Легкие городские сани на узких стальных полозьях мягко выскользнули из-под кованой арки особняка на Миллионной и, взметнув сухую снежную пыль, покатили в сторону Дворцовой набережной.

После подземного пекла, где гудел тигель и плавился метеоритный металл, морозный столичный воздух казался на удивление сладким, почти хрустальным на вкус. Захар откинулся на спинку сиденья, застеленного тяжелой медвежьей полостью, и глубоко вздохнул, подставляя лицо легкому балтийскому ветру.

Ерофей на облучке ловко шевелил вожжами, прикрикивая на ямских зевак басовитым, хозяйским окриком. Пара вороных орловских рысаков шла ровной, размашистой рысью, их лоснящиеся крупы мерно ходили под синей суконной попоной, а от широких конских ноздрей с каждым выдохом в морозное марево срывались два белых клубящихся факела.

Петербург лежал перед княжичем во всем своем ослепительном, строгом великолепии.

Утреннее солнце, поднявшееся над гранитными набережными, заливало косыми золотыми лучами застывшую под толстым льдом Неву. Река превратилась в широченный проспект, по которому сновали легкие финские розвальни, а ближе к стрелке Васильевского острова уже собиралась пестрая толпа вокруг ледяных дорожек: столичные франты на коньках кружили вокруг барышень в лисьих муфточках, и звонкий смех долетал до самого берега сквозь глухой скрип полозьев.

На противоположной стороне вздымалась Петропавловская крепость. Ее золотая игла пронзала бледно-бирюзовое зимнее небо с дерзкой, бескомпромиссной прямотой, отражая солнце с такой нестерпимой яркостью, что смертный глаз слезился от одного беглого взгляда.

Захар усмехнулся, поправив соболий воротник шинели.

В этом северном городе, возведенном на костях и гиблых мхах по прихоти безумного царя-плотника, дремала понятная демону порода. Здесь не было византийской сонной лени или рыхлой купеческой патриархальности древней Москвы. Петербург дышал железом, сырым гранитом, пушечной гарью и неприкрытой волей к господству. Люди вбили в эту топь миллионы лиственничных свай, связали стихию чугунными решетками и воздвигли фасады, равных которым не сыскалось бы во всей Европе.

Сани обогнули громаду Зимнего дворца, выкатывая на открытый простор набережной.

Справа открывался вид на Адмиралтейство с его летящим над крышами золотым фрегатом на шпиле, а слева белели монументальные колонны Сената, у подножия которых бронзовый Всадник топтал растоптанную змею, вздыбив коня над обледенелым финским валуном.

Княжич скользил взглядом по классическим портикам и строгим карнизам, и мысли его текли с той неторопливой, кристальной ясностью, какая приходит лишь после идеально рассчитанного гамбита.

Встреча с вице-адмиралом Краббе обещала стать истинным наслаждением для тонкого знатока человеческих слабостей.

Многие бестолковые младшие бесы, дорвавшись до смертных чиновников, совершали одну и ту же грубую, ярмарочную ошибку: они немедленно требовали душу. Пытались подсунуть пергамент с кровью, грозили вечными муками или предлагали мешки с золотом за посмертную верность. Какая дикая, пошлая архаика, пригодная разве что для немецких народных сказок про Фауста!

Захару даром не сдалась душа старого балтийского моряка.

Что с ней прикажете делать в канцеляриях Седьмого круга? Поставить в пыльный хрустальный флакон на полку среди миллионов таких же серых, покрытых плесенью мелких грехов и служебных подлостей? Скука смертная. Забирать душу — значит лишать человека страсти, делать его вялым, покорным болваном, лишенным той искры алчности и гордости, которая двигает мировую историю.

Куда изящнее оставить человеку его бессмертную душу в неприкосновенности.

Пусть господин обер-интендант каждое воскресенье чинно отстаивает обедню в Морском соборе, истово крестится на образа, жертвует серебро на приюты для сирот погибших матросов и гордится безупречной репутацией слуги государева. Пусть его грудь ломится от георгиевских крестов и аннинских лент. Ведь для того, чтобы держать весь Балтийский флот за горло железной хваткой, вовсе не нужно посягать на церковные таинства. Достаточно положить перед адмиралом казенный контракт на поставку силовых установок, составленный Платоном Савельевичем по всем параграфам Свода законов Российской Империи.

Положение морского ведомства было аховым, и Захар знал об этом лучше любого министра.

