За Сампсониевским мостом утренняя Выборгская сторона гудела совершенно на иной лад, нежели сутки назад.

В ангаре механического заведения барона фон Дризена больше не пахло кислой безнадежностью, дешевой кабацкой сивухой и застарелым отчаянием. Золотой чек Ингрийского сотворил с людьми метаморфозу куда более стремительную, чем иная церковная проповедь: рабочим до копейки выплатили жалованье за три месяца, на заводской двор въехали пять ломовых подвод с отборным сортовым прокатом Демидовских заводов, а в кирпичных печах жарко гудел березовый сушняк, выгоняя сырую невскую промозглость.

Сам Карл Федорович фон Дризен, чисто выбритый до синевы, в накрахмаленной манишке и суконном путейском сюртуке, расхаживал между верстаками с деревянной логарифмической линейкой наперевес. Глаза штабс-капитана лихорадочно блестели от двух бессонных ночей, но в осанке сквозила пружинистая, хищная энергия изобретателя, которому распахнули двери в неизведанное.

Рядом старый мастер Готлиб и двое чертежников споро скоблили медные линейки, расстилая по исполинскому трехсаженному столу рулоны плотной полотняной кальки.

Когда скрипнула входная дверь и в цех вошел Захар, сопровождаемый лишь сухим стуком трости, вся работа замерла сама собой.

На княжиче был дорожный редингот от Иеронима Карловича — плотный, матовый, оттенка предгрозового балтийского неба, в петлице поблескивала платиновая булавка, а на губах блуждала та спокойная, всезнающая усмешка, перед которой пасовали и столичные министры, и сенатские крючкотворы.

— Господин штабс-капитан, мастера, — Захар небрежно коснулся полей цилиндра, сбрасывая перчатки прямо на услужливо подставленный табурет. — Погляжу, погребальные настроения выветрились вместе с обломками старого котла. Как успехи с металлом?

— Ваше сиятельство! — Дризен бросился навстречу, сдержанно, но крепко пожимая руку князя. — Раскурочили старую платформу до последнего болта! Раму выправили, ступицы облегчили на треть. Но самое главное… — барон благоговейно указал на верстак, где под стеклянным колпаком покоилась небольшая матовая плита из темного, чуть синеватого сплава, доставленная утром посыльным из лаборатории Ингрийских. — Этот каталитический сердечник… Готлиб пытался поцарапать его шведским алмазным резцом — резец раскрошился в пыль! А когда мы пустили через тестовую трубку каплю ключевой воды и подали малейший кинетический импульс… боги мои, приборы зашкалили! Распад на фракции произошел за сотую долю секунды! Газ чистейший, давление ровное, как пульс у гвардейца!

— Алмазы оставьте для перстней столичным кумушкам, Карл Федорович, — усмехнулся юноша, подходя к чертежному столу и опершись кулаками о столешницу. — В сплаве использовано метеоритное железо, прокованное при температуре, какую ваши печи не выдадут даже в судный день. Но железо само по себе мертво без замысла. Пора переходить от слесарных опытов к высокой архитектуре скорости.

Старый Готлиб поправил круглые очки на носу и с сомнением покачал седой головой:

— Архитектура, ваше сиятельство, вещь упрямая. Артиллерийское управление требует тягач. Чтобы тащил двенадцатидюймовую мортиру по осенней грязи, не вяз в колее и держал удар шрапнели. А господа из Дворянского собрания хотят комфорта: чтоб на прогулку в Царское Село выехать, как в карете, с бархатом, лакеями на запятках и мягким ходом. Как это совместить в одной концепции — ума не приложу.

— А совмещать и не нужно, почтенный Готлиб, — Захар взял со столика кусок рисовального угля и повернул к себе чистый лист кальки. В янтарных зрачках князя на долю секунды полыхнул отсвет бесчисленных миров, по дорогам которых некогда ступала его инфернальная суть. — Мы разделим наши усилия на два удара. Первый — железный кулак для военного ведомства. Второй — сокрушительная молния для столичного света, которая навсегда убьет моду на конные упряжки.

Княжич набросал первую уверенную линию, и уголь с сухим шорохом побежал по бумаге.

— Начнем с армии. Проект назовем «Ермак». Забудьте про деревянные спицы и открытые площадки, где расчет продувает всеми ветрами. Тягач должен быть монолитом.

Под рукой Захара оживал тяжелый трехосный исполин.

Приземистый силуэт, рубленый граненый капот из кованой броневой стали толщиной в полдюйма, установленный под углом для рикошета пуль. Вместо хрупких колес — сдвоенные цельнолитые катки на толстых резиновых бандажах из вулканизированного бразильского каучука, обутые в съемные стальные грунтозацепы.

— Привод — на все три оси через закрытые карданные валы, — пояснял Захар, чертя узлы передачи. — Никаких цепей в грязи! Планетарная коробка передач с тремя ступенями замедления: первая — чтоб выдернуть застрявшее осадное орудие из любого болота, вторая — маршевая, в пятнадцать верст в час по тракту. В кормовой части — механическая лебедка, запитанная прямо от маговодородного вала. Если машина сядет на брюхо, она сама вытянет себя на тросе за ближайшую вековую сосну.

Дризен склонился над рисунком, судорожно сглатывая слюну. Его инженерный ум моментально оценил безупречную, брутальную логику машины:

— Закрытая кабина… броневые щитки на окнах со смотровыми щелями из триплекса… Ваше сиятельство, да на такую платформу можно поставить не только мортиру на буксир, но и скорострельную картечницу Гатлинга прямо на крышу!

— И поставим, Карл Федорович, — подмигнул Захар. — Великий князь Михаил Николаевич при виде этого чудовища расплачется от умиления и подпишет заказ на полсотни штук прямо на полигоне. Но армия — это лишь казенный хлеб. А вот настоящее золото и власть над умами рождаются там, где правит чистая, безудержная страсть.

Княжич отбросил первый лист и придвинул к себе второй.

Взгляд юноши изменился. Исчезла суховатая командирская расчетливость; на смену ей пришел хищный, эстетствующий восторг демиурга, извлекающего из бездны памяти образ совершенного зверя из иного, далекого измерения, где раскаленный асфальт плавился под рев восьмицилиндровых моторов, а свобода измерялась милями в час.

— А теперь, господа, смотрите и учитесь, как выглядит настоящая скорость, — тихо, с бархатной хрипотцой произнес Захар.

Уголь взметнулся над бумагой, нанося стремительные, дерзкие штрихи.

Чертежники за спиной Дризена подались вперед, затаив дыхание. То, что рождалось на белом полотне, не имело ничего общего с чопорными викторианскими ландо или неуклюжими самодвижущимися коробками европейских механиков.

Это была застывшая в металле хищная грация.

Низкая, стелющаяся по земле посадка с широченной колеей заднего моста. Длинный, покатый вперед капот, увенчанный агрессивным воздухозаборником прямо по центру — подобием раскрытой пасти акулы, жадно заглатывающей воздух для смесеобразования. Две пары круглых хрустальных фар, глубоко утопленных в раструбы фальшрадиаторной решетки из вороненой стали, глядели с бумаги взглядом готового к броску демонического зверя.

Линия крыши плавной, покатой дугой — чистый, бескомпромиссный fastback — перетекала в мускулистые, раздутые задние крылья, под которыми прятались широкие колеса. Корма машины завершалась хищным изломом багажника со сдвоенными узкими полосами габаритных огней и двумя выведенными назад полированными трубами паровыброса.

— Боже праведный… — прошептал Готлиб, снимая очки и протирая глаза рукавом. — Что это?.. Это же не повозка… Это же наконечник копья!

— Это — «Барракуда», господа, — улыбнулся Захар, любуясь силуэтом легендарного масл-кара, переосмысленного в эстетике имперского стимпанка высшей пробы. — Морская щука. Хищник, который не просит дороги, а забирает ее силой.

— Но пропорции! — Дризен дрожащими пальцами очертил контур капота. — Зачем такой длинный нос, если наш маговодородный блок занимает не больше сундука?

— Воздух, Карл! — княжич постучал углем по чертежу. — На скорости в сорок верст воздух становится плотным, как вода. Он должен обтекать корпус, а не бить в плоскую стенку каретного кузова! В носовой части мы разместим скоростной теплообменник и турбинный нагнетатель, который погонит воздушный поток в камеру сгорания под напором встречного ветра. Чем быстрее летит машина — тем яростнее отдача водородного контура!

Захар подошел к верстаку, налил себе из жестяного кофейника дымящегося варева и сделал глоток, продолжая диктовать спецификацию:

— Никакого дешевого железа. Кузов выстучать вручную из тонкого стального листа и покрыть шестью слоями глубокого черного лака, чтобы в полировке отражались огни Невского проспекта. Решетку радиатора, окантовку фар и тяжелые бамперы отлить из оружейного никеля с зеркальной шлифовкой.

— А салон? — подал голос один из молодых чертежников, чьи глаза горели юношеским восторгом.

— Салон — для избранных, — усмехнулся князь. — Низкие анатомические кресла с боковой поддержкой, обтянутые тисненой сафьяновой кожей цвета бычьей крови. Приборная панель — полированный кап карельской березы. По центру — круглые циферблаты манометров и тахометра в массивных бронзовых гильзах. Рычаг коробки передач выточить из цельного куска слоновой кости в виде набалдашника кортика. Никаких лакеев, никакой прислуги. В этой машине хозяин правит сам. Двое мужчин или мужчина и прекрасная дама, готовая сорвать шляпку от ветра, бьющего в лицо.

В мастерской повисла звенящая, благоговейная тишина.

Немцы-механики, привыкшие к грубым штампам и тяжелым паровозным узлам, смотрели на эскиз так, словно перед ними приоткрылись врата в грядущий золотой век механики. Изобретение перестало быть ремеслом; оно стало искусством, перед которым падут на колени величайшие столицы мира.

— Сколько времени вам потребуется, чтобы собрать оба шасси? — Захар поставил чашку на край верстака и заглянул Дризену прямо в душу своим тяжелым, немигающим взглядом.

Штабс-капитан расправил плечи. Вся неуверенность и страх перед трибуналом окончательно сгорели в пламени новой цели:

— Армейский тягач соберем за три недели — металл есть, рама готова, узлы понятны. А «Барракуду»… — барон с благоговением коснулся чертежа хищного масл-кара. — Если мужики будут работать в две смены при керосиновых лампах, через месяц мы выкатим ее на брусчатку набережной. Лично выкую каждую панель кузова!

— Вот и славно, Карл Федорович, — Захар натянул лайковые перчатки и взял трость. — Деньги не жалейте. Если понадобятся лучшие краснодеревщики или кожевники с Охты — берите любых, Платон оплатит счета по первому требованию. И помните: этот чертеж не должен покидать пределов сейфа. Если хоть одна линия утечет за забор — виновный познакомится с дном Большой Невки раньше, чем успеет перекреститься.

— Головой ручаюсь, ваше сиятельство! — твердо ответил Дризен, вытягиваясь во фрунт.

Захар вышел на заснеженный заводской двор, где морозный балтийский ветер трепал полы его темно-серого редингота.

Княжич глубоко вдохнул воздух, пахнущий угольным дымом и близким триумфом.

Смертные инженеры проглотили наживку без остатка, уверовав в великую мечту из стали и пара. Они создадут его армию железных чудовищ своими руками, а он… он просто пожнет плоды, когда на весенних улицах Петербурга взревет первый маговодородный двигатель, разорвав тишину сонной империи яростным громом грядущей эпохи.

Подвальные своды родового дворца Ингрийских на Миллионной уходили глубоко в мерзлую невскую глину, помня еще времена первых петровских фортеций. Здесь, за коваными дверями толщиной в ладонь и метровой кладкой из замшелого дикого камня, царила абсолютная звукоизоляция, надежно укрывавшая тайны хозяина от вездесущих ушей столичного сыска и праздного любопытства прислуги.

Посреди просторного алхимического покоя жарко гудел исполинский тигель из графитового монолита. Обычный смертный огонь не дал бы и сотой доли той температуры, что бушевала в его чреве: Захар стоял перед горном в одном лишь фартуке из огнеупорной шкуры василиска, небрежно направляя в расплав тонкую, ослепительно-белую струю инфернального пламени прямо из кончиков пальцев.

Металл в тигле давно потерял твердость, превратившись в сияющую зеркальную жижу. Это был редчайший сплав тульской тигельной стали, уральской платины и метеоритного железа, найденного некогда на берегах Подкаменной Тунгуски. Но главное таинство заключалось не в металлургии, а в том, как древний архивариус бездны вплетал в раскаленную массу законы темного мироздания.

На полированном чугунном столе рядом с горном лежали чертежи морского исполина.

Масштаб каретного самохода для столичных франков был лишь забавой перед тем, что требовалось океанскому флоту. В судовых трюмах не было нужды экономить каждый дюйм, зато мощь требовалась циклопическая, способная ворочать пятилопастные бронзовые винты водоизмещением в десятки тысяч тонн.

Захар спроектировал судовую маговодородную турбину замкнутого цикла «Левиафан».

Суть механизма оставалась гениально простой и недосягаемой для академических умов: забортная соленая вода через донные кингстоны втягивалась прямо в проточный реактор. Там каталитические пластины расщепляли влагу на атомарные водород и кислород, горючая смесь с чудовищным давлением взрывалась в десяти концентрических камерах сгорания, раскручивая роторы турбины до шести тысяч оборотов в минуту, а отработанный чистый пар направлялся обратно в конденсаторы, образуя вечный кинетический круговорот. Кораблю с таким двигателем не требовались ни угольные ямы, ни дозаправка — пока под килем плескалась морская волна, судно обладало бесконечным запасом хода.

Но настоящий шедевр инженерной демонологии предназначался для носовой части полярных клиперов.

Арктика всегда манила Захарию своей первозданной, нетронутой дикостью. В высоких широтах, где полыхало северное сияние, геомагнитный купол планеты истончался, изливая в атмосферу колоссальные реки сырого эфира и пассивной полярной маны, которые смертные маги считали «мертвым холодом» и панически боялись.

Захар подошел к верстаку и взял в руки заготовку носового клина — полуторасаженную балку из вороненой стали, испещренную глубокими спиралевидными желобами.

Это был волновой резонансный расщепитель льда «Северный серп».

Установленный на форштевне корабля чуть ниже ватерлинии, артефакт не требовал внутреннего питания. Он работал по принципу демонической воронки, жадно улавливая рассеянную в ледяном воздухе пассивную ману и концентрируя ее на острие клина в узкий, вибрирующий луч высокочастотного эфирного распада.

Кораблю не нужно было наваливаться тяжелой броней на торосы и крошить их собственной массой: артефакт за сотню саженей впереди форштевня превращал вековой арктический пак в труху, мгновенно разрывая молекулярные связи в толще льда. Лед не таял от тепла, он просто осыпался в воду мелкой хрустальной пылью, освобождая чистую лазурную колею даже среди десятиметровых глетчеров Карского моря.

— Голландцы удавятся от счастья, когда увидят проход сквозь полярную ночь без единой царапины на бортах, — усмехнулся юноша в тишину подземелья, любуясь тем, как по желобам стали побежали первые голубоватые искры запущенного контура.

Однако создание великой машины было лишь половиной дела. Главная задача любого порождения преисподней заключалась в установлении абсолютной, железной, не знающей жалости монополии.

Захар отложил клин, подошел к малой наковальне и достал из кармана тонкую пластину из черного обсидиана, оправленную в резное метеоритное серебро. На поверхности камня не было механических клейм — лишь тончайшая клинопись древнего адского договора, скрепленная каплей собственной инфернальной крови князя.

Это было Сердце Контракта.

Артефакт высшего круга подчинения, привязанный напрямую к душевному естеству Закарии.

Каждый маговодородный блок — будь то крошечный мотор для дерзкой «Барракуды» или многотонная турбина океанского ледокола — получал такой незримый ошейник, наглухо запечатанный внутри чугунного кожуха.

Законы этого контракта не оставляли смертным инженерам ни единой лазейки.

Если пытливый казенный механик, шпион германского генштаба или британский дипломат осмеливался сорвать защитные пломбы и поднести к двигателю разводной ключ, зубило или диагностический магический щуп без ведома хозяина, артефакт расценивал это как вероломное нарушение конвенции.

Никаких предупреждающих щелчков или дыма: запитанный на инфернальную искру конденсатор мгновенно закорачивал цепь, порождая внутри агрегата локальный тепловой коллапс в три тысячи градусов. В долю секунды сложнейшие клапаны, турбинные лопатки и рунические катализаторы сплавлялись в абсолютно монолитный, бесформенный кусок шлака, попутно начисто выжигая сетчатку любопытному слесарю. Снять мерки, скопировать формулу сплава или восстановить геометрию чертежей становилось физически невозможно — на верстаке оставалась лишь дымящаяся радиоактивная болванка.

Тяжелый засов на кованой двери подвала скрипнул, и по крутым каменным ступеням спустился Платон Савельевич.

Аудитор, державший в руках пухлую кожаную конторскую книгу с золотыми уголками, поежился от подземного жара, поправил накрахмаленный воротничок и с глубоким поклоном замер у балюстрады:

— Ваше сиятельство, бумаги по отчуждению выборгских земель под новые доки консорциума готовы к высочайшему утверждению. Но в приемной творится форменное безумие. Прибыл господин обер-интендант Балтийского флота вице-адмирал Краббе, пьет третью рюмку коньяку и слезно молит допустить его к телу спасителя Отечества. Адмиралтейство в панике: после разрыва с Пруссией поставки угля из Силезии прекращены, а английские судовладельцы взвинтили фрахт на кардиффский антрацит вчетверо! Флот рискует застрять в гаванях к весенней кампании!

Захар щипцами извлек из тигля остывающее Сердце Контракта, бросил его в чан с ледяной водой, подняв густое облако шипящего пара, и повернулся к своему стряпчему с хищным блеском в янтарных глазах.

— Пусть адмирал допьет графин, Савельич. Ожидание делает казенных заказчиков сговорчивее институток. Взгляни-ка лучше сюда.

Княжич небрежно бросил на стол перед аудитором чертеж судовой турбины и малый запечатанный макет защитного автоклава.

Платон склонился над пергаментом, близоруко прищурился, и по мере того, как бывший чиновник вникал в пояснительные записки, его породистое, помолодевшее лицо вытягивалось от смеси восторга и первобытного бюрократического ужаса.

— Вода вместо угля… — одними губами прошептал барон фон Ольденборг, судорожно сжимая золотое перо. — Господи помилуй… Без топок? Без кочегарных команд в триста душ? Без закупки британского топлива? Да ведь это… это же хоронит всю угольную биржу Лондона одним росчерком пера!

— Именно, мой дорогой Платон, — Захар сбросил фартук, обнажая гладкий, мускулистый торс, и отер руки смоченным в лавандовой воде полотенцем. — Но самое сладостное в этом предприятии ты найдешь на обороте листа, в разделе гарантийных обязательств дома Ингрийских.

Платон перевернул страницу, пробежал глазами параграфы, составленные идеальным юридическим слогом, и вдруг хрипло, заливисто рассмеялся, хлопнув себя по колену:

— Ваше сиятельство… Да вы же истинный разбойник с большой дороги! Нет, куда там разбойникам — вы римский папа и великий инквизитор в одном флаконе! Полюбуйтесь, господа сенаторы: параграф четвертый гласит, что любое вмешательство постороннего инструмента в корпус силовой установки влечет за собой необратимую самоликвидацию изделия без права возмещения убытков!

— Чистая забота о безопасности экипажа, Савельич, — с невинным видом парировал Захар, накидывая на плечи шелковый халат. — Силы внутри дремлют колоссальные, стихийные. Разве можно подпускать к столь тонкой материи пьяных кронштадтских слесарей с кувалдами и зубилами? Упаси бог! Империя должна беречь своих матросиков.

— А параграф шестой? — Платон аж зажмурился от удовольствия, смакуя каждую строчку. — В случае выхода агрегата из строя ремонт силами заказчика признается тягчайшим нарушением казенной концессии! Ремонта нет как понятия! Извольте приобрести абсолютно новый двигатель по полной прейскурантной стоимости дома Ингрийских!

— И никак иначе, — княжич подошел к столику, налил себе и стряпчему по глотку темного ямайского рома и звонко чокнулся с бокалом барона. — Хочешь, чтобы твой броненосец рассекал волны, а торговый клипер пришел в Амстердам первым — будь любезен каждые шесть месяцев приводить корабль в сухие доки нашего синдиката на Выборгской стороне. Полное техническое освидетельствование исключительно нашими мастерами. Замена защитных рунических пломб — за отдельную полновесную золотую мзду. Нарушил график хотя бы на неделю? Двигатель плавно гасит кинетический импульс и превращается в чугунный памятник посреди океана, пока наш поверенный не повернет персональный ключ доступа.

Аудитор благоговейно покачал головой, осушив бокал до капли:

— Это гениально, Захар Натанович. Мы не просто продаем им железо. Мы продаем им само право на движение! Морское министерство сядет на эту цепь плотнее, чем дворовая собака на ошейник. Ни один адмирал не посмеет даже чихнуть в вашу сторону, зная, что одним щелчком пальцев вы можете остановить всю балтийскую эскадру на рейде Кронштадта!

— А голландцы? — Захар прищурился, глядя на пляшущие угли в остывающем тигле.

— Голландцы со вчерашнего дня сидят в гостинице «Англетер» на чемоданах и молятся на ваш портрет из «Северной пчелы», — ухмыльнулся Платон. — Ван Хоутен клянется уступить фактории на Суматре, лишь бы мы дали им право первыми поставить «Северный серп» на их арктические караваны. Они почуяли, что чай и шелк из Китая по нашему маршруту придут в Европу за две недели вместо четырех месяцев вокруг мыса Доброй Надежды. За такие барыши они согласятся на любое ТО, хоть трижды в месяц!

— Прекрасно, — Захар поднялся во весь рост, расправляя плечи. Адская энергия внутри него урчала сытым, довольным зверем, находя идеальный выход в созидании железных кандалов для целой цивилизации. — Вели Карлу подать мой темно-серый мундир флигель-адъютанта. Пойдем наверх, обрадуем господина вице-адмирала. Скажем старику, что дом Ингрийских готов спасти имперский флот от угольного голода исключительно из чувства беззаветного патриотизма и сыновней любви к матушке-России. А цену заломим такую, чтоб даже в Зимнем дворце паркет затрещал от зависти.

Оставив остывающий металл под надежной защитой гранитных сводов, князь преисподней легкой, упругой походкой направился к выходу, готовый сделать следующий безжалостный ход в своей великой шахматной партии.