей тюрингской ветви, числившийся ротмистром в кавалергардах, — казался вырубленным из речного льда. Белоснежный вицмундир подпирал острый подбородок, пепельные волосы лежали с прусской педантичностью, а узкие губы кривились в ядовитой усмешке. В светлых глазах маркграфа стояла неприкрытая ненависть.

В столице многие знали, как фон Вальдек волочился за великой княжной Марией Александровной. Посылал в ее будуар альпийские эдельвейсы, морозил шампанское на балах щелчком пальцев, кичась редким даром холодной плазмы, и молча глотал отказы. Сейчас этот чародей стоял у двери, комкая перчатки: он видел весь разговор на балконе, заметил румянец на щеках царевны и ее пальцы у бронзовой решетки.

— Стремительный взлет для ладожского погорельца, — процедил маркграф, не уступая дороги. — Вчера вы взрывали казенные болота, князь, а нынче распускаете руки перед дочерью государя. Вы забываетесь. Дворцовый паркет скользок, на нем легко свернуть шею от глупой спеси.

Захар остановился и оперся о набалдашник трости. Взгляд князя сочился спокойной насмешкой.

— Скользкий паркет пугает тех, у кого колени дрожат от чужих отказов, господин маркграф. А что до ее высочества… Смените цветочную лавку. Мария Александровна на днях жаловалась за чаем, что от ваших перемороженных букетов у нее болит голова, а от вашей кислой мины скисает крымский мускат.

Лицо фон Вальдека посинело. Вокруг его плеч заструился призрачный синий ореол. Каменные плиты под сапогами подернулись колючим инеем.

— Щенок, — выдохнул офицер, подавшись вперед. — Думаешь, флигель-адъютантский вензель спасет шкуру? Ты оскорбил дворянина и полез туда, куда псам ходу нет. Снимай перчатку, если носишь дворянскую фамилию.

— Зачем портить хороший шов о чужую глупость? — Захар склонил голову. В зрачках плеснуло медовое пламя, отчего морозное марево немца испуганно дернулось. — Жаждете сатисфакции, Готтхард? Какая трогательная ревность. Уделю вам пять минут, пока кучер не застудил коней.

Из темной ниши за спиной маркграфа бесшумно вынырнули двое военных.

Оба из остзейцев — барон Корф и штабс-ротмистр фон дер Пален, приходившийся родичем битому Захаром бреттеру. Офицеры держались угрюмо, предвкушая скорую расправу.

— На заднем дворе, за сараями, — отрезал фон дер Пален, тронув скрытый под шинелью эфес. — Там тупик, снег утоптан, посторонних нет. Клинки и магия без ограничений. До первой крови или пока один не упадет. Согласны, князь?

— Ведите, — махнул тростью Захар. — Только шагайте бодрее. Мороз крепчает, а зябнуть ради чужой драмы мне лень.

Задний двор театра зажали глухая кирпичная стена соседнего дома и дощатые конюшни. Сюда не добивал свет уличных фонарей, лишь мутная луна слабо серебрила истоптанный сугроб.

Маркграф скинул шинель на руки Корфу, оставшись в тонком суконном колете.

В руке офицера блеснула граненая рапира с витой толедской корзиной. Стоило фон Вальдеку ступить на середину площадки, как по клинку с сухим треском побежали ветвистые молнии белесой плазмы. Вокруг чародея соткались граненые ледяные иглы, замершие в воздухе, а сам немец казался ожившей хрустальной статуей.

— Оружие к бою, князь, — бросил Вальдек, рассекая воздух и оставляя светящийся лазурный след. — Или ваша ладожская магия работает только в сенатских отчетах?

Захар даже не расстегнул редингот. Спокойно отдал цилиндр и шарф опешившему фон дер Палену, оставшись с дубовой тростью в правой руке.

— Оружие при мне. Начинайте, пока окончательно не околели.

Фон дер Пален с недоумением оглядел палку княжича, но махнул рукой:

— К бою, господа!

Маркграф ринулся вперед с отточенной армейской свирепостью.

Взмах рапиры — и три ледяных копья с визгом сорвались в полет, метя в горло Захару. Низом по брусчатке пошла волна морозной плазмы, круша камень. Сам Вальдек скользнул следом, целя сияющим острием прямо под ребра соперника.