После ладожской трагедии и дипломатического разрыва с Пруссией силезский уголь приказал долго жить. Британские судовладельцы, почуяв беду союзника, мгновенно взвинтили цены на лучший кардиффский антрацит до небес, требуя оплаты исключительно золотом в Лондоне. В Кронштадте и Ревеле броненосцы и фрегаты стояли у пирсов с пустыми угольными ямами, превращаясь в неподвижные железные мишени. Еще месяц — и на Балтике вскроются реки, начнется весенняя кампания, а государю придется докладывать, что флот не способен выйти на рейд без разрешения лондонских банкиров.

И тут на пороге Адмиралтейства появляется светлейший князь Ингрийский.

Не вымогатель, не чужак, а признанный герой Отечества, спасший великого князя. В руках у юноши — спасение короны: судовые турбины «Левиафан» и носовые клинья «Северный серп». Машины, работающие на обычной соленой воде, не требующие ни единого куска угля, удваивающие скорость хода и превращающие русские корабли в неуязвимых владык полярных морей.

Адмирал Краббе подпишет бумаги со слезами облегчения на глазах. Он самолично побежит в Зимний дворец с докладом о «русском техническом чуде», он выбьет для завода на Выборгской стороне высший казенный статус и миллионные авансы.

И старый моряк даже не заметит, как наденет на флот тончайшую золотую узду.

Ведь турбины нельзя вскрывать под страхом мгновенного уничтожения, ремонтировать их имеют право лишь мастера синдиката, а топливный картридж требует замены в доках Ингрийских каждые полгода. Один росчерк пера — и вся морская мощь полушария становится заложницей воли одного-единственного дома. Зачем отбирать душу, когда можно владеть целой армадой броненосцев, не сделав ни единого выстрела?

— Придержи коней, Ерофей, — негромко бросил Захар, когда сани поравнялись с чугунной решеткой Адмиралтейского бульвара.

Полозья с мягким шелестом замерли у парадного подъезда с белыми колоннами. Двое матросов гвардейского флотского экипажа в каракулевых шапках и с карабинами у плеча вытянулись во фрунт при виде княжеского герба на дверцах саней.

Швейцар в расшитой золотыми якорями ливрее уже сбегал вниз по широким гранитным ступеням, торопливо распахивая тяжелые дубовые двери с медными ручками в виде дельфинов.

Захар легко поднялся с сиденья, поправил манжеты темно-серого редингота и натянул лайковые перчатки. Взгляд его янтарных глаз, скользнувший по золотому кораблику на шпиле, вспыхнул предвкушением превосходной игры.

Сводчатые галереи Главного Адмиралтейства пахли не казенным сукном и сургучом, как прочие столичные департаменты, а сушеной дубовой стружкой, смоленым канатом, мастикой для корабельных моделей и крепким голландским табаком. Здесь гуляло гулкое эхо шагов морских офицеров, чьи золоченые эполеты и кортики позвякивали в такт размашистой поступи людей, привыкших держать равновесие на качающейся палубе, а не шаркать туфлями по паркетам Зимнего.

Захар не стал дожидаться, пока адмиралтейские писаря занесут его имя в пухлую книгу для посетителей.

Оставив шинель на попечение ошалевшего от княжеской щедрости швейцара, юноша не спеша проследовал в знаменитую Модель-камеру — гигантский двухсветный зал, где под стеклянными колпаками дремали точные копии всех кораблей русского флота, от петровского ботика до стопушечных винтовых гигантов. Княжич знал расписание флотского начальства до минуты: ровно в одиннадцать пополудни вице-адмирал Николай Карлович Краббе имел обыкновение совершать моцион из своего министерского кабинета к чертежным столам цейхгауза, где самолично проверял чертежи новых паровых катеров.

Старый морской волк, чья грудь в расстегнутом сюртуке была живописно украшена орденами Святого Владимира и Георгиевским крестом за былые баталии, как раз стоял возле огромной модели фрегата «Аскольд».

Краббе яростно распекал несчастного капитан-лейтенанта из кораблестроительного комитета, тыча узловатым, прокопченным трубкой пальцем в медную обшивку киля:

— Вы мне что подсовываете, милостивый государь?! Вы мне угольные ямы на полтораста пудов урезали ради кают-компании?! На чем фрегат из Кронштадта в Свеаборг пойдет, на персидских молитвах ваших кузин?! Англичанин кардиффский уголь по тридцать целковых за тонну дерет, пруссак поставки перекрыл, а вы бархатные диваны в трюме гоните! Душегубы чернильные, вас бы на месяц в кочегарку к топкам, мигом бы всю дурь из башки выбило!

— Осмелюсь заметить, ваше превосходительство, — раздался из-за спины адмирала спокойный, бархатный голос, в котором звенела такая уверенная, благородная небрежность, что Краббе оссекся на полуслове и круто развернулся на каблуках. — Ежели увеличить угол наклона дейдвудной трубы всего на полградуса и сместить паровую машину к миделю, ямы можно вовсе не трогать, а осадку судна уменьшить на добрых девять дюймов. И тогда фрегат пойдет по мелководью Финского залива даже при осеннем сгоне воды.

Адмирал насупил седые кустистые брови, вперив в незваного советчика колючий, выцветший на океанских ветрах взгляд:

— Это кто еще тут гидродинамику разводит без доклада? Вы из вольноопределяющихся, молодой человек, или из адъютантов его высочества? Что-то я вашей физиономии на каспийских верфях не припомню.

Захар с безупречной, ленивой грацией склонил голову, опершись на трость:

— Князь Захар Ингрийский, ваше превосходительство. А на Каспии я не бывал, признаться, предпочитаю наблюдать стихии в их первозданной дикости. Но расчеты профессора Эйлера и чертежи английских винтов Джона Петтита изучал на досуге со всем тщанием, какое подобает дворянину, радеющему за морские рубежи.

Краббе моргнул. Сердитые морщины вокруг его рта дрогнули, а глаза расширились:

— Ингрийский?.. Тот самый Захар Натанович, что прусскую мину на Ладоге плечом от Михаила Николаевича отвел?

— Грешен, Николай Карлович, — юноша широко, обезоруживающе улыбнулся, и в глубине его зрачков на долю секунды дрогнула янтарная искра, пославшая в сторону старого моряка волну глубокого, умиротворяющего тепла. — Пришлось слегка помять сукно сюртука, дабы августейшая спина осталась в целости. Но право слово, стоять посреди сквозняков коридора и обсуждать дифферент винтовых судов — преступление перед хорошим табаком.

Адмирал окинул княжича долгим, цепким взглядом с головы до пят. Вместо спесивого столичного щеголя, выпрашивающего синекуру, он увидел статного, породистого юношу, в чьем взгляде читались спокойная мужская сила, острый ум и то неуловимое уважение к флотской косточке, которое невозможно подделать за деньги.

— Черт меня дери… — крякнул Краббе, хлопнув себя по бедру и махнув рукой перепуганному капитан-лейтенанту. — Ступай с глаз моих, братец, перечерчивай шпангоуты! А вы, Захар Натанович… идемте-ка ко мне. Ей-богу, на кой ляд нам эти пыльные модели, коли ко мне в гости пожаловал главный возмутитель столичного спокойствия!

Министерский кабинет вице-адмирала разительно отличался от чопорных приемных Зимнего дворца.

Здесь не было позолоты и тонконогих французских стульев. Просторную залу с высоким сводом украшали карты морских театров от Балтики до Тихого океана, тяжелые шкафы из карельской березы ломились от навигационных атласов, а на бронзовом кронштейне у окна мерно тикал массивный морской хронометр английской работы Гаррисона. Воздух был пропитан запахом махорки, сухой лаванды и соленого балтийского ветра, пробивавшегося сквозь приоткрытую форточку.

Спустя полчаса от служебной дистанции не осталось и следа.

Демонический шарм Закарии работал тоньше самого изысканного яда: княжич не льстил и не заискивал, но сама аура юноши незаметно разглаживала застарелые душевные узлы старого служаки. В присутствии Захара адмирал чувствовал себя не загнанным бюрократом, отбивающимся от казенных ревизий, а молодым, полным сил капитаном на капитанском мостике в окружении надежного и понимающего соратника.

На круглом низком столике перед зажженным камином уже стояла распечатанная граненая бутыль пятидесятилетнего дербентского коньяка — темного, густого, пахнущего дубовой бочкой, инжиром и южным солнцем.

Краббе, сбросивший тяжелый мундир и оставшийся в суконном жилете, с наслаждением пригубил пузатый бокал, шумно выдохнул сквозь подстриженные усы и покачал седой головой:

— Вот за что я ненавижу этот проклятый гранит, Захар! Полгода слякоть, полгода сырой лед, чиновники в департаментах друг другу подметки рвут ради крестиков в петлицах, а в Сенате каждое ведро угля утверждают через три комиссии! Государь требует держать Балтику на замке, а чем ее держать?! У англичан броненосцы паром дымят вовсю, а у меня половина эскадры к стенке привязана, потому что угольные ямы пусты!

— Англичане народ хитрый, Николай Карлович, — Захар неторопливо крутил в пальцах бокал, любуясь янтарными каплями, стекавшими по стеклу. — Они вам сегодня продадут кардиффский уголь по двойной цене, а завтра перекроют Зунд, и флот останется без движения. Зависимость от чужого топлива — это не флот, это декорация для высочайших смотров.

— Золотые слова! Истинно золотые! — адмирал стукнул дном бокала о стол, расплескав каплю коньяка. — Я государю трижды докладную подавал: стройте свои рудники, тяните рельсы на Донбасс! Так ведь пока бюрократы раскачаются — англичанин весь мир под свой паровой сапог сомнет!

Захар слегка улыбнулся, сделав глоток:

— Женщины в столице тоже нынче мыслят исключительно английскими фасонами. Вчера на рауте у графини Суходольской молодые барышни только и щебетали, что про шелковые корсеты из Лондона да парижские кружева. Никакого понятия о державной пользе. Им подавай гусар на балу да блеск бриллиантов, а спроси, сколько футов осадки у клипера — хлопнутся в обморок от неприличия.

Краббе громко, раскатисто захохотал, откинувшись на спинку кресла:

— Ох, язви их в душу, этих столичных матрон! Была б моя воля, я б этих щеголих разок на ночной шторм в Финский залив вывез, чтоб юбки по ветру полетали! Помню, в молодости в Николаеве… эх, какие там были казачки! Кровь с молоком, стан точеный, на коня без седла прыгает, а в глазах — огонь, какого у здешних бледных фрейлин и под микроскопом не сыщешь!

Упоминание юга отозвалось в глазах старого моряка особой, щемящей теплотой.

Адмирал помолчал, задумчиво разглядывая пляшущие угли в камине, и лицо его, изборожденное глубокими морщинами, вдруг словно потеряло добрый десяток лет. Захар уловил это движение души мгновенно: демон читал глубоко запрятанные смертные мечты легче, чем раскрытую гроссбухскую книгу.

— А ведь душа-то там осталась, Захар Натанович, — негромко, с непривычной для грозного начальника грустью произнес Краббе, покручивая бокал. — На Черном море. Под Севастополем, в Синопской бухте, на кавказских берегах… Сколько мы там крови пролили, сколько друзей на дне морском оставили. А политика государя нынче… ох, грех роптать, да сердце кровью обливается.

— Вы про Кавказскую линию? — вкрадчиво подсказал княжич.

— И про нее тоже, — вздохнул моряк, наливая еще по капле. — Замирили горцев, спору нет, Шамиля пленили, навязали мир штыком. А флот наш черноморский по Парижскому тракту заперт, разоружен, унижен! Нам запрещено иметь военные корабли на Черном море! Россия — великая держава, а в собственной южной колыбели сидит как побитая собака без зубов! Я на Кавказе каждую бухту знаю, от Анапы до Батума. Там ведь воздух совсем иной, Захар. Там море пахнет йодом, сосной и свободой. Горы прямо в воду обрываются, волна лазурная, чистая, как слеза праведника…

Старик закрыл глаза, словно воочию видя далекий южный берег:

— Мечта у меня есть, княжич. Смеяться будешь над старым дураком, а я тебе как на духу скажу. Осточертели мне эти министерские коридоры. Осточертели кляузы, сенатские ревизоры и вечный столичный насморк. Вот выбью у государя отставку через пару лет — и уеду к чертовой матери на Черное море. Где-нибудь под Судаком или у Новороссийска куплю клочок земли на склоне, построю белый домик с черепичной крышей и верандой прямо над обрывом.

Краббе подался вперед, и голос его зазвучал с тихой, истовой страстью:

— Разведу свой виноградник. Не эти кислые северные ягоды, а настоящий мускат, изабеллу, саперави! Лично буду лозу подвязывать, лично каждую гроздь от росы протирать. Поставлю дубовые прессы, вырою погреб в скале, где круглый год ровная прохлада… Знаешь, какое вино можно делать на кавказском склоне, если в него душу вложить? Французы со своим бордо от зависти лопнут! Буду сидеть на закате в полотняных штанах, слушать шум прибоя, пить собственное рубиновое вино из глиняной кружки и знать, что отдал долг Отечеству сполна. Больше мне от этой жизни ни гроша не надобно.

Захар слушал его, не перебивая, и на красивом, бледном лице юноши играла мягкая, сочувственная улыбка.

Князь преисподней видел эту картину во всех красках: старый, уставший воин, заслуживший свой покой под лучами щедрого солнца, среди сладких виноградных лоз и соленого морского ветра. В этой мечте не было жадности к чинам или казенным миллионам — лишь чистая, человеческая тоска по теплу и свету. И именно за эту струну Захар собирался зацепить адмирала так крепко, как не связал бы ни один золотой канат.

— Это прекрасная мечта, Николай Карлович, — тихо, но с глубокой вескостью произнес юноша. — Истинно царская мечта. Человек, проведший жизнь среди штормов и пушечного дыма, имеет право пить собственное солнце на склоне лет. И я вам обещаю: настанет день, и вы будете пить этот мускат на своей террасе. А мимо вашего берега будут проходить русские броненосцы под Андреевским флагом, салютуя своему адмиралу залпами из всех орудий.

Краббе горько усмехнулся:

— Твоими бы устами, Захар… Да только на чем этим броненосцам мимо ходить? Паровой флот без угля мертв, а Парижский трактат еще никто не отменял.

Вот он. Момент, ради которого Захар проехал через весь морозный Петербург.

Княжич неторопливо полез во внутренний карман дорожного редингота и извлек на свет небольшой, запечатанный сургучом пакет из плотной пергаментной бумаги с золотым гербом дома Ингрийских.

— Парижский трактат, ваше превосходительство — это клочок бумаги, который сгорит в первой же дипломатической печи, как только у нас появится сила, способная диктовать условия, — Захар небрежно опустил пакет на стол между бокалами. — А что до угля… Забудьте про уголь, Николай Карлович. Уголь остался в девятнадцатом веке для паровозов и чухонских кузниц.

Адмирал нахмурился, глядя на сургучную печать:

— Это что такое?

— Это проект силовой судовой турбины замкнутого цикла «Левиафан» и полярного расщепителя льда «Северный серп», — Захар откинулся на спинку кресла, и в его янтарных глазах полыхнуло ледяное, триумфальное пламя. — Двигатель, которому не нужны угольные ямы. Которому не нужны кочегары. Он работает на забортной воде, выдавая крутящий момент втрое выше лучшей британской паровой машины. Он помещается в трюме малого корвета и способен гнать броненосец сквозь шторм со скоростью в двадцать пять узлов неделями напролет без единой дозаправки.

Краббе замер с полуоткрытым ртом. Его рука, державшая бокал, мелко дрогнула:

— Вода?.. Вместо угля? Захар… ты в своем уме? Это же… это же противоречит всем законам физики!

— Законы физики, адмирал, пишут профессора в тихих кабинетах, а историю творят те, кто умеет повелевать скрытыми стихиями, — мягко усмехнулся княжич, пододвигая пакет ближе к моряку. — Мой синдикат готов построить и передать Морскому министерству первый опытный корвет на этом ходу к началу весенней навигации. За наш счет. Без единого казенного рубля аванса. Вы лично выведете его на кронштадтский рейд и увидите все своими глазами.

Адмирал дрожащими пальцами сломал сургуч, развернул чертежи и впился глазами в четкие линии турбинных лопаток и рунических каталитических контуров. Профессиональный взгляд моряка моментально уловил чудовищную, революционную мощь агрегата. Если этот механизм действительно работал так, как было указано в сопроводительных таблицах… Российский флот становился абсолютным, неуязвимым гегемоном не только на Балтике, но и на просторах всех океанов планеты.

— Господи Исусе… — прошептал Краббе, поднимая на Захара полные благоговейного ужаса глаза. — Если это правда… мы разорвем Парижский трактат в клочья до первых осенних штормов. Мы вернемся в Севастополь хозяевами!

— Мы вернемся везде, куда пожелает государь, — Захар поднял свой бокал и протянул его адмиралу, салютуя чистым янтарным пламенем коньяка. — А вы, Николай Карлович, получите свой виноградник под Судаком. И дом Ингрийских лично позаботится о том, чтобы земля эта была лучшей на всем черноморском побережье. Ну что, адмирал… ударим по рукам за русское море?

Краббе тяжело, судорожно сглотнул, крепко сжал протянутую ладонь юноши железной флотской хваткой и звонко ударил своим бокалом о хрусталь князя:

— По рукам, Захар Натанович! Клянусь Андреевским флагом — по рукам!