Секунданты замерли, ожидая, что юношу разорвет на части.

Захар не стал выставлять щитов.

Князь лишь качнул корпусом, пропуская первое копье в дюйме от виска. Трость в руке крутанулась: набалдашник легко сбил второй снаряд, отчего ледяной конус отлетел в сторону и с треском раскрошил кирпичную стену. Стелющийся по земле холод просто растаял у сапог Ингрийского, превратившись в безвредный пар.

Выпад маркграфа рассек пустоту.

Захар ушел с линии атаки смазанным, неуловимым движением. Серебряный набалдашник с костяным звоном опустился на клинок рапиры сверху, впечатав лезвие в наст.

— Локоть заваливаете, любезный Готтхард, — прошептал Захар у самого уха опешившего офицера. — В вас слишком много геометрии и совсем нет фантазии. В Берлине вас учили фехтовать с манекенами?

Маркграф зарычал от бешенства.

Отпрянув, кавалергард вскинул левую ладонь, формируя тяжелый диск из черного зеркального льда с острыми зубьями по кромке. Плазма взвыла, закручивая вихрь:

— Сдохни!

Шквал черного льда сорвался с пальцев, стремясь перемолоть врага.

Захар шагнул навстречу удару и просто выставил раскрытую ладонь.

Воздух перед ним отвердел, обратившись в монолитную плиту из чистого эфира. Снаряды маркграфа с колокольным звоном разбились о невидимую грань, осыпавшись безвредным хрусталем. Ни соринки не упало на сукно княжеского редингота.

Прежде чем фон Вальдек успел перехватить рапиру, Захар оказался вплотную.

Трость сбила клинок в сугроб, а жесткая ладонь князя намертво сомкнулась на горле офицера, вздернув его над землей, как нашкодившего щенка.

Ледяной покров немца лопнул, осыпавшись скорлупой.

Вальдек захрипел, его ноги заболтались в воздухе, а пальцы впились в запястье князя. Рука Захара держала хватку гранитной набережной.

Князь наклонился к самому лицу врага.

Морок человеческого облика спал — только для фон Вальдека. Маркграф заглянул в глаза противника и онемел от животного ужаса.

Там, за маской холеного щеголя, плескалась древняя бездна из горящей серы и ледяного презрения владыки преисподней. Воздух задрожал от давления, в белках глаз немца лопнули сосуды, а из ноздри потекла тонкая струйка крови.

— Слушай сюда, ледяной червь, — вкрадчиво заговорил князь на чистом верхненемецком наречии, впечатывая слова в чужой рассудок. — Еще раз увижу твою кислую мину рядом с великой княжной… Еще раз вякнешь в мою сторону — дуэлей не будет. Вырву твое ледяное ядро через глотку, сожгу кости, а прах высыплю в помойную канаву на Васильевском. Уяснил?

Вальдек, раздавленный первобытным страхом, мелко закивал, давясь хрипом.

Захар разжал пальцы.

Маркграф кульком рухнул в снег, судорожно кашляя и боясь поднять глаза. Его спесь и лоск испарились без следа.

Секунданты застыли у забора, боясь вздохнуть. Фон дер Пален держал цилиндр Захара обеими руками, словно фарфоровую вазу.

Князь не спеша подошел, забрал вещи, поправил манжеты и водрузил цилиндр на смоляные кудри. Затем вынул из жилета золотой империал и небрежно щелкнул пальцами, послав монету в грудь барона Корфа.

— На примочки вашему командиру, господа. И напоите маркграфа сбитнем. От внезапной простуды — надежное средство.

Не оглядываясь, Захар толкнул скрипучую калитку и вышел к саням.

У чугунной тумбы вороные кони шумно пускали пар в морозный воздух. Ерофей привычно распахнул медвежью полость:

— Домой, ваше сиятельство?

Захар легко скользнул на кожаное сиденье и глубоко вдохнул. Разминка вышла славной, кровь бурлила, а впереди сиял огнями ночной Петербург.

— На Миллионную, Ерофей. И скажи Карлу открыть рейнвейн. Ночь только начинается